Insolarance Cult

Илья Андреев перевёл краткое эссе Юджина Такера о традиционной японской поэзии смерти.

На Insolarance Cult вышел перевод статьи Аласдера Макинтайра «Notes from the Moral Wilderness». И это очень хорошие новости! Может показаться, что статья представляет лишь антикварный интерес: одна из реплик по поводу осмысления сталинизма в марксистской полемике в Британии 50-х гг. Казалось бы, какая здесь может быть связь с текущей ситуацией? Зачем нам сегодня читать это работу? Но, как сам Макинтайр замечал позднее: любые политические обсуждения носят локальный характер, но могут иметь при этом универсальную значимость. Проблематичный выбор, в котором Макинтайр находит марксизм, — между сталинистским детерминизмом и произвольной, оторванной от истории моральной сентенцией— не является исключительно марксистской проблемой. Мы находим себя в той же самой ситуации, когда морально не принимаем, например, политику проводимую под эгидой геополитических интересов. В той же ситуации мы оказываемся, когда наши представления о том, что человеку, наделённому властью, можно или должно делать, сталкиваются с «законами реальной политики». Мы либо рискуем стать слишком погружёнными в историю, реальные процессы, потеряв наше моральное чувство, либо рискуем слишком оторваться от реальности, поддавшись морализму. Таким образом, вопрос, с которым мы постоянно сталкиваемся, звучит так: есть ли способ морально потрогать траву? Макинтайр отвечает «да». Как? Читайте в статье

Жак Лакан — интеллектуал, который застал собственную популярность. К 1974-му году лакановское учение уже стало ярким событием в мире психоанализа, а поэтому его пригласили сделать доклад на тему «Лакановский феномен». Видимо, организаторы предполагали, что под предложенным ими названием должна скрываться некоторая «сумма» учения Лакана, однако он отнесся к этому названию как к вызову и подал «лакановский феномен» как череду эффектов, связанных с желанием. Евгения Савичева перевела тот доклад, а поэтому сегодня и мы можем познакомиться с эффектами лакановского феномена, как они были выражены речью самого Лакана.

Где за вином сойдутся люди достойные и образованные, там не увидишь ни флейтисток, ни танцовщиц, ни арфисток, — там общаются, довольствуясь самими собой, без этих пустяков и ребячеств, беседуя собственным голосом, по очереди говоря и слушая, и все это благопристойно, даже если и очень много пили они вина. Платон

Что почитать по этике из первоисточников? Часть 15. Первоисточники (базовый минимум): моральная философия. Существует бесчисленное множество действительно значимых первоисточников, посвященных моральной философии. Часть из них являются античной классикой, а другие — классикой XXI века (например, трехтомник Дерека Парфита или моральный экземпляризм Линды Загзебски). Чтобы не составлять список из 50+ позиций, я решил выбрать те работы, которые оказали наибольшее влияние на западную моральную мысль в целом. Это было непросто, но по личному преподавательскому опыту полагаю, что ознакомление с ними даст вам хорошее базовое понимание предмета. Минимальный список самых значимых и доступных первоисточников по моральной философии: 1. Платон - «Государство» (Книги I, II, IV) 2. Аристотель - «Никомахова этика» 3. Дэвид Юм - «Исследование о принципах морали» 4. Иммануил Кант - «Основоположение к метафизике нравов» 5. Джон Стюарт Милль - «Утилитаризм» 6. Фридрих Ницше - «К генеалогии морали» ⏺Если вам понравится античная мысль, то я бы советовал добавить к изучению "Горгий" и "Евтифрон" Платона, а также этические работы Эпикура, Эпиктета, Сенеки и Цицерона. ⏺Если вам близка христианская философия, то вам, безусловно, стоит ознакомиться с Августином, Фомой Аквинским, Абеляром и Оккамом. ⏺Канта можно дополнить его «Лекциями по этике», Милля — работой «О свободе», Юма — эссе «О первоначальном договоре», а Ницше — трактатом «По ту сторону добра и зла». ⏺Моральная философия XX и XXI веков богата и многообразна, но я бы посоветовал обратить внимание на этические работы Дерека Парфита, Филиппы Фут, Элизабет Энском и Джорджа Эдварда Мура. Что вы получите, изучив эти шесть первоисточников? Хотелось бы сказать «понимание того, как прожить хорошую жизнь», но это было бы слишком большим стандартом 🐺 ⏺Платон и Аристотель позволят вам понять дискурс этики добродетелей и моральную проблематику в целом. Юм и Ницше покажут этику с совершенно неочевидной, но предельно важной стороны - со стороны аффектов и истории. Кант и Милль погрузят вас в традиции деонтологии и утилитаризма, которые дискутируют и по сей день. Несколько советов: ⏺Читать работы стоит в их хронологическом порядке, так как при чтении вы заметите важные ссылки и сноски. Так, к примеру, Милль ссылается на Канта и Аристотеля, а Аристотель на Платона. ⏺Советую не только погружаться в суть конкретной работы изолировано, но и проводить герменевтическую и сравнительную работу. Например, посмотрите, как термины "добродетель" и "благо" используют Платон, Аристотель, Кант и Милль, и подумайте над тем, что общего и различного в их словоупотреблениях. ⏺Помните, что каждая из представленных работ исследует вопрос о том, как нам стоит жить, действовать и мыслить. Поэтому не бойтесь применять эти этические концепции в своей жизни (кроме 🥲 - его бойтесь). Например, можно провести эксперимент на самом себе и после изучения этики Милля или Аристотеля пожить в согласии с их моральными взглядами одну или две недели. ⏺Если же вы решите как-то просуммировать прочитанное вами, то смело берите «После добродетели» и «Краткая история этики» Аласдера Макинтайра. P.S. Могу попробовать собрать значимые этические первоисточники ХХ и XXI веков. Если вам это интересно, то ставьте реакты 🐺 #что_почитать

Сталинисты верят, что история развивается по объективным законам, а всё, что относится к будущему, является прогрессивным и правильным. Ввиду этого роль индивида и его моральные суждения предопределены исторической ситуацией. Замечая, к каким средствам достижения своих целей приводит такой взгляд на мир, многие люди занимают позицию морального критика сталинизма. Опираясь на личные принципы, они указывают, что какими-то вещами нельзя поступаться ни при каких обстоятельствах. Антон Краснов перевёл известную статью Аласдера Макинтайра, в которой отец современной этики добродетели показывает ошибочность обеих позиций, предлагая видеть исток морали в человеческой природе, не придумывая ценности, а обнаруживая их в солидарности с другими.

Ещё одна характерная черта нынешней эпохи — культ ностальгии и романтизация прошлого, что представляется социальной и психологической защитой перед полной неопределенностью будущего. Поп-культура активно эксплуатирует образы 80-х, 90-х и более ранние времена в сериалах, модной одежде и вечеринках. Зигмунт Бауман в книге «Ретротопия» пишет, что ХХ век начался с футуристической утопии и закончился ностальгией. Отказ от надежды на лучшее и не вызывающее доверия будущее обернулся культом стабильного и утешающего прошлого. Эти романтические фантазии с характерным для них слоганом «раньше было лучше» формируют ретротопическое мироощущение, в котором хорошо всегда там, где нас нет, а идеальным временем предстаёт прошлое. Такой ход мысли явно напоминает идею регрессии в психоаналитической теории: сталкиваясь с травмирующей реальностью, мы ищем простые средства удовлетворения и самоуспокоения, что были доступны нам на ранних стадиях развития. При этом речь идёт не только о простых практиках (в духе анорексии, заедания стресса, оральных «затычек» вроде сигареты, вейпа или бутылки), но и о культурной возможности фантазировать «прошлое, в котором удовольствие было доступно» (как, например, курильщики ностальгируют по 40-50 гг., в которых не жили, но это та эпоха, когда курить можно было везде — от личного офиса до салона самолёта). В близком ключе размышляет Марк Фишер, описывая характерную черту капиталистического реализма как «медленную отмену будущего». В нём общее состояние таково, что «жизнь как бы продолжается, но время остановилось». Модные тренды и инновации стремятся опровергнуть эти мрачные пророчества критически настроенных теоретиков культуры и общества, однако очередной новый альбом Royksopp поразительно похож на два предыдущих, а ежегодно появляющийся новый iPhone привычен и не так сильно отличается от старого. Из статьи «Стигмы времени и культура суеты».

Люблянская школа психоанализа кажется скорее неким исключительным случаем, чем правилом. Ни глобализация и появление новых университетов по всему миру, ни высокий уровень английского (ставшего международным языком академического сообщества) во многих странах, ни даже развитие интернета, не создали мало-мальски ощутимого списка национальных или локальных философских школ с широким признанием. Их по сути просто нет в период 1990-2010-х годов. Отдельные случаи признания групп, сложившихся вокруг автора, кафедры или журнала, почти всегда включают в себя прямую преемственную связь и строгую ориентацию на узкую проблематику и такой же узкий круг признающих. Так существует финская философская школа, тесно связанная с Хельсинским университетом и журналом Acta Philosophica Fennica. Однако она практически неизвестна за рамками англоязычной аналитической философии, да ещё и только в области, касающейся вопросов логики, математики и философии науки. Вероятно, потому что внутри школы явно ощутима строгая линия преемственности, идущая от Витгенштейна и кембриджских философов (от фон Вригта к Хинтикке, а от него к современным авторам, например, Нийнилуото). В России её всё-таки немного знают, но из-за высокой популярности аналитической традиции и философии науки, хотя переводов крайне мало. Нет даже никакого термина в отечественной традиции для этих мыслителей, хотя есть и своя проблематика, и свои первые лица. Что особенно иронично, так это то, что в XIX веке в Европе была известна «финская школа» (например, Юхан Снельман), о которой сегодня помнят лишь узкие специалисты по истории философии. За исключением отдельных громких имён мы ничего не знаем ни о философии Бразилии (где около сотни только университетов) и Латинской Америки в целом, ни о школах Китая с Гонконгом, Южной Кореи, Японии, причем в последней более 600 университетов и в каждом на первом-втором курсе есть философия. По какой-то причине не возникают школы ни в Канаде (вокруг Яна Хакинга, Чарльза Тейлора или Брайна Массуми), ни в Польше (хотя господдержка всего национального там очень ощутима). И похоже, что в современных условиях подобная интеллектуальная атомизация более привычна, чем школа, да ещё и с 40-летней историей. В этом плане действительно обращает на себя внимание то, что в Любляне произошло совпадение целого ряда необязательных факторов. Во-первых, изоляция на раннем этапе формирования, которая способствовала изучению языков, но при этом несколько ограничивала в контактах и текстах (для югославской Словении основным «каналом» стала Франция). Во-вторых, сохранение территориальной привязки – по каким-то причинам крупные фигуры школы не сменили Любляну на англоязычные университеты, предпочитая редкие «набеги» в форме лекций и конференций по всему миру. В-третьих, феномен Славоя Жижека, который оказался мыслителем крайне удобным для медиа, в отличие от тех, кто с трудом способен выйти за рамки академических форматов. Из статьи «Люблянская школа психоанализа».

Не будет преувеличением сказать, что интенсивность конституирует главный элемент теории индивидуации Симондона. Интенсивность производит режим распространения [a mode of propagation] со скоростью и нелинейным ускорением. Симондон называет эту форму распространения трансдукцией. Концепт индивидуации Симондона направлен ​​на примирение становления и бытия, что позволяет использовать новый способ философствования, который позволяет понять современное в науке и технике. Симондон начинает с индивидуации, а не с индивидов, поскольку индивид никогда не стабилен, он скорее метастабилен, то есть он находится в постоянном процессе индивидуации. В сочетании с понятием до-индивидуального — потенциала, который не может быть исчерпан индивидуацией — новый цикл индивидуации генерируется постоянно без окончательной стабилизации. Теория индивидуации Симондона пытается ниспровергнуть аристотелевский гилеморфизм, который рассматривает форму (morphè) и материю (hylè) как интуитивную модель постижения бытия. Причина в том, что такой гилеморфизм не может примирить бытие и становление и, следовательно, противопоставляет становление бытию. Стратегия Симондона, как показано на первых страницах «L’Individuation à la lumière des notions de forme et d’information», в том, чтобы противопоставить изложнице [mould] (то, что придает форму) концепцию модуляции; в то время как изложница является фиксированным концептом, который отпечатывает заданную форму на бесформенной материи, процесс модуляции функционирует через процесс динамического взаимодействия между различными акторами, которые являются носителями информации. Симондон приводит пример изготовления кирпича: гилеморфное мышление рассматривает глину как деформированную и сформированную изложницей (то есть изложница является формой, а глина — материей); модулирующее мышление рассматривает изготовление кирпича как операциональное действие, являющееся результатом взаимодействия различных действующих лиц: ограничений изложницы, ингредиентов глины, рук рабочего, влажности глины, температуры и т. д. В таком случае изготовление кирпича скорее задумано как модуляция информации. Индивидуация детерминируется внутренней динамикой внутри индивида и различными связями с его окружением. Примером, на который Симондон часто ссылается для объяснения своей теории индивидуации, является кристаллизация перенасыщенного раствора. Перенасыщенный раствор — это раствор, в котором количество растворенного материала превышает нормальное, которое может поддерживать растворитель. Рассмотрим перенасыщенный раствор хлорида натрия (соли): когда раствору сообщается небольшое количество энергии (например, тепла), начинается процесс кристаллизации, в котором энергия и информация распространяются трансдуктивно, а образовавшаяся затравка кристаллов также выделяют тепло, ускоряя процесс. Симондон использует кристаллизацию как парадигму для создания аналогии между индивидуацией физического сущего, живого и психического сущего, которая служит общей моделью индивидуации. Хотя эта аналогия и стоит под вопросом, она выступает в качестве фундаментального изображения индивидуации. Из статьи «Юк Хуэй и Луи Морель. Политика интенсивности: о некоторых аспектах ускорения у Симондона и Делёза».

Вместе с новыми технологиями люди открывают и новые формы одиночества. Восторг от возможностей интернет-общения соседствует с разочарованием и ощущением отчуждения в социальных сетях. В своей статье Михаил Федорченко рассуждает о цифровой меланхолии — о разнице в том, как она отражается в музыке Radiohead и Massive Attack, «Экспериментах Лейн» и творчестве Yeule.

Философия — это априорная дисциплина. Прямо как математика. По крайней мере, в основе философии лежит априорная методология. И этот факт двойственен. С одной стороны, априорность их занятия избавляет философов от утомительных часов в лаборатории или в поле, от необходимости изучать методы сбора данных, статистические методы, географию, историю, иностранные языки …, эмпирическую науку, так что у них остается много времени для оттачивания своих философских навыков. С другой стороны, как часто замечается, из чего угодно можно сделать философию, и это далеко не всегда благословение. Рассмотрим истины шахмат в качестве парадигмы априорных истин. Существует эмпирический факт — люди играют в шахматы. Существует множество других связанных эмпирических фактов: в шахматы играют на протяжении веков, для этого часто используют изящно вырезанные фигуры на инкрустированных досках и так далее. Знание этих эмпирических фактов не играет незаменимой роли в выявлении априорных истин о шахматах, которые также существуют в немалом количестве. Правила игры — это все, что вам нужно знать. Существует ровно 20 разрешенных начальных ходов за белых (16 ходов пешками и 4 хода конем); король и один слон не могут поставить мат, как король с одним конем и так далее. Доказательство того, что возможно, а что нет, в рамках правил шахмат — сложная задача. В ней могут быть допущены ошибки, которые потом тиражируются. Например, несколько лет назад компьютерная шахматная программа обнаружила гарантированный выигрыш посредством матовой сети, состоящей из более чем 200 ходов без взятия. Это опровергло давнюю «теорему» шахмат и вынудило изменить правила игры. Раньше 50 ходов без взятия любой из сторон означали ничью (пат), но поскольку эта длинная матовая сеть несомненна и ведет к выигрышу, неразумно сохранять правило пятидесяти ходов (до того, как компьютеры начали играть в шахматы, никто не представлял, что может существовать гарантированный выигрыш подобной длины). Некоторые философские исследовательские проекты (или, говоря более литературно, проблематики) довольно похожи на выявление истин шахмат. Предполагается некий набор взаимно согласованных и редко пересматриваемых правил, а после выводятся, формулируются, обсуждаются, уточняются следствия этих правил. Но некоторые философские исследовательские проекты больше похожи на выявление истин «шмахмат». Шмахматы — это те же шахматы, но с той разницей, что король может ходить на два поля в любом направлении, а не на одно. Я только что их изобрел — хотя, без сомнения, другие глубоко их исследовали, чтобы понять, стоит ли в них играть. Вероятно, не стоит. Вероятно, шмахматы называют ещё и другими именами. Я не стал утруждать себя исследованием этих вопросов, потому что, хотя на них есть правдоподобные ответы, они просто не стоят моего времени и энергии, чтобы их обнаружить. Априорных истин шмахмат ровно столько же, сколько и априорных истин шахмат (бесконечное множество). И обнаруживаются они с таким же трудом. Значит, если бы люди действительно занялись исследованием истин шмахмат, то они бы допускали ошибки, которые нужно было бы исправлять. Всё это открывает целую новую область априорного исследования — шмахматные истины высшего порядка, такие как: 1. Доказательство Джонса (1989) о том, что p является истиной шмахмат, ошибочно: он упускает из виду следующую возможность… 2. Утверждение Смита (2002) о том, что доказательство Джонса (1989) ошибочно, предполагает истинность леммы Брауна (1975), которая недавно была оспорена Гарфинклем (2002)… Фактически, в этой коллективной деятельности по выявлению шмахматных истин высшего порядка можно проявить значительную гениальность. Но тут же вспоминается афоризм Дональда Хебба: «Если дело не стоит того, чтобы его делать, то не стоит делать его хорошо». Из статьи «Дэниел Деннет. Шмахматные истины высшего порядка».

Что такое неоромантизм и где его искать сегодня? Ник Ланд – творец безумия и абсурда, подобный темным романтикам? Почему искусство никогда не станет до конца современным? Как японская культура повлияла на европейскую живопись и анимацию, создав особый вид непонятного искусства? Об этом и многом другом говорим с Олегом Деррундой. https://youtu.be/vZejv5xorgY?si=7_2jrp9wy0RZ7lXh

После нескольких десятилетий постмодернизма, French Theory и «социального конструирования реальности» мы столкнулись с изобилием «реализмов», предположительно призванных пробудить нас от догматического сна и вновь ввести в моду метафизику, конец которой был провозглашён практически всеми философскими течениями — начиная с того самого постмодернизма — вот уже полвека назад. Упомянутое засилье новых реализмов — международное явление. Существует «спекулятивный реализм» французского философа Квентина Мейясу, получившего народный титул «авангарда» сегодняшнего материалистического реализма — передового мыслителя, который вдохновил целую школу англоговорящих мыслителей, в число которых входят Рэй Брассье, Грэм Харман, Иен Гамильтон Грант. Кроме того, можно вспомнить le Manifesto del Nuovo Realismo под авторством Морицио Феррариса, чье влияние простирается далеко за пределы итальянского полуострова, «новый реализм» немецкого философа Маркуса Габриеля, провозглашающего, что существует всё кроме мира, или «реалистскую интерпретацию научной» деятельности Бруно Латура (хотя считалось, что в своём прошлом воплощении он был конструктивистом). Сюда же следует добавить «вещный» реализм Тристана Гарсии, «онтикологию» Леви Брайанта, «вибрирующий реализм» Джейн Беннетт, «транзитный» реализм Джона Капуто, «делёзовский» реализм Манюэля Деланда, не говоря о неутомимом Славое Жижеке, отстаивающем свой материализм, и прочих молодых поэтах. Ряд прочих авторов также провозглашает себя реалистами, хотя и не принимая тот метафизический скачок, который произвели вышеперечисленные персоналии. В их число входят Кора Даймонд с её духом «реализма», Сара Ложье, продвигающая «обыденный реализм» и Жослин Бенуа с его «контекстуальным» реализмом. Таким образом, объявляется эпоха «realist turn», который какое-то время назад затмил все прочие философские «повороты», в результате чего мы столкнулись с умножением числа доктрин, чьи авторы куда больше озадачены их именованием («объектно-ориентированная философия», «трансцендентальный материализм», «трансцендентальная онтология», «трансцендентальный нигилизм»), нежели их построением. Каждый из них имеет свою собственную систему. Эта молниеносно распространившаяся волна реализмов уже нашла своих увлечённых комментаторов, ключевые тексты, интернет-блоги, журналы, коллоквиумы, научные сборники, конференции на Youtube и т.д. Некоторые из этих авторов громогласно приветствуются в прессе как «вундеркинды»: «немецкое дарование», «наиболее заметная фигура на мировом философском ландшафте», «метеор, рассекающий философские небеса» и т.д. Существует по меньшей мере одна вещь, которой не лишены все упомянутые новые реалисты, — вкус к публичности. Из статьи «Паскаль Анжель. Китч-реализм».

Сартр говорил в «Бытии и ничто», что самым пугающим началом любви является взгляд. Косвенным образом его цитирует Бибихин: «Отведение глаз, у животных, от взгляда человека толкуется как их страх перед человеком; отчасти верно, потому что глядение в глаза означало бы желание напасть, чего животные хотят редко в отношении и человека, и себе подобных: драка чаще превращается в церемонию, display. <…> Брачная церемония часто начинается дракой» и современный популярный мем («Как тебя ведать? Как ведать? Не надо меня ведать»). Возможность быть узнанным пугает, пугает и то, что ты останешься неузнанным — для других и самого себя. Предельная самоненависть потому — это образ вампира, который не видит себя в зеркале и вообще не имеет отражения. Предельное знание себя, которое переход в незнание — это образ Нарцисса, что постоянно на себя смотрит. Из статьи «Подгорная проповедь».

Конечно, я знаю многие вещи, но малозначительные. Сократ

Кому придёт в голову беспокоиться об истинности сказанного, если с куда большей надёжностью собственными словами можно зарабатывать социальный капитал? Раз так, то вот небольшой урок о том, как из разумных высказываний делать идеологические мантры. Для начала взглянем на три тезиса, которые заведомо не являются бредовыми и даже могут быть обоснованы: (1)  Женщины в среднем лучше, чем мужчины, понимают, какие стандарты красоты навязываются женщинам. (2) Более вероятно, что рабочий лучше предпринимателя знает о проблемах соискателей при трудоустройстве. (3) Учёным обычно виднее, что такое наука. Все три высказывания разделяют общую структуру: более вероятно, что человек, принадлежащий к группе Х, эпистемически превосходит в вопросах, связанных с Х, тех, кто к группе не принадлежит. Сама же эта структура представляет гипотезу, основанную на здравом смысле. Как следствие, проверяемой является и гипотеза в целом, и её спецификации. Иначе говоря, мы можем узнать, с одной стороны, разумно ли от представителей группы ожидать лучшего понимания или знания вещей, с ней связанных, с другой же, применимо ли это общее правило к некоторой конкретной группе. Причём из одного не следует другое. Например, может оказаться, что принадлежность к группе в среднем не даёт эпистемического превосходства, но вот именно учёные всё-таки обычно лучше понимают, чем занимаются, по сравнению со сторонними людьми. Что важно, концептуальная состоятельность всех трёх высказываний и стоящей за ними гипотезы позволяет оперировать ими как здравыми способами что-то объяснить даже при отсутствии (в доступе или вообще) данных, говорящих за или против таких утверждений. Но как же обратить эти скучные фразы в знаки идеологической верности, показывающие, что в борьбе за правое дело истина окажется меньшей из жертв? Всё просто – нужно добавить немного модальной магии и эпистемического шовинизма. В итоге получаем следующие тезисы: (1) Женщины лучше мужчин понимают, какие стандарты красоты навязываются женщинам. (2) Рабочие лучше предпринимателей знают о проблемах соискателей при трудоустройстве. (3) Учёным виднее, что такое наука. Форма меняется несильно, но на уровне структуры происходит радикальный сдвиг, поскольку во всех случаях полагается, что представители группы Х с необходимостью обладают эпистемическим превосходством во всём, что связано с Х. В общем виде эта гипотеза является ложной, поскольку опровергается любым единичным контрпримером, коих в нашем мире множество. Что примечательно, хотя и не с необходимостью, но в качестве контингентного факта, может так оказаться, что представители некоторой группы всё-таки могут понимать что-то лучше тех, кто к ним не принадлежит. Правда, это всё ещё нужно доказывать, а единичный контрпример всё ещё будет опровержением. Что характерно, если эпистемический шовинизм откинуть, то единичный контрпример ничего не опровергнет. Кроме того, от высказывания второго типа можно более-менее ненавязчиво перейти к высказыванию первого, заявив, что собеседник просто не понял, что так в естественном языке выражают статистические обобщения. Получится даже своего рода коммуникативный вин-вин – свои поймут намёк, а чужим лишь покажется, что вы свистели для собак. Поскольку вполне очевидно, что утверждающий нечто подобное, мягко скажем, явно преувеличивает, то озвучивание подобных высказываний – это отличный способ демонстрации лояльности определённой группе или даже системе воззрений. Вне зависимости от того, о чём именно пробуют говорить такие ораторы, в конце концов высказывают они примерно одинаковую мысль – к чему осторожность в суждениях о достоинствах группы, если ты сам лично хочешь к ней принадлежать?