Книжный Уикенд

Карина Шаинян «Саспыга» Процентов до 80 книги я была уверена, что напишу отрицательный отзыв с тотальным непониманием происходящего и смелым заявлением, что мои догадки оказались куда интереснее тех, что приготовил автор. Но оставшиеся 20% я дослушала в отпуске на Алтае. А Алтай — как раз место, где происходят все события. Бегло упомяну, что «Саспыга» — довольно-таки «быстрый» роман с претензией на мистику и русскую хтонь. Катализатором повествования служит исчезновение туристки Аси, которая непонятно зачем решила отстать от группы. Поисковый отряд за ней отчего-то не снаряжается, а на поиски отправляется совсем уж странный выбор в лице повара Кати. Очень скоро Катя понимает, что незадачливая путешественница не просто заплутала, а спланировала свой побег. Вперемешку с поисками, воссоединением и якобы обратным пути назад Кате мерещится совсем уж чертовщина: привкус крови, замутнённые воспоминания – и все они вокруг таинственного мифического персонажа Саспыги. Девушки бредут неизвестно куда, попадают между миром мёртвых и живых. И сходу даже обласканный большим знанием читатель не отличит, где первый, а где второй из миров. Звучит вкусно, но история меня не тронула ровно до тех минут, когда её конец я дослушивала на берегу Катуни. Внезапно банальные вещи, лейтмотив всей книги — «оставьте природу в первозданном виде», — начали очень остро отзываться. Добавьте к этому знакомство с местными жителями, где каждый, представляясь, называл своё имя — всегда явление природы, род и тотемное животное. Так я познакомилась с Джаланом («Поле»), чьё родовое тотемное животное — собака. Было ещё множество знакомств, но все они оборачивались строгим напутствием: «Ничего не трогать, не срывать растения, не уносить камни». Местные пугали нарушителей бедами, а прагматичный директор музея петроглифов просто сказал: «Если каждый по камню заберёт, что же тогда останется от Алтая?» И внезапно, уже на самых последних мгновениях книги, у меня всплыли в голове его слова, и картинка сложилась. За внешней отполированностью, быстрым развитием событий и переживаниями за героев стоит большее. Аккуратные, почти незаметные вставки от автора, отстранённо наблюдающего за возрастающим интересом к региону, за толпой туристов, лазающих по древним сакральным местам, за тем желанием придать туристический лоск тому, что должно оставаться нетронутым. И в конечном счёте оказалось, что «Саспыга» здесь не просто единственный вымышленный мифологический образ в книге, а сам Алтай, который не прочь показать себя, но очень просит оставить «всё как есть».

Бахтияр Али «Последнее гранатовое дерево» Мне кажется, эту историю вполне могла бы рассказать сама Шахерезада, если бы оказалась в нашем времени. Так и представляю, как, прокачав уверенность, софт-скиллы и ужаснувшись XX–XXI векам, она рассказывает падишаху историю вечного конфликта. Говорит она о Музафаре, проведшем двадцать один год в заключении и после освобождения желающем найти сына. Говорит о самом этом сыне, вернее, о том, что на самом деле их трое, и так и непонятно, который из них родной Музафару. Говорит о двух сёстрах, которые решили никогда не выходить замуж и чтить память о названом брате. Говорит и о творящем «малое добро» Икраме. Описывает грандиозный, разросшийся до размеров небольшого города восточный базар, жгучую пустыню, стеклянный дом, где живёт человек со стеклянным сердцем, больницу с «детьми огня» и, конечно, то самое гранатовое дерево — последнее в мире. В какой-то момент её рассказ будет мистическим и почти сказочным, таким, что падишах расслабится и выдохнет: такого не было и быть не могло. Но спустя всего пару минут его накроет новая волна слов и осознание того, что происходящее лишь слегка смягчили, а за всеми красивыми, плавными, громоздкими фразами прячется ужасающая реальность с тысячами искалеченных судеб. И через этот тягучий поток слов Бахтияр Али доносит до читателя историю Ирака, рассказывает о днях после свержения Хусейна и о курдском конфликте. Далёкие и почти неосязаемые события здесь обретают человеческое измерение — через разрушенные города и поломанные судьбы. Магический реализм здесь необычный. Будто бы Али начинает пользоваться его приёмами, местами даже выстраивает целые главы в этой стилистике, но затем резко обрывает повествование и переходит к отрывистым, почти документальным фразам. Из-за этого не покидает ощущение, что рассказчик и сам не всегда способен провести грань между тем, о чём можно говорить прямо, а что всё же лучше оставить за полупрозрачной завесой сказки. И, наверное, именно так и должны рассказываться самые страшные истории. Не напрямую, а через сказку. Потому что иначе их сложно выдержать.

Если ваша лента в последнее время напоминает хронику конца света, есть предложение получше ее просмотра. Мы собрались в папку книжных блогеров — людей, которые каким-то образом продолжают регулярно рассказывать о книгах, несмотря на все ограничения и желание ТГ прилечь и подумать о вечном. Пусть сегодня в вашей ленте будет чуть меньше тревожных заголовков и чуть больше хороших книг.

Федерико Феллини «Делать фильм» Когда читаешь воспоминания режиссёров, всегда есть соблазн искать объяснения их фильмам. Почему снял именно так? Откуда взялся тот или иной образ? Что было на самом деле, а что придумано? С Феллини этот номер не проходит. Он и сам не всегда отличал воспоминания от фантазии, а порой, кажется, и вовсе не видел между ними разницы. Поэтому вместо обычного рассказа о книге я лучше поделюсь тем, каким человеком мне запомнился Феллини. 1. Человеком, который больше всего на свете любил рассказывать Историю. Именно так — с большой буквы. Реальность для него была отправной точкой. Собственные воспоминания он беззастенчиво перепридумывал, добавлял детали, менял акценты. Так, после выхода «Амаркорда» жители родного Римини ещё долго пытались понять, что действительно происходило в их городе, а что существовало исключительно в голове Феллини. 2. Поразительно бестактным человеком. И, как ни странно, именно это делало его невероятно обаятельным рассказчиком. Он мог совершенно серьёзно рассуждать, что каждому актёру неплохо бы иметь в лице что-то клоунское. А через несколько страниц — назвать имя своей первой любви и тут же с искренней нежностью вспомнить, как она маршировала в составе детской фашистской организации «Маленькие итальянки». 3. Человеком, бесконечно влюблённым в античный мир. Всё началось ещё в школе, когда «Илиада» и «Одиссея» перестали быть просто обязательным чтением. Вместе с друзьями они распределяли роли греческих героев и разыгрывали целые сцены. Феллини, кстати, достался Одиссей. И почему-то кажется, что иначе быть просто не могло. 4. Человеком, который жил внутри своих фильмов задолго до их появления. Он мог месяцами вынашивать замысел и искренне раздражался, если окружающие не понимали его с полуслова. Больше всего доставалось Джульетте Мазине, его музе. В какой-то момент он почти с отчаянием признаётся: «Иногда мне так и хочется ей сказать… Ты ведь родилась в этой истории раньше всех, а до сих пор не можешь слиться с образом…» В итоге у меня остались очень смешанные чувства. Будто бы мне действительно удалось несколько часов поговорить с человеком, чьими фильмами я восхищаюсь. Но неожиданно оказалось, что режиссёр Феллини нравится мне гораздо больше, чем Феллини-человек. И, наверное, это тоже вполне нормально.

Жорж Перек «Жизнь. Способ употребления» Любите ли вы слушать истории? Не одну большую, а десятки маленьких. Когда знакомый вдруг вспоминает детство, кто-то за соседним столиком рассказывает семейную легенду, пожилая женщина в автобусе неожиданно делится историей своей первой любви, а потом оказывается, что все эти люди каким-то странным образом существуют рядом друг с другом. Мне кажется, именно об этом и написал Перек. «Жизнь. Способ употребления» — роман, который легче всего представить огромным макетом дома, у которого внезапно исчезли стены. Перед нами комнаты, лестницы, кухни, гостиные. В одной квартире кто-то собирает пазлы, в другой археолог годами изучает древности, этажом выше о чем-то спорят, а где-то совсем рядом хранится тайна. Главный герой здесь — сам дом. А люди лишь ненадолго выходят на авансцену, чтобы рассказать свой кусочек истории и снова раствориться в стенах. Самое удивительное: автор совершенно не собирается облегчать жизнь читателю. Он не знакомит постепенно, не выстраивает удобную иерархию персонажей и не предупреждает, что окажется важным позже. Наоборот — буквально с первых страниц бросает в этот муравейник и предлагает самостоятельно решить, как существовать внутри него. Можно честно пытаться запоминать всех героев. Можно читать роман как сборник отдельных историй, возвращаясь к одному персонажу через указатель. А можно вообще открыть список историй в конце книги и выбирать наугад — как в «Тысяче и одну ночи», переходя от одной к другой. И, как ни странно, любой из этих способов окажется правильным. Наверное, именно поэтому после книги остаётся очень необычное чувство. Не желание скорее закрыть последнюю страницу, а наоборот — снова открыть роман. Вернуться в дом. Заглянуть в квартиру, мимо которой уже проходил. Перечитать историю человека, которого сначала почти не заметил.

Прочитала «Жизнь способ употребления» Перека и пока совсем не понимаю, как о ней вам рассказать. Поэтому расскажу о том, что читаю прямо сейчас. «Делать фильм» Феллини был припомнен и взят с полки после просмотра «Сладкой жизни». После первых же страниц и многочисленных отсылок я достала Юнга, а пока копалась на полках, вспомнила, что у меня же ещё и сборник Тонино Гуэрры есть. А там как раз «Амаркорд», и по нему у Феллини тоже снят фильм. Таким образом, лёгким движением руки и благодаря своей странной логике я теперь читаю аж четыре книги. 💙 Вы еще не спросили, а я сразу скажу: четвертая книга — биография Клеопатры. Её пока отложила, так как там дело уже укусом змеи вовсю попахивает, а мне что-то жаль расставаться. Делитесь, что читаете и отдельно напишите те, кто тоже чахнет над несколькими томами сразу - нужна поддержка коммьюнити 😆

Жорж Перек «Вещи» В подзаголовке указано, что «Вещи» — одна из историй шестидесятых годов. Но, по правде говоря, кажется, что её можно отнести к любому десятилетию. Будто бы история Жерома и Сильвии, когда «не знаем, что будет дальше, но знаем, чего хотим», вполне укладывается в любую эпоху и даже подходит каждому из нас. У Перека извечная проблема невозможности приложить себя ко взрослой жизни, когда то, что напридумывал себе в университете, никак не укладывается в то, что ожидает в реальности. Его герои буйные, взрывные, бросают учёбу и протестуют против всего мира лишь для того, чтобы оказаться в крошечной квартире, запертыми друг с другом, да ещё и с сомнительной работой социологов. Даже нет — интервьюеров с призрачным потенциалом однажды чего-то достичь в рекламном агентстве. Разумеется, Жером и Сильвия считают всё происходящее временным и продолжают надеяться на неожиданное чудо в виде то ли наследства, то ли внезапно открывшегося дара у кого-нибудь из них. Разумеется, ничего из этого не происходит. И, разумеется, их ждёт последнее трепыхание. Последняя попытка выскочить из круга приличной взрослой жизни. Получится или нет — узнаете, если прочтёте. Что интересно: всё, что я рассказала выше, в контексте книги совершенно неважно. Перек не исследует отдельно взятых героев. Он размышляет над тем, за чем они так отчаянно гонятся. И это даже не деньги, как нагло врёт аннотация. Это вещи. Те самые ненужные, модные, которыми отчаянно хотят обладать Жером и Сильвия. Иронично, что все их мечтания связаны с чем-то английским: одеждой, посудой и вершиной бытового благополучия — диваном «Честерфилд». Здесь мы легко можем провести параллель с тем, как сами отчаянно мечтаем заполучить тот самый французский шик, выраженный в миллионах штампов. Ещё более забавно, что все эти якобы необходимые героям вещи навязаны рекламой — тем самым поприщем, от которого оба так старательно бегут. Но на этом смысл названия ещё не раскрыт. Потому что по-настоящему главными героями романа являются именно вещи. Нагромождённые в жилье, отвоёвывающие пространство, упивающиеся собственной разнородностью, пожирающие воздух, притягивающие пыль. Именно они выходят на первый план. Именно их описанию посвящены добрые три четверти романа. Будто бы показывая, что в погоне за вечным новым — гаджетом, машиной, одеждой — незаметно теряется всё происходящее вокруг.

Сходила вчера на «Фестиваль французского» — не ушла, конечно же, без книг: 1. Если где видите Перека — берите. Я в середине «Жизни», и пока очень нравится. «Вещи», естественно, сразу же начала читать. 2. У Андреа не было «Храни её», но кто я такая, чтобы не взять взамен книгу, где есть университет и динозавры? 3. Очень много слышала о Бобене и не поверила, что у нас его начали издавать. Эми Фара Фаулер визжала бы от восторга, увидев «Маленький домик в Прериях», а мы можем просто полюбоваться на обложку. Ну и, конечно, не могу не отметить, насколько душевным, красивым и тёплым получился фестиваль.