слова, которые находят друг друга

Набрав воды для умывания в колодце, сгорбленном от ветхости, рабочий обратил внимание на странный цвет её поверхности. — Вот дьявол! Отработал смену, устал, мечтаешь: скоро отдых! - а здесь луна, свалившись с неба, опять попала в нашу воду. Теперь попробуй ею вымыться. Чтоб растворился запах пота. Чтоб стал с известной долей вымысла тот факт, что смену отработал. Свою жену он будит, Марью, хоть и ночное время суток. Фильтрует воду через марлю, но ведь луна — не слой мазута. И от воды неотделима. Рабочий воду выливает в соседские кусты малины. Кисет с махоркой вынимает. И думает: — Вот будет крику, коль обнаружится внезапно, что лунный у малины привкус, что лунный у малины запах! Владимир Уфлянд, 1959

Н. В. была смешливою моей подругой гимназической (в двадцатом она, эсэр, погибла), вместе с ней мы, помню, шли весенним Петроградом в семнадцатом и встретили К. М., бегущего на частные уроки, он нравился нам взрослостью и тем, что беден был (повешен в Таганроге), а Надя Ц. ждала нас у ворот на Ковенском, откуда было близко до цирка Чинизелли, где в тот год шли митинги (погибла как троцкистка), тогда она дружила с Колей У., который не политику, а пенье любил (он в горло ранен был в Крыму, попал в Париж, погиб в Сопротивленье), нас Коля вместо митинга зазвал к себе домой, высокое на диво окно смотрело прямо на канал, сестра его (умершая от тифа) Ахматову читала наизусть, а Боря К. смешил нас до упаду, в глазах своих такую пряча грусть, как будто он предвидел смерть в блокаду, и до сих пор я помню тот закат, жемчужный блеск уснувшего квартала, потом за мной зашел мой старший брат (расстрелянный в тридцать седьмом), светало… Александр Кушнер

Сонет 73 То время года видишь ты во мне, Когда, желтея, листья стали редки, И там, где птицы пели о весне, Оголены, дрожа от стужи, ветки. Во мне ты сумерки находишь дня, Что гаснет после яркого заката; Ночь тёмная, к покою всех клоня (Двойник твой, Смерть!), его влечёт куда-то! Во мне ты видишь отблески огней, Лежавших в пепле юности своей; Они окончат жизнь на этом ложе. Снедаемые тем, что их зажгло, И потому, что день, ты любишь строже, Спеша любить то, что почти прошло! Вильям Шекспир, Валерий Брюсов

В эти дни, когда солнца так мало, Так хочется жить, Выпить чаю горячего против холодной погоды, И хорошее что-то без повода вдруг совершить, Просто чувствовать телом движения и повороты, Или выйти во двор и застыть, пусть деревья шуршат, Ветерок пробегает по веткам за рыжею белкой, В эти дни, когда солнца так мало, Светлеет душа, И становишься сам ты желтеющей мыслящей веткой, И губами корявыми шепчешь: «Уау! Ау!» И корнями ощупав асфальт, ощущаешь дорогу, Дом родной позади, и печатают книгу твою Чьи-то ловкие пальцы, сплетая сюжет понемногу. Но включается лампа, теплеет голодная тьма, Вкусный ужин готов, и пора бы подумать о тосте. В эти дни, когда солнца так мало, Так мало, так ма... Ты садишься за стол, и смеются весёлые гости. Александр Дельфинов, 2018

Зима обернулась весной, И юноша стал стариком, Здоровый стал больным, А мальчик стал голубым. Женщина стала мужчиной, Имея на это причины, Солдат стал генералом, А маршал стал капралом. Гоша надел калоши, Папа купил макинтош, Мама ходит на курсы, Пытаясь умерить трусость. Сосед по имени Константин Старается быть один. И в этой больной жизни Пробуждается любовь к отчизне У мальчика Николая Ранней весной, когда всё тает. Олег Гаркуша

День   Квадрат двора. Свет серебристый На зелень льёт с рассветных крыш, Незримая щебечет птица, А ты проснулась и стоишь У приоткрытого окошка, Какие слёзы? Птица, пой! А жизнь обычная, хорошая, И целый день перед тобой.   Александр Дельфинов, 2016

Стихи о расслабленном И воспомнил Варлама Шаламова я, как враскачку он шёл по Тверской, руки за спину круто заламывая, макинтош то и дело запахивая и авоськой плетеной размахивая с замороженной насмерть треской. С той поры, как впервой предо мною возник сей Летучий Голландец в людской толчее, с боку на бок со скрипом кренясь, почему-то всё время являлся он мне в тот же час и на месте одном, где стоят Моссовет и на мерине князь и табачный ларёк на углу. Что я видел: колеблемый ветром тростник иль сошедшую с места скалу? Это после уже, по прошествии лет, он прошёл — и приятель спросил: «Знаешь — кто?» — и я долго смотрел ему вслед, как он шёл по Тверской и мотал головой, точно лошадь по шею в траве луговой на исходе немыслимых сил. На винтах, на шарнирах, на слове честном, на пределе, на грани сознанья и тьмы — и мычит, и клекочет орлом, и хрустит, и хрустит, как кустарник в костре... Что я видел, скажите? Что видели мы? Воскрешение Лазаря? Дантову тень? Что нам явлено было? Бог весть. Но теперь — стоит мне перед сном произнесть: «Се ми гроб предлежит, се ми смерть предстоит» — говорю и, не вем отчего, вижу снова тот солнечный день — и его. И — о ужас кромешный. О стыд. Михаил Поздняев, 1989

Когда задвигалось и загремело, И на столе запрыгал суп в кастрюле, Попрыгал, а потом упал. Игрушки сразу лица отвернули — Не их это игрушечное дело. Тогда он в шкаф залез. Он в нём лежал и спал. Потом проснулся, покричал, поплакал, Поел размякшую картошку с пола, И взяв с собою синюю собаку, Вернулся в шкаф. Теперь его на свете нет. Среди истлевших пиджаков, подолов, Когда-нибудь найдут его скелет. Нашедшие могли бы засмеяться — Скелет в шкафу! Никто не засмеётся. Достанут этот маленький скелет, Вцепившийся в бесцветную собаку, И вынесут на страшный белый свет. Вадим Жук, 2022

Прошёл январь за окнами тюрьмы, и я услышал пенье заключенных, звучащее в кирпичном сонме камер: «Один из наших братьев на свободе». Ещё ты слышишь пенье заключенных и топот надзирателей безгласных, ещё ты сам поёшь, поёшь безмолвно: «Прощай, январь». Лицом поворотясь к окну, еще ты пьёшь глотками тёплый воздух, а я опять задумчиво бреду с допроса на допрос по коридору в ту дальнюю страну, где больше нет ни января, ни февраля, ни марта. Иосиф Бродский, 1962

Пахнет дело моё керосином, Керосинкой, сторонкой родной, Пахнет «Шипром», как бритый мужчина, И как женщина, — «Красной Москвой» (Той, на крышечке с кисточкой), мылом, Банным мылом да банным листом, Общепитской подливкой, гарниром, Пахнет булочной там, за углом. Чуешь, чуешь, чем пахнет? — Я чую, Чую, Господи, нос не зажму — «Беломором», Сучаном, Вилюем, Домом отдыха в синем Крыму! Пахнет вываркой, стиркою, синькой, И на ВДНХ шашлыком, И глотком пертусина, и свинкой, И трофейным австрийским ковром, Свежеглаженым галстуком алым, Звонким штандыром на пустыре, И вокзалом, и актовым залом, И сиренью у нас на дворе. Чуешь, сволочь, чем пахнет? — Ещё бы! Мне ли, местному, нос воротить? — Политурой, промасленной робой, Русским духом, едрить-колотить! Вкусным дымом пистонов, карбидом, Горем луковым и огурцом, Бигудями буфетчицы Лиды, Русским духом, и страхом, и мхом. Заскорузлой подмышкой мундира, И гостиницей в Йошкар-Оле, И соляркою, и комбижиром В феврале на холодной заре, И антоновкой ближе к Калуге, И в моздокской степи анашой, Чуешь, сука, чем пахнет?! — и вьюгой, Ой, вьюгой, воркутинской пургой! Пахнет, Боже, сосновой смолою, Ближнем боем да раной гнилой, Колбасой, колбасой, колбасою, Колбасой — все равно колбасой! Неподмытым общаговским блудом, И бензином в попутке ночной, Пахнет Родиной — чуешь ли? — чудом, Чудом, ладаном. Вестью Благой! Хлоркой в пристанционном сортире, Хвоей в предновогоднем метро. Постным маслом в соседской квартире (Как живут они там впятером? Как ругаются страшно, дерутся…). Чуешь — Русью, дымком, портвешком, Ветеранами трёх революций. И ещё — леденцом-петушком, Пахнет танцами в клубе совхозном (Ох, напрасно пришли мы сюда!), Клейкой клятвой листвы, туберозной Пахнет горечью, и никогда, Навсегда — канифолью и пухом, Шубой, Шубертом…. Ну, — задолбал! Пиром духа, пацан, пиром духа, Как Некрасов В. Н. написал! Пахнет МХАТом и пахнет бытовкой, Люберецким дурным кулаком, Елисеевским и Третьяковкой, Русью пахнет, судьбою, говном. Чёрным кофе двойным в ЦДЛе. — Врёшь ты всё! — Ну, какао в кафе. И урлой, и сырою шинелью В полночь на гарнизонной губе. Хлорпикрином, заманом, зарином, Гуталином на тяжкой кирзе, И родимой землёю, и глиной, И судьбой, и пирожным безе. Чуешь, чуешь, чем пахнет? — Конечно! Чую, нюхаю — псиной и сном, Сном мертвецким, похмельем кромешным, Мутноватым грудным молоком! Пахнет жареным, пахнет горелым Аллергеном — греха не таи! Пахнет дело моё, пахнет тело, Пахнут слезы, Людмила, мои. Тимур Кибиров

На небрежном фото всё смазано, недосказано, не доказано, рыхло, как молочная смесь, только если вглядеться внимательно, то увидишь: всё снято тщательно, но оно такое и есть. И из этой высшей небрежности возникает избыток нежности, неконкретной, ни для кого. Возникает — и растворяется, словно мир на селфи снимается. — Как я выгляжу? — Ничего. Леонид Костюков

Солнце скрылось на западе За полями обетованными, И стали тихие заводи Синими и благоуханными. Сонно дрогнул камыш, Пролетела летучая мышь, Рыба плеснулась в омуте… … И направились к дому те, У кого есть дом С голубыми ставнями, С креслами давними И круглым чайным столом. Я один остался на воздухе Смотреть на сонную заводь, Где днём так отрадно плавать, А вечером плакать, Потому что я люблю Тебя, Господи. Николай Гумилёв, 1908

Всё чуждо нам в столице непотребной: Её сухая чёрствая земля, И буйный торг на Сухаревке хлебной, И страшный вид разбойного Кремля. Она, дремучая, всем миром правит. Мильонами скрипучих арб она Качнулась в путь — и пол-вселенной давит Её базаров бабья ширина. Её церквей благоуханных соты — Как дикий мёд, заброшенный в леса, И птичьих стай густые перелёты Угрюмые волнуют небеса. Она в торговле хитрая лисица, А перед князем — жалкая раба. Удельной речки мутная водица Течёт, как встарь, в сухие желоба. Осип Мандельштам, 1918

я тебя люблю столько дней эти дни как войско лежат каждый новый ранен сильней и они кричат и дрожат их заносит снег — вот покой сколько зим таких впереди? солнце над замёрзшей рекой золотое солнце в груди Вася Бородин

Четвёртый день подряд мне пишет человек Из города Невыносимска. Там люди говорят о повороте рек, Идёт вода, наш мир поизносился. Несчастный человек, работай же, не ной, Бери топор, рубанок, скобы, гвозди. Берёзовый ковчег сколачивает Ной, Иди на звук, пристраивайся возле. Он отвечает так: не слышно топора, Мы в городе не знаем Ноя. С утра дела, дождаться бы утра, Ты не учи, поговори со мною. Виталий Пуханов

Есть племя людей, Есть племя богов, Дыхание в нас — от единой матери, Но сила нам отпущена разная: Человек — ничто, А медное небо — незыблемая обитель Во веки веков. Но нечто есть Возносящее и нас до небожителей,— Будь то мощный дух, Будь то сила естества, — Хоть и неведомо нам, до какой межи Начертан путь наш дневной и ночной Роком. Пиндр

Если б меня спросили, зачем я здесь, я бы ответил вот как: Я тут типа меняю мир при помощи слова, но В действительности мне просто жалко некоторых людей и некоторых животных И кучу разных вещей, давно безнадёжно сломанных Начнём с простого — жалко тюленей там всяких, без мамы оставшихся медвежат Жалко часы, если их нельзя починить но они зачем-то лежат Жалко маленькую собаку хотя ей вообще-то ок Жалко убитого, жалко курок и нажавшего на курок Жалко множество посещённых и непосещённых мест, Яблоки на столе, если кто-то их ест, а особенно если никто не ест Мир, если тот не сумел меня изловить и если сумел изловить, Жалко круглую в поперечнике кочергу Жалко любовь, которую никуда не получается прислонить, Как круглую в поперечнике кочергу. В общем вы поняли, я так довольно долго могу. Уже чисто навскидку: тихоходок и тетрапаки, пуговицы, каштаны, ключи, сожженных на спичке клещей, поетую молью шаль, бегущий-качающийся вагон голубой, сорванный ветром листок Любой поэтический текст можно сделать просто списком существ и вещей, Которые очень жаль, В этом тексте всегда будет место для нас с тобой Где-нибудь между строк. Иван Козлов

(тут будет много Попова.)

*** на берегу реки серьезной заросшей пешеходным льдом стоял сережа в день морозный и слезы сдерживал с трудом ему не оля изменила его не предал николай ему смертельно ясно было что это рай заброшка полная рассвета пар золотой заречный бор цепь дальних гор и он огромная планета невыносимо полон сил на берегу реки недвижной в той шапочке с помпоном лыжной которую отец носил и прошептал сережа боже как это страшно как легко и птичка пуночка похоже спорхнула в снег недалеко

КОЗЛИАДА (отрывок) Все козлы да козлы, и в надежде Не козла повстречать как-нибудь, Я доверился сдуру невежде И отправился в путь. Был невежда угрюм и порочен, Молчалив был и зол. Козьим мехом пиджак оторочен — Настоящий козёл. Да и всё вокруг: птица, иль рыба, Или просто громадная глыба — Ближе чуть подошёл, Смотришь — это козёл. И я понял, что мир окружающий, Начиная от пыли мельчайшей, — Есть глумливый козёл, жить мешающий, И веками так будет и дальше. Андрей Товмасян, 1973