yatagasi

«Записки на чужих столах» Чудо, если бы кончилось, если бы насовсем... Над морем повисло бы облако, надо мною повис Вифлеем — облика старого города, облика старых систем. Чудо, если бы кончилось, если бы насовсем... Над морем повисло бы княжество, оставив в покое Эдем.

В Граале плескаются листья, будучи малым венком ребёнку, которому снится в Гали опечаленный дом.

Виноградной лозой обведи бездыханное тело. Уносящей рекой проведи меня в Сакартвело.

«Когда тебя призовёт господь, ты не сможешь сказать, что слепо исполнял приказ».

я пресёк все попытки удачи, чтобы встать у неё поперёк. я на север ушёл восвояси, меня больше никто не найдёт. и клошар на вокзале маячит, прикрывая руками отёк, шепчет господу о метастазе, которой уже пятый год. я пресёк все попытки удачи, чтобы вновь избежать рагнарёк. я на север ушёл восвояси, меня больше никто не пошьёт.

Я навеки в крови твоей.

На том берегу меня обнимут все лилии, все твои линии укутают тенями. Водами чёрными нас уносит течение подальше от берега, подальше, безвременно.

Удар возмездия за удар возмездия, на удар возмездия — удар возмездия.

Пока этапируют голос свободы, господь, оперируй меня у воды. Пока эмигрируют сводки заботы, вождь мимикрирует в мины и рвы. Талоны, колонки, сирены и глотки — в комиссионке столицы Москвы. Там, где бордюры в узоре решётки напоминают оградки войны.

Ты — альстромерия, Римская империя.

Я огибаю планету и руки, чтоб наконец-то коснуться реки. И там, где ступени парадной звучали ступнями кудрявой твоей головы, я исписал сотни тысяч признаний огромной, вселенской, домашней л ю б в и .

Где-то в усыпальнице – колыхнёт мой гроб. Давеча смерти агнца – разобьёт мне лоб.

«Пусть мой праздничный торт всегда будет в твоих руках».

Я — мурашки тепла на домашних ступенях.

Поцелуй её губ — мне дороже и выше. Если ангел живой, почему бог не слышен?

Мы теряли детей в седых прядях войны и питались надеждой на завтра, мама.

Ибо деяния ваши покойны — с этого дня завещаю вам смерть.

Где-то на верхнем этаже фонит музыка, перебивая глухие эмоции, оставленные человеком. Узоры на потрескавшихся обоях говорят о нём, постоянно перебивая друг друга. Существовал ли он взаправду или нет — я не знаю. Но я чувствую хриплый осадок, который распространяется всё глубже, разбирая комнаты, будто присваивая их себе. Способен ли человек оставаться здесь? Способен ли я чувствовать то, что он так и не сказал?

Примерить на неё белое платье.