Записки из подполья

Martin Heidegger Вeiträge zur Philosophie (Vom Ereignis) Zukünftigen Мартин Хайдеггер К ФИЛОСОФИИ (О СОБЫТИИ) Грядущие Они пребывают в знании господствующем как истинном. Кто достигает этого знания, позволяет себе не заниматься исчислением и принуждением. Кроме того, это знание бесполезно и не имеет никакой «ценности»; его не нужно и невозможно непосредственно воспринимать как условие именно разворачивающегося производства. С  чего начинается знание истинно знающих? С подлинного историчного познания: т. е. знания той области и  внутри-стояния (вопрошающего) в  той области, из которой решается будущая история. Это историчное познание никоим образом не состоит в фиксации и изображении теперешних состояний и расположения данностей и преследуемых ими целей и  требований. Это знание знает часы свершения, которое только и формирует историю. Наш час это эпоха заката (Untergangs). Закат, понятый в сущностном смысле,—это ход к  молчаливой подготовке будущего, мгновения и места, в которых свершается решение о пришествии или  непришествии богов. Этот закат есть самое первое начало. Но не-сущность заката идет своим собственным и иным путем, и это есть нахождение в  тупике, уже-не-возможность-мочь, прекращение (Aufhören) за  видимостью гигантского, массовости и  приоритета устроения (Einrichtung) перед тем, что оно должно обслуживать. Идущие под закат (Unter-gehenden) в сущностном смысле это те, которые под-бегают (unter-laufen) под наступающее (будущее) и приносят ему в жертву себя в качестве его будущего незримого основания, это те настойчивые, которые неотступно подставляют себя под вопрошание. Эпоха заката доступна знанию лишь принадлежных (Zugehörigen). Все прочие вынуждены заката бояться и поэтому его отвергают и от него отрекаются. Ибо для них закат есть лишь слабость и конец.

В марте 2026 года Кристоф Кох, один из крупнейших нейробиологов мира, сорок лет изучающий сознание, выступил на конференции SXSW в Остине с лекцией «No self, no time». Кох, десятилетиями искавший нейронные корреляты сознания, поставил под вопрос сам подход к этому поиску. Физикализм (современная версия материализма), как он отмечает, не просто не может решить «трудную проблему» сознания — он основан на предпосылках, которые квантовая механика делает всё более зыбкими: само понятие «физического» утратило ту определённость, на которой держался классический материализм. Данные о мистических переживаниях и скрытом сознании у пациентов в вегетативном состоянии указывают на что-то, чего нейронаука пока не может ни объяснить, ни отрицать. Публикуем сокращенный транскрипт его выступления — разговор о сознании, мозге, растворении «я» и о том, почему те или иные формы идеализма сегодня могут выглядеть убедительнее материализма. Мы как — Шопенгауэр описывает это прекрасной метафорой — воронки в реке, текущей в итоге в океан. Эти воронки существуют час, день, может, два. Их можно различить: вот одна, вот другая. Но в конечном счёте они исчезнут, сольются с водой и уйдут в бесконечное море. Вот что говорит идеализм: когда мы умираем, мы возвращаемся к этой фундаментальной космической реальности. Мы не знаем о ней ничего — здесь язык нас покидает. https://monocler.ru/kristof-koh-o-soznanii/

Выставка родилась из нашей большой любви к своему городу, и получилось такое коллективное признание. 30 авторов из Алматы, Бишкека, Павлодара, Тараза, Самарканда, Душанбе. Детали: 22.08 — 13.09.2026 в Алматы пройдет выставка Sayran (Городская Прогулка) от Efes Art Space. Это маршрут из 5 локаций, где встречаются кафе, бары и галереи. Где искусство встроено прогулку. На открытии 22 августа  сможно встретиться с нами (художниками и кураторами, организаторами) лично. Мы планируем перемещаться из места в место по маршруту и это время когда мы будем по расчетам в локациях, можно пройти весь маршрут с нами, можно присоединиться где то по пути. Открытие 22 августа, суббота (город Алматы): 16:00 Galeriya — Гоголя, 75/1 17:00 Tereze — Жибек Жолы, 60 17:45 Bowler — Жибек Жолы, 53, Зеленый базар 18:45 Gaka art space — Баишева, 28/5

Выше аудио с размышлением об Одиссеи Нолана

Трудно жить философом, – пишет вернувшийся с войны Мартин Хайдеггер 9 января 1919 года своему старшему другу и покровителю Энгельберту Кребсу. – Ведь внутренняя правдивость по отношению к себе и к тем, для кого станешь учителем, требует жертв, и отказов, и боев, которые научному ремесленнику всегда остаются чужды». Без сомнения, сказано всерьез. О себе, своем мышлении, своем пути. «Я верю, – продолжает Хайдеггер, – что философия – мое внутреннее призвание». Комиссованный в первые годы войны по причине сердечного заболевания (собственный диагноз: «слишком много спорта в юности!»), в ее последние месяцы, с августа по ноябрь 1918 года, Хайдеггер служил метеорологом на фронтовой метеостанции № 414. Во Второй битве на Марне германскому вермахту для применения отравляющих газов были необходимы прогнозы наблюдательной метеостанции, расположенной на возвышенности. В самих боевых действиях Хайдеггер не участвует. Хотя наверняка следит в бинокль за тысячами немецких солдат, выбегающих из окопов навстречу верной смерти. В его личных записях и письмах ужасы войны не упомянуты. Если Хайдеггер и говорит в то время о «жертвах», «отказах» и «боях», то имеет в виду прежде всего свою университетскую и личную ситуацию. Начиная с зимы 1917-го настоящий фронт для него проходит не в Арденнах, а в собственных четырех стенах. Это не национальный фронт и не геополитический, но конфессиональный. И в самом деле, католическому философу, получающему поддержку от церкви, «жить» – то есть сделать должностную карьеру – весьма тяжко. Особенно если он, как Мартин Хайдеггер, женится на протестантке, да еще и тайком, а главное, если эта женщина, вопреки прежним своим обещаниям, все-таки не хочет ни переходить в католическую веру, ни крестить по католическому обряду ребенка, которого носит под сердцем.

Страх смерти – лучший знак ложной, то есть дурной жизни. Добро и зло приходят лишь через субъект. А субъект не относится к миру, он есть граница мира ‹…›. Добрым и злым является, по сути, только «я», а не мир. «Я» есть глубоко таинственное. В августе 1919-го Витгенштейн, конечно, уже не испытывает страха смерти. Его лишь терзают сомнения относительно подлинно решающего вопроса: находится ли для человека вроде него хорошая, наделенная смыслом, счастливая жизнь вообще в пределах достижимого? Уже 5 сентября 1919 года он приступает к осуществлению второго шага своей программы выживания. Став человеком совершенно неимущим, он поступает на годичные педагогические курсы на венской Кундмангассе, чтобы учительствовать в народной школе. Итак, больше никакой философии. Никогда! Мартин Хайдеггер в ту пору ничего не знал о новой экзистенциальной программе Витгенштейна. Она бы могла поколебать его новые устои. Ведь он тоже только что вернулся с войны – и хотел только одного: философствовать.

Непоколебимость, с которой Витгенштейн уже через считаные дни после возвращения приступает к реализации этого плана, вызывает у сестер и брата большую тревогу, в первую очередь – у старшей сестры Гермины. В эти дни на исходе августа она опасается, что еще один брат покончит самоубийством, как покончили с собой Йоханнес († 1902), Рудольф († 1904) и Курт († 1918). Если старший из братьев, Йоханнес, сбежавший от властного отца в Америку, при так и не выясненных обстоятельствах «утонул» при аварии на воде во Флориде, то родившийся в 1888 году третий сын, Рудольф, в двадцать два года отравился в одном из берлинских ресторанов цианистым калием. В прощальном письме Рудольф объяснил свой поступок скорбью о смерти друга. Согласно другой версии, он полагал, что описанный сексологом Магнусом Хиршфельдом клинический случай «студента-гомосексуалиста» (имени Хиршфельд не называл) разоблачил его, и опасался, что будет скомпрометирован. Особенно героическим трагизмом отличалось самоубийство Конрада, прозванного Куртом, который при отступлении из Италии в последние дни войны в октябре 1918-го пустил себе пулю в висок – вероятно, чтобы не попасть в плен к итальянцам. Учитывая внутрисемейную ситуацию, можно сказать, что с четвертым из пяти братьев Витгенштейн, Паулем, всё обошлось вполне хорошо. Чрезвычайно музыкальный, как и все отпрыски семейства, он уже задолго до войны готовился к карьере концертирующего пианиста. Музыкальные вечера, которые Витгенштейн-старший устраивал в фамильном дворце, на рубеже веков принадлежали к числу главных событий в жизни венского общества. Молодой Пауль, безусловно, слыл исключительным дарованием. Но в первые же месяцы войны он получает настолько тяжелое ранение, что правую руку приходится ампутировать. Мало того, в конце концов он попадает в русский плен, откуда его удается вызволить лишь в 1916 году. По возвращении домой он тоже всерьез думает о самоубийстве, однако затем находит новый смысл в жизни: с помощью разработанной им педальной техники и благодаря бесконечным упражнениям Пауль учится виртуозно играть на фортепиано одной рукой – так что он действительно может продолжить карьеру концертирующего пианиста – и достигает международной славы. И вот теперь в критическом положении оказался и младший брат, Люки, как Людвига называют в семье. Ввиду семейного опыта всем кажется разумнее предоставить ему свободу действий. Тем более, что задним числом вся военная карьера Людвига видится сплошной затянувшейся попыткой самоубийства, ведь быстро поднимавшийся по служебной лестнице Витгенштейн постоянно требовал, чтобы армейское руководство направляло его на передний край, на самые опасные участки фронта. Словно под нажимом, Витгенштейн в своих военных дневниках упорно возвращается к мысли, что лишь в пограничной ситуации непосредственной близости смерти, в предельной опасности для собственного существования проявляются истинный облик собственного «я» и, прежде всего, его истинная вера в Бога, а тем самым – его способность к счастью. Таковы, например, записи летних месяцев 1916 года, сделанные на галицийском фронте, в которых проясняется, насколько тесно в годы войны слились в мышлении Витгенштейна программа логического анализа языка и христианско-экзистенциалистская этика в духе Кьеркегора и Толстого: Чтобы жить счастливо, я должен находиться в согласии с миром. А это и означает – «быть счастливым». Я тогда пребываю, так сказать, в гармонии с той чужой волей, от которой кажусь зависимым. То есть: «я исполняю волю Бога»

Этический акт На самом деле, как заявил Витгенштейн издателю Людвигу фон Фиккеру примерно через два месяца после возвращения с войны, «смысл книги – этический ‹…›», поскольку работа его состоит из двух частей: «из той, что перед Вами, и из всего того, чего я не написал. И как раз эта вторая часть и важна. Дело в том, что моей книгой этическое ограничено как бы изнутри». Пространство того, что может быть сказано, которое труд Витгенштейна «изнутри» ограничивает средствами логического анализа языка, касается только мира фактов, а значит, единственной области, о какой, собственно, можно говорить осмысленно. Но кáк можно точнее охватить этот мир фактов в его устройстве – это, в конечном счете, задача естественных наук. Стало быть, по убеждению Витгенштейна, – «того, что не имеет отношения к философии». На этом фоне проблема, или, скорее, подлинно философское решение, заключается для него в следующем утверждении, а точнее – в чувстве: Мы чувствуем, что, даже когда найдутся ответы на все возможные философские вопросы, основы жизни останутся полностью непостигнутыми. Конечно, тогда не останется вопросов, и это и будет ответ. Позитивистски настроенный дух эпохи исходил как раз из того, что для собственной жизни имеют значение только те предметы, о которых можно говорить осмысленно и которые можно без сомнений подтвердить в их данности, – так называемые факты. Витгенштейн же, применяя подлинную методическую основу этого чисто научного миропонимания, а именно логический анализ, показал, что на самом деле всё наоборот. Всё, что действительно наделяет смыслом жизнь и мир, в котором мы живем, находится вне пределов того, что может быть непосредственно высказано. Философский подход Витгенштейна был строго научным, но его мораль – экзистенциалистской. Хорошая жизнь зиждется не на объективных причинах, а на радикально субъективных решениях. В чем она заключается, осмысленно сказать невозможно – скорее, она должна показать себя в конкретном, повседневном свершении. Вот на это и решился Витгенштейн в 1919 году. Возвращение в давний венский мир для него немыслимо – даже если бы этот мир еще существовал. Ни война, ни философия не освободили его от загадки и несчастья, какими он был для самого себя. С войны он вернулся изменившимся, но никоим образом не просветленным. И, чтобы побороть неизбывный хаос внутри, за долгие месяцы итальянского плена в лагере Кампо Кассино постарался составить для себя радикальный план. Во-первых, отписать всё состояние брату и сестрам. Во-вторых, больше никакой философии. В-третьих, жить честным трудом – и в постоянной бедности.

Полная история любви Ханны Арендт и Мартина Хайдеггер: от тайной связи до споров о нацизме → Рассказываем, как познакомились Арендт и Хайдеггер, почему разошлись и о чем переписывались Арендт — судентка Хайдеггера Осенью 1924 года 18-летняя Ханна Арендт поступает в Марбургский университет и записывается на курс к Хайдеггеру. Ему было 35. Он уже читает лекции, из которых через несколько лет вырастет «Бытие и время». Арендт держится замкнуто и почти не говорит на занятиях. Хайдеггер замечает ее месяца через два, вызывает на разговор в свой кабинет, и с этого разговора начинается переписка, за которой довольно быстро проступает нечто большее. Хайдеггер — женатый профессор Здесь важен один факт, который часто теряется за романтическим сюжетом. Хайдеггер к тому моменту 7 лет женат на Эльфриде Петри, у него растут два сына. Жена ничего не знает и не должна узнать, потому что Марбург маленький город и любой слух мгновенно превращается в скандал, способный стоить Хайдеггеру карьеры. Отсюда начинается конспирация их встреч. Какие у них были тайные знаки Хайдеггер и Арендт использовали свой язык. Свет в окне, зажженный или погашенный в условленный час, означал, можно ли прийти. Записки передавались через третьи руки. Свидания назначались в разных концах города, чтобы соседи не привыкали к одному маршруту. Как развивались их отношения Первые письма Хайдеггера к Арендт написаны языком почти проповедническим. Он пишет о верности сердцу, о том, что никогда не сможет назвать ее своей и что все же отныне она принадлежит его жизни. В целом их роман длится около четырех лет, с перерывами, с постепенным охлаждением физической близости. Как происходило отдаление Уже в 1925 году Хайдеггер советует Арендт покинуть Марбург и продолжить учебу у Карла Ясперса в Гейдельберге. Она уезжает, и с этого момента их связь превращается прежде всего в переписку, интенсивную, почти лихорадочную, но все реже подкрепленную реальными встречами. В 1927 году выходит «Бытие и время», и растущая слава заставляет Хайдеггера держать дистанцию еще сильнее, опасаясь огласки. Как произошел окончательный разрыв Их переписка продолжается до начала тридцатых годов, хотя чувство в письмах постепенно теряет прежний накал. В 1933 году Хайдеггер вступает в НСДАП, а вскоре произносит ректорскую речь, в которой открыто заявляет о поддержке новой власти. Летом того же года Арендт бежит из Германии во Францию. Переписка обрывается на много лет, и последнее письмо перед долгим молчанием датировано рубежом 1932 и 1933 годов. Как Арендт видела в Хайдеггере опасность Молчание длится почти два десятилетия. Арендт в эмиграции узнает о дальнейшей судьбе Хайдеггера через своего учителя Ясперса, который сам чудом пережил Третий рейх — его жена была еврейкой и Ясперс был отстранен от преподавания. Арендт пишет, что не может относиться к Хайдеггеру иначе, чем к потенциальному убийце. Кажется, что примирение между ними невозможно. Как они всё-таки возобновили общение Зимой 1950 года Арендт оказывается в Германии по делам комиссии, занимающейся спасением еврейских культурных ценностей, заезжает во Фрайбург и отправляет Хайдеггеру короткую записку. В итоге они встречаются впервые за 20 лет. На следующий день разговор продолжается уже в присутствии жены Хайдеггера, Эльфриды, которая давно знает об измене мужа и, судя по письмам, готова закрыть на это глаза ради сохранения дома. После этой странной встречи переписка возобновляется и длится до самой смерти Арендт в 1975 году. Хайдеггер переживет ее всего на год.

Книга Петера Роллберга, которая уже в продаже, прослеживает непростую историю казахского кино с момента его возникновения как советского культурного проекта до превращения в самобытную киношколу. Балансировавший между выполнением государственного заказа и попытками сохранить национальную эстетику, к 1960-м годам кинематограф Казахстана достиг творческой зрелости, а в конце 1980-х вышел на международный уровень: фильмы казахских режиссеров начали получать признание на крупных фестивалях. Автор анализирует творчество четырех ключевых фигур — Шакена Айманова, Абдуллы Карсакбаева, Султана-Ахмета Ходжикова и Мажита Бегалина, — помещая их работы в широкий социально-политический и культурный контекст советской эпохи.

Ооо! Для моего исследования каз кино в период СССР И РК будет полезна нврн Хотя по описанию думаю что примерно знаю его траекторию мысли И она не совсем похожа на мою думаю

Илья Андреев перевёл краткое эссе Юджина Такера о традиционной японской поэзии смерти.