Ясность

Прошлое хранит печали, позволяет им забродить, настояться. Д. Э. Убеждение, это мысль. А мысль, это часто уже всего лишь следствие. Доступная сознанию формула того, что когда-то пришлось пережить, чтобы остаться в контакте с тем, от кого зависела буквально сама возможность жить. А под ним целый мир, который не свелся только лишь к мысли. Мир, где живет не только собственное, но и бессознательные слои жизни других, отцов и матерей, их непрожитого горя, их несбывшихся надежд, их способов выжить, которые они, не желая того, вплели в своего ребенка вместо любви или вместе с ней. Все это они принесли в жизнь своего ребенка раньше, чем смогли принести себя. Невозможно одолеть мысль, если это наследие. То, что было передано без слов, но обжито глубже, чем любое убеждение.

Проявленность в сети. Каждый из нас всматривается в экран в поисках взгляда большого Другого, отчаянно желая обрести через него свою целостность, но находит там лишь собственный фантазм. Идеальный, плоский конструкт, лишенный тревоги, смерти и нашей фундаментальной недостаточности всего. Чем больше и больше усилий мы тратим на то, чтобы этот фантазм подсветить и накормить чужим вниманием, тем сильнее отчуждаемся от себя настоящих. Сеть в принципе не способна отразить субъекта. Есть лишь это томительное, невротическое ожидание, что кто-то другой своим лайком подтвердит мое существование. Чем идеальнее и целостнее собран образ по ту сторону экрана, тем невыносимее расщепление по эту.

Сеттинг. Эго жаждет безграничности. Оно так хочет поглощать, сливаться и безусловно требовать исключений для себя любимого. Оно ведь искренне верит, что, если боль невыносима, то время должно замереть, а Другой должен отказаться от своих границ ради его спасения. Пятьдесят минут, один и тот же день, один и тот же кабинет. Это вызывает так много сопротивления, ярости и так много обиды. Как так, я принес сюда самую большую свою уязвимость, а наше время уже вышло. Однако в этой невозможности проломить эту рамку ни своим страданием, ни своей грандиозностью сокрыта сама суть исцеления. Терапевтическая рамка обязательно выдержит любую ненависть, любое обесценивание и даже любую любовь, не разрушаясь и не меняя своей формы. Не наказывая никого за проявленную злость и не соблазняясь на слияние, она будет стоять. А человек будет биться об нее ровно до тех пор, пока не осознает поразительную вещь, жесткая граница не отвержение, это опора. Без берегов нет реки. А без формы нет содержания, которое можно было бы удержать и пережить. Жизнь, в сущности, такой же сеттинг. Жизнь не растягивает сутки, если мы не успели её жить. Не дарует обратно потерю важного, когда мы к ней вдруг были не готовы. Жизнь соткана из данностей, из правил и из конечности, которые невозможно преодолеть ни за какие деньги и ни за какие слезы. Выдерживать сеттинг значит учиться выдерживать жизнь.

Желание это двигатель жизни, недостижимый и непреодолимый одновременно. И мы обязательно движемся. Не к удовлетворению, а вопреки его невозможности. Вечное движение за тем, что ускользает за секунду до его касания, скорее всего, единственное условие бытия, ведь человек жив лишь до тех пор, пока ему чего-то отчаянно и безвозвратно не хватает. А может, и вся жизнь это способ говорить об этом «не хватает» разными словами, в надежде, что получится его назвать.

Когнитивно-поведенческое мышление стремится наладить жизнь. Психоаналитическое — её обнаружить.

Тишина скажет больше, чем любое слово, ведь слово уже сужение, уже какой-то выбор одного смысла среди бесконечного множества возможных, а тишина держит их всех одновременно, нераспакованными и живыми. В тишине впервые зарождается любовь. Это немая радость от того, что Другой просто есть, до еще всякого объяснения и обещания чего-либо. В ней же зарождается и сомнение, возвращение нас к себе, к тому пространству внутри, где правда о нас и о Другом еще не произнесена вслух, но уже интуитивно нащупана и от этого немного тревожит. Сама жизнь начинается и продолжается в тишине, в паузе между стимулом и реакцией, между переживанием и его именем, в этом всем психика еще не защитилась словом и потому уязвима, но зато девственна и чиста. Тишина психоаналитика напротив это не молчание отказа, а молчание присутствия. Способность быть рядом посреди переживания, даже если все, что сделано, помолчали где-то очень близко и очень вовремя.

Психотерапия не успевает именно потому, что пытается успеть. Мимикрирует под темп жизни, который сама же и должна была бы замедлить. Начинает лечить само нетерпение. Вместо того чтобы дать место тому, что созревало годами, она соревнуется со временем, будто бы скорость и есть исцеление. Но то, что вытеснено, не спешит быть найденным. Оно ведь ждало годы и может подождать еще немного. Торопливый терапевт становится ещё одним объектом, от которого надо соответствовать, а ведь он может быть просто тем, с кем можно не успевать. Торопить все это все равно что торопить горе. Чем настойчивее желание успеть все, тем дальше отодвигается момент, когда что-то действительно меняется. Изменения есть состояние готовности, которое либо созрело, либо нет. Что если просто замедлиться настолько, чтобы внутри этого замедления стало видно то, что при любой другой скорости остаётся невидимым. #therapy

Это любовь, опосредованная словом, и она позволит ребенку достигнуть расцвета и стать источником желания другого. Это общий принцип по отношению ко всем пациентам, потому что мы не сможем слушать пациента, если не сможем его любить. Но, я настаиваю, любить посредством слова, слова, сопровождающего его в преодолении испытания. Франсуаза Дольто, Жан-Давид Назьо Ребенок зеркала Книга тут #books

«Людовик Святой, по словам Мишле, страдал от отсутствия дара слёз; когда однажды он почувствовал, как по его лицу тихо стекают слёзы, «они показались ему лакомыми и пресладкими, не только в сердце, но и на устах», – «Фрагменты речи влюблённого», Ролан Барт. 1. «Сало, или 120 дней Содома», реж. Пьер Паоло Пазолини, 1975 2. «Мушетт», реж. Робер Брессон, 1967 3. «Уродцы», реж. Тод Браунинг, 1932 4. «Шёпоты и крики», реж. Ингмар Бергман, 1972 5. «Алиса», реж. Ян Шванкмайер, 1987 6. «Малхолланд Драйв», реж. Дэвид Линч, 2001 7. «С широко закрытыми глазами», реж. Стэнли Кубрик, 1999 8. «Лица», реж. Джон Кассаветис, 1968

Встреча есть вторжение возможности, которой до этого как будто не было вовсе. Другой задевает в нас не только наши чувства, но и целую неслучившуюся судьбу, новую линию жизни, новый способ быть собой, этакий новый контур нашего внутреннего мира. Эта встреча травматична в глубоком смысле слова, ведь она нарушает прежнюю непрерывность жизни, смещает привычный образ себя, заставляет пережить тревогу перед тем, кем мы могли бы стать. Приносит с собой предложение судьбы, не предписанной, не гарантированной, а только лишь возможной. И её можно выбрать, согласиться на утрату прежнего себя, на риск и на внутреннее изменение. А можно отринуть, остаться в старой форме и потом, возможно, почувствовать смутную боль от той жизни, которая была зачата, но так и не родилась. #existential

Окончание психотерапевтических отношений есть столкновение с одной из самых зрелых форм утраты, с необходимостью отпустить то, что было живым, важным и больше не должно удерживаться. И в этом прощании можно найти что-то важное. Например, взрослость, в которой больше не надо никого спасать, мудрость, в которой стала понятна цена близости и грандиозности. И, конечно, грусть, ведь любая важная встреча оставит после себя след печали, о том, что даже исцеляющее не отменяет конечности. Это маленькая смерть внутри жизни, которую мы выбираем сами.

Жалобы относились к матери, поглощённой самой собой, недоступной, неотзывчивой, но всегда грустной. Она оставалась безразличной, даже когда упрекала ребёнка. Её взор, тон её голоса, её запах, память о её ласке – всё похоронено, на месте матери во внутренней реальности ребёнка зияет дыра. Ребёнок идентифицируется не с матерью, а с дырой. Как только для заполнения этой пустоты избирается новый объект, внезапно появляется галлюцинация, аффективный след мёртвой матери. Андре Грин Мертвая Мать Горе по тому, чего не было, горюется тяжелее горя по тому, что было и закончилось. Потому что нет события, к которому можно прикрепить скорбь, есть только зияние, в которое раз за разом утыкаешься, пытаясь что-то полюбить.

Меня любят потому, что я сам способен любить. Любовь к нам возможна ровно в той мере, в которой мы сами уже открыты к ней изнутри. Полностью закрытый человек не может быть по-настоящему любим, он просто не позволит этому случиться. Он будет отражать и уходить, не верить и проверять. И любовь, даже самая настоящая, разобьётся об это неверие. Способность любить не врождёна в нас. Это лишь степень контакта с собой, с болью или нежностью, со страхом не найти или потерять найденное. Тот, кто научился быть с собой во всём этом, умеет быть и с другим. Любовь узнаётся любовью. Её обнаруживают, внутри себя сначала, а потом, отражённой в другом.