Рене Генон 🛕 Традиционализм

...Задача традиции состоит в том, чтобы создать прочные каналы, чтобы хаотические тенденции жизни текли по ним в нужном направлении. Свободны те люди, кто, принимая традиционные ориентации, не воспринимают их как нечто навязанное, а естественно и сознательно, повинуясь внутреннему импульсу, восходят к реализации высшей, «традиционной» возможности своей собственной природы. Другие же, следующие указаниям традиционных институтов лишь на материальном уровне, без понимания и без сознательного проживания, — это люди, нуждающиеся в опоре: хотя они и лишены света, их послушание может вывести их за пределы чисто индивидуальных ограничений, ориентируя их в том же направлении, что и первых. Но для тех, кто не следуют ни духу, ни внешней форме каналов традиции, остается лишь хаос: это погибшие, павшие. Именно таким случаем и являются наши современники... — Юлиус Эвола

...Помимо мира во всей полноте его форм как видимых, так и скрытых, как человеческих, так и инфрачеловеческих, демонических, традиционный человек знал и «сверхмир» — ύπερκοσμία — один как «падение» другого, а другой как «освобождение» первого. Он понимал духовность как то, что выходит за пределы как жизни, так и смерти. Он знал, что внешнее существование, «жизнь» суть ничто, если она не является приближением к сверхмиру, к «больше-чем-жизни», если ее высшей целью не ставится приобщение к нему и активное освобождение от человеческих уз. Он знал, что ложна всякая власть, несправедлив и принудителен всякий закон, бессмысленно и преходяще всякое учреждение, если они не являются властью, законом и учреждением, подчиненным высшему принципу Бытия — данному свыше и устремленному к высшему миру. — Юлиус Эвола

Все восточные доктрины без исключения, равно как и древние доктрины Запада, утверждают превосходство созерцания над действием, превосходство того, что неизменно, над тем, что подвержено изменению. Действие, будучи преходящей и временной модификацией бытия, не может нести в самом себе свой принцип и свою собственную причину. Если же оно вообще не зависит ни от какого принципа, выходящего за пределы этой обусловленной сферы, то оно является лишь чистой иллюзией. Принцип же, сообщающий действию всю реальность его существования, а также обеспечивающий возможность этого существования, следует искать лишь в сфере созерцания или в области чистого знания, так как чистое знание и созерцание суть синонимы, или по меньшей мере, они сущностно совпадают друг с другом, так как чистое знание, обретаемое в процессе созерцания, невозможно отделить от самого этого процесса. Подобным образом изменение, в самом широком смысле слова, является совершенно неразумным и противоречивым, а значит, и вовсе невозможным без своего принципа, из которого оно проистекает и который, со своей стороны, не может быть подверженным самому этому изменению, то есть является неизменным. Исходя именно из такой логики представители традиционного Запада, в частности, Запада античного (к примеру, Аристотель) утверждали, что должен существовать "недвижимый двигатель" всех вещей. "Недвижимым двигателем" всякого действия является знание. Действие полностью принадлежит к миру изменения и «становления». Только знание позволяет выйти за рамки ограниченности этого мира, и когда оно достигает сферы неизменного, то есть становится знанием чисто метафизическим, знанием самого Принципа, то есть Знанием в самой глубине своей сущности, оно само становится неизменным, так как всякое подлинное знание состоит в отождествлении с объектом этого знания, и в данном случае с самим Принципом. Именно это упускают из виду современные люди: они не признают ничего кроме чисто рассудочного, дискурсивного знания, которое, будучи лишь "отраженным знанием", с необходимостью является косвенным и несовершенным. Но и это низшее знание они ценят все меньше и меньше и лишь в той степени, в какой оно способно служить осуществлению какой-то непосредственной практической цели. Полностью захваченные действием, вплоть до заведомого отрицания всего, что выходит за его пределы, современные люди не замечают, как вырождается само это действие, превращаясь, за недостатком принципа, в тщетную и пустую суету.

Эпоха национализма породила великий суррогат двух великих традиционных кульминаций — универсальности духовного авторитета и героической универсальности: империализм. Хотя в гражданской жизни присваивание чужого добра при помощи силы просто из зависти или из нужды осуждается, подобное поведение в отношениях между нациями считается естественным и легитимным; оно освятило понятие войны и составило основу «империалистического» идеала. ... Подобный сдвиг, в последнее время приобретший глобальные пропорции, сопровождается лицемерной демагогией. В ход идут великие идеи «человечества», «демократии» и «прав народов на самоопределение». При этом с внешней точки зрения становится очевидным, что «преодоленной» считается не только идея «священной войны», но также и идея войны в общем, как она понималась человеком чести; героический идеал опустился на уровень полицейского, отчего новые «крестовые походы» не смогли собраться под лучшим знаменем, чем знамя «борьбы с агрессором». Развеяв дым подобной демагогии, с внутренней точки зрения можно сказать, что решающим фактором здесь является жестокая, циничная воля к власти темных капиталистических и коллективистских интернациональных сил. В то же время «наука» обеспечила крайнюю механизацию и технологизацию войны до такой степени, что сегодняшняя война — это не война людей с людьми, а машин с людьми: дошло до применения рациональных систем массового уничтожения (массированные воздушные налеты, не делающие разницы между военными и гражданским населением, атомное и химическое оружие), не оставляющих ни надежды, ни выхода; раньше такие системы могли бы быть придуманы только для уничтожения бактерий и насекомых. Тот факт, что миллионы и миллионы людей, массово оторванные от своих занятий и профессий, совершенно чуждые военному призванию и буквально превращенные в то, что на военном жаргоне называется «пушечное мясо», погибнут в ходе войны, с нынешней точки зрения «прогресса цивилизации» считается священным и прекрасным. — Юлиус Эвола

Иран и трагедия теллурической войны Али-Мохаммад Мохаджер Нассер "Это нигилизм, но не пассивный нигилизм смирения Шопенгауэра или меланхолическое истощение сенаторского класса поздней Римской империи. Это активный нигилизм: радостная, саморазрушительная воля к небытию, которая воспринимает зрелище разрушения как единственный оставшийся источник эмоций. Война 2026 года сделала это очевидным. ... Это явление еще более остро проявляется в сионистском образовании, которое служит одновременно лабораторией и авангардом этой формы жизни. Во время кампании по уничтожению Газы и последующих ударов по Ирану один израильский ученый публично написал: «Убивайте иранских детей. Бомбите их детей, а не их инфраструктуру. Родители заслуживают того, чтобы их дети умерли». Он добавил с клинической гордостью, что на совершенствование этой методики в Газе ушло два года. Это не отклонение от нормы, не нарушение приличий. Это логическое завершение процесса формирования парадигмы. Когда вражеское население лишено всякого следа священной ауры — когда от него остается только Бестанд — смерть ребенка перестает быть трагедией и становится показателем, количественно измеримой единицей психологической войны. Запад больше не утруждает себя тем, чтобы прикрывать свои войны гуманитарной интервенцией. Маска снята, потому что лицо под ней сгнило. Чтобы в полной мере осознать масштабы этой патологии, необходимо взглянуть за пределы Персидского залива, на черноземье Донбасса. Западная опосредованная война против России на Украине — это не контрмодель описанному выше нигилизму, а его наиболее полное выражение. Рассмотрим, что Запад фактически предложил Украине. Оружие, безусловно: HIMARS, Storm Shadows, танки Abrams, бесконечный поток материальных средств, поддерживающий изнурительную войну на истощение. Санкции против России, финансовая война, которая имела плачевные последствия для Европы. Нарратив о «европейской интеграции», который на практике является обещанием вечной долговой кабалы Брюсселю и Вашингтону. Но чего Запад не предложил и не может предложить, так это метафизики жертвенности. Он не может объяснить украинскому солдату, почему его смерть имеет значение, потому что сам Запад больше не верит, что какая-либо смерть имеет значение. Европейский союз — это управленческий аппарат для регулирования рынков. У него нет номоса, нет священного фундамента, нет судьбы. Это, в точном смысле слова Освальда Шпенглера, цивилизация: неорганическая, бездушная, посткультурная фаза некогда живого организма. В этой системе координат украинский солдат умирает не за родину в земном смысле, не за священную историю или завет с мертвыми, а за банковский перевод и твит от брюссельского чиновника. Офицеры НАТО рассматривают территорию восточной Украины как координатную сетку; они говорят о «формировании поля боя» и «управлении эскалационными лестницами» языком, неотличимым от корпоративной оценки рисков. Российский боец, что бы о нем ни говорили, сражается на родной земле против наступления, которое продолжается уже три десятилетия. Он сражается, пусть и несовершенно, как земное существо: укорененное в земле, памяти и специфическом православном цивилизационном наследии. Украинский солдат, напротив, призван на войну, которая ему не принадлежит, войну, которая ведется за абстрактный принцип «границы не должны меняться силой», принцип, который сам Запад нарушал всякий раз, когда это было целесообразно. Не нужно романтизировать Российскую Федерацию, чтобы понять, что в этом конфликте она стала тем, что Карл Шмитт назвал Катехоном : сдерживающим фактором, силой, которая, как бы ни была она скомпрометирована, удерживает мир от полного растворения в едином, однородном, управляемом рынком пространстве. Ярость Запада против России — это не моральный ответ на нарушение международного права. Это ярость нигилиста, который сталкивается с народом, все еще верящим в реальность судьбы, более великой, чем индивидуальное потребление. На фоне этой пустоты — этого активного, пассивно наблюдающего, коммерциализирующего нигилизма — стоит то, что можно назвать лишь «метафизикой верующей борьбы». Это явление не поддается никакому упрощенному толкованию. Это не просто «религиозный фанатизм», как рефлекторно утверждает западная пресса. Это не тактическая инновация, которую можно проанализировать и включить в следующее полевое руководство Корпуса морской пехоты. Это совершенно иное отношение к смертности, к сообществу и к земле, на которой стоит человек. ... Рассмотрим заключительную речь высокопоставленного иранского командира, погибшего мученической смертью в первые дни войны. Он писал: «Мир — это зло, потому что, если ты приобретешь всё, ты ничего не приобретешь. Но в этом и его достоинство: если ты потеряешь всё, ты ничего не потеряешь». Это не фатализм. Это не «поклонение смерти», как это принято в западном аппарате психологических операций. Это высказывание человека, который настолько полностью отождествил своё существование со священной реальностью, что биологическая смерть становится тактическим переходом, а не конечной точкой. В этой онтологии мученик не умирает. Он переходит из видимого в невидимый мир, из земного в небесный гарнизон, откуда он продолжает сражаться бок о бок со своими товарищами. В этом смысл коранического стиха: «Не говорите о убитых на пути Аллаха, что они мертвы. Нет, они живы, но вы этого не видите» (2:154). ... Запад обнажил свою сущность. Он по-прежнему борется за нефть, за стратегически важные точки, за материальные основы гегемонии. Старые имперские интересы не исчезли. Однако война 2026 года показала, что эти интересы теперь преследуются в отсутствие каких-либо цивилизационных или моральных ориентиров. Лишенная священного покрова, война больше не служит высшей политической цели; она становится своей собственной целью — зрелищным, опосредованным, игровым ритуалом, который сеет смерть, одновременно генерируя вирусный контент. Именно это предвидел Шпенглер: цивилизация вступает в фазу, когда деньги торжествуют над кровью, торговец над воином, причинность над судьбой. В такой фазе даже материальная выгода перестает указывать на осмысленное будущее. Запад больше не верит в будущее, которое, как он утверждает, строит. У него есть зрелище настоящего, дофаминовый всплеск от уведомления об убийстве — и нефтяные месторождения, все еще горящие. Многополярный мир, мир земных держав, возвращающих себе суверенитет в борьбе против талассократической империи, должен это понять. Нельзя победить эту форму нигилизма лучшим нигилизмом. Нельзя ответить на западный Gestell увеличением количества смартфонов, новыми неолиберальными реформами, большей интеграцией в сами рыночные структуры, которые разрушают все традиции. Единственный устойчивый ответ — это тот, который Иран воплотил, пусть и несовершенно: возвращение к бумийят (автохтонности), культивирование иштидад (экзистенциальной интенсификации) и дисциплина тадхаккур (памяти). Это не ностальгия. Это не религиозный фанатизм. Это холодное, жесткое признание того, что народ, забывший, почему стоит умирать, вскоре забудет, почему стоит жить. Запад кричит в пустоту: «Мы вас похороним!» Но он не может похоронить то, чего не видит. А душу он не видит. В этом его трагедия. В этом единственная надежда осажденных." https://www.multipolarpress.com/p/iran-and-the-tragedy-of-telluric-war

...Цивилизация, не признающая никакого высшего принципа, и в действительности основанная на полном отрицании вообще каких бы то ни было принципов, уже в силу самого этого обстоятельства исключает возможность всякого взаимопонимания с другими цивилизациями, поскольку для того, чтобы такое понимание было воистину глубоким и действенным, оно должно проистекать из того самого высшего принципа, которого эта анормальная и извращенная цивилизация как раз лишена. Поэтому в современном мире мы видим, с одной стороны, цивилизации, оставшиеся стоять на традиционных позициях — таковы цивилизации Востока; и с другой — откровенно анти-традиционную цивилизацию или цивилизацию современного Запада.

Для понимания как традиционного духа, так и современного мира, каковой является отрицанием этого духа, необходимо начать со следующего основополагающего пункта: доктрины двух природ. Существует физический порядок и порядок метафизический. Существует смертная природа и природа бессмертных. Существует высшее царство «бытия» и низшее — «становления». Обобщая, можно сказать, что существует зримый и осязаемый мир, но прежде, по иную его сторону, существует незримый и неосязаемый мир, являющийся источником, принципом и истинной жизнью первого. Во всем традиционном мире, как на Востоке, так и на Западе, в том или ином виде всегда присутствовало это знание, подобное несокрушимой оси, вокруг которой выстраивалось все остальное —именно знание, а не «теория». Поскольку для современного человека осознать это сложно, необходимо начать с идеи, состоящей в том, что традиционный человек знал реальность куда более широкого порядка бытия, нежели тот, которому нынче соответствует слово «реальное». Сегодня, по сути дела, под реальностью мыслится лишь чисто телесный мир, ограниченный временем и пространством. Конечно, отдельные люди допускают существование чего-то, выходящего за рамки чувственного мира. Но поскольку это допущение всегда принимается в порядке гипотезы или научного закона, умозрительной идеи или религиозной догмы, то в действительности оно остается в указанных рамках: на практике же, то есть на непосредственном опыте, который может отличаться от его «материалистических» и «спиритуалистических» верований, обычный современный человек создает себе образ реальности, опираясь исключительно на телесный мир. Именно таков настоящий материализм, в котором повинны современные люди: их прочие материалистические воззрения, проявляющиеся как философские или научные взгляды, являются вторичным явлением. Таким образом, под подлинным материализмом понимается не мнение или «теория», но реальное состояние, присущее определенному человеческому типу, опыт которого более не позволяет ему уловить нечто большее, чем просто телесные предметы. Поэтому в большинстве случаев современный интеллектуальный бунт против «материалистических» взглядов по сути своей остается тщетной попыткой противодействия периферийным и второстепенным последствиям, порожденным далекими и глубокими причинами, которые кроются в совершенно иной сфере, нежели в области «теорий». — Юлиус Эвола

...Именно интеллектуальная интуиция и метафизическая доктрина связывают всякую традиционную цивилизацию с ее Принципом. Коль скоро этот Принцип отрицается, отрицаются, пусть и неявно, все его следствия, и поэтому логически уничтожается все, что по праву могло бы заслуживать имени «традиция».

Для индивидуализма в философии более всего характерно отрицание интеллектуальной интуиции и логически вытекающее из него утверждение превосходства рассудка надо всем остальным. Рассудок — это чисто человеческое и относительное качество — рассматривается при этом как высшее проявление интеллекта, а порой и вообще отождествляется с самим интеллектом. В этом заключается основной принцип рационализма, подлинным изобретателем которого был Декарт. Но подобное ограничение интеллекта сферой рассудка — это лишь первый шаг. Сам рассудок постепенно стал рассматриваться в его сугубо практической функции, а утилитарные и прикладные стороны стали постепенно брать верх над тем, что еще сохраняло некоторый созерцательный характер. Да и сам Декарт был уже скорее озабочен прикладными возможностями и практическими выводами, нежели чистой наукой. Более того, индивидуализм всегда с неизбежностью приводит к натурализму, так как все превосходящее природу, логически лежит вне досягаемости индивидуума как такового. В сущности, натурализм и отрицание метафизики — это одно и то же. Там, где не признается интеллектуальная интуиция, не может быть никакой метафизики.

Причиной всех наших ссылок на древние формы, институты и знания служит тот факт, что они являются более прозрачными символами и более ясными примерами того, что предшествует времени и истории, «вчера» и «завтра», и превосходит их. Только это может обеспечить настоящее возрождение и «новую вечную жизнь» тех, кто еще способен ее достичь. Лишь человек, способный на это, может быть совершенно бесстрашным: он сможет увидеть в судьбе современного мира не более трагичную вещь, чем появление и последующее рассеивание плотного тумана, который никоим образом не может исказить настоящее небо. — Юлиус Эвола

Даже если болезнь неизбежна, от этого она не становится здоровьем. Если, в конечном итоге, зло косвенно служит добру, оно само по себе не перестает быть злом. Заметим, что мы используем здесь такие понятия, как «добро» и «зло» лишь для того, чтобы быть лучше понятыми, и не вкладываем в эти слова никакого специфически «морального» смысла. Частичный беспорядок, будучи необходимым элементом универсального порядка, непременно должен существовать. Однако взятый сам по себе, он является чем-то похожим на монстра, урода, чудовище, — которые, возникая в согласии с определенным законам природы, тем не менее, представляют собой формы вырождения, — или чем-то подобным катаклизму, который, сам по себе будучи звеном в цепи нормального хода вещей, все же остается исключением, аномалией и патологией. Современная цивилизация, равно как и все остальные вещи, имеет причину для своего существования, и в перспективе положения дел, характерного для конца цикла, можно сказать, что она является именно тем, чем она и должна быть, и что она возникла в предназначенный для нее срок и на отведенной ей территории. Однако все это не отменяет того факта, что судить ее следует в соответствии со столь часто произвольно интерпретируемыми словами Евангелия: "Извращение должно прийти в мир, но горе тем, через кого оно прийдет."

В наши дни существует множество людей, считающих себя вполне религиозными, но в действительности не являющихся таковыми. Некоторые даже причисляют себя к "традиционалистам," не имея ни малейшего представления об истинном духе традиции. Все это — еще один симптом интеллектуального хаоса нашей эпохи. То состояние сознания, о котором мы только что упомянули, состоит в бессознательной «минимализации» религии, в отношении к ней как к тому, что должно затрагивать лишь одну определенную сторону человеческого существования, что приемлемо лишь в узко ограниченных конвенциональных рамках. При этом религия ограждается от всех других сторон жизни непреодолимым барьером и не может более оказывать на них хоть сколько-нибудь ощутимого воздействия. ... Религия для многих современных людей — это всего лишь обряд или обычай, если не сказать простая рутина. Часто такое отношение сопровождается сознательным отказом от всяких попыток как-то разобраться в религии, и подчас это доходит до откровенного утверждения, что религию вообще невозможно понять, или что и понимать в ней нечего. На самом деле, разве реально понимающий религию человек мог бы выделять ей такое незначительное место среди всех остальных повседневных забот?

Первые силы разложения в антитрадиционном смысле ощутимо проявились между VIII и VI вв. до н. э. Такой вывод можно сделать из произошедших в этот период спорадических характерных изменений в формах общественной и духовной жизни многих народов. Таким образом, вышеупомянутый рубеж соответствует так называемым историческим временам, так как, согласно многочисленным мнениям, никакие происходившие ранее события не могут составлять объект истории: историю сменяют мифы и легенды, и, таким образом, не остается никаких точных фактов, лишь домыслы и предположения. Однако остается фактом, что, согласно традиционным учениям, вышеупомянутый период просто унаследовал последствия еще более отдаленных причин: этот период предварял критическую фазу более продолжительного цикла, известного на Востоке как «Темный век», в античном мире как «Железный век», а в северных сагах как «Век волка». Как бы то ни было, в историческое время вторая и более явная фаза соотносится в Западном мире с падением Римской империи и пришествием христианства. Третья фаза началась в европейские Средние века с закатом феодального и имперского мира, достигнув решающей точки с пришествием гуманизма и Реформации. Начиная с этого периода силы, некогда действовавшие изолированно и подпольно, стали явными и направили все европейские тенденции в материальной и духовной жизни, как в личном, так и в общественном плане, вниз по наклонной, таким образом заставив сменяться фазы того явления, что мы называем «современным миром». С тех пор этот процесс стал пугающе быстрым, решительным и всеобъемлющим, формируя ужасающий поток, которому, видимо, суждено стереть с лица земли все следы иных цивилизаций, таким образом заканчивая цикл и предопределяя коллективную судьбу миллионов. — Юлиус Эвола

Существует термин, который стал популярным в эпоху Возрождения и который изначально содержал в себе всю программу современной цивилизации: этот термин — «гуманизм». Люди Возрождения действительно стремились свести все к чисто человеческим пропорциям, исключить любые принципы более высокого уровня и, выражаясь символически, отвернуться от Неба под предлогом покорения земли. Древние греки, чьему примеру они, как им казалось, следовали, никогда не заходили столь далеко в этом направлении, даже в периоды самого глубокого интеллектуального упадка. Для них сугубо утилитарные соображения никогда не играли решающей роли, как это нередко происходит с современными гуманистически ориентированными людьми. Гуманизм представлял собой первую форму того, что впоследствии стало современным «лаицизмом» — чисто секулярным, светским мировоззрением. Именно благодаря своему стремлению свести все к человеку как к самоцели, современная цивилизация вступила на путь последовательных нисхождения и деградации, завершившихся обращением к уровню нижайших элементов в человеке и ориентацией на удовлетворение его наиболее грубых, материальных запросов, что само по себе является достаточно иллюзорной целью, поскольку, цивилизация постоянно порождает значительно большее количество искуственных потребностей, чем она сама способна удовлетворить.

...Ни одна идея не является столь же абсурдной, как идея прогресса, которая, совместно с ее же неизбежным выводом о превосходстве современной цивилизации, создала «достоверные» самооправдания путем фальсификации истории, постепенного насаждения вредоносных мифов в умах людей и провозглашения себя повелительницей на перекрестках плебейской идеологии, из которой она и произошла. Как же низко пал род людской, если готов добровольно прославлять эту трупную мудрость? Именно так мы должны расценивать точку зрения, отказывающуюся признать современного, «нового» человека дряхлым, измученным, сумеречным —наоборот, она прославляет его как человека преодолевающего, оправдывающего и единственного, кто по-настоящему жив. Наши современники воистину ослепли, если полагают, что могут оценивать все согласно собственным стандартам и рассматривать собственную цивилизацию как привилегированную —как цивилизацию, которой предначертано было стать итогом всей мировой истории и за пределами которой, помимо кромешной тьмы, варварства и предрассудков. — Юлиус Эвола

Современный период с необходимостью должен представлять собой развитие определенных возможностей, составляющих потенциал нашего цикла со времени его начала, и какое бы низкое положение эти возможности ни занимали во всеобщей иерархии, все они без исключения обязательно должны реализоваться в закономерном и соответствующем порядке. В этой связи можно сказать, что, согласно традиции, для последней фазы цикла характерен повышенный интерес ко всему тому, что ранее, в предшествующих фазах, отбрасывалось как неважное и незначительное. И это прекрасно характеризует именно нашу цивилизацию, живущую лишь тем, что предшествующие цивилизации отметали как лишенное смысла. Чтобы до конца убедиться в этом, достаточно посмотреть, как иные еще сохранившиеся на Востоке цивилизации сегодня оценивают западную науку и ее применение в промышленности. Эти низшие формы знания, какими бы убогими они ни казались тем, кто обладает знанием высшего порядка, тоже должны когда-то реализоваться. Однако это происходит только тогда, когда подлинная интеллектуальность исчезает. Рано или поздно практические исследования, в самом узком смысле слова, должны быть предприняты, но заниматься такими исследованиями могут лишь в эпоху, полностью противоположную эпохе изначальной духовности, и лишь люди, настолько погруженные в материальные проблемы, что всему лежащему выше этой сферы суждено оставаться за пределами их интересов. Чем сильнее они стремятся эксплуатировать материю, тем больше они превращаются в ее рабов, обрекая себя на все убыстряющуюся спешку и на постоянное бесцельное и бессмысленное волнение, на рассеивание в чистом множестве, влекущее к окончательной диссолюции.

В настоящее время все достигло настолько низкого уровня, что непонятно, кто сейчас способен оценить современный мир в целом, а не в частностях (таких, как «технократия» или «общество потребления») и понять его окончательный смысл. Только это смогло бы стать настоящей отправной точкой. Чтобы произошло нечто подобное, нужно вырваться из зачарованного порочного круга и обрести способность постичь нечто иное; способность видеть новыми глазами и слышать новыми ушами, чтобы уловить вещи, с течением времени ставшие незаметными. Только возвратившись к понятиям и взглядам, существовавшим до возникновения причин появления нынешней цивилизации, мы сможем достичь абсолютного ориентира — ключа к пониманию всех современных отклонений, и в то же время найти силы для обороны и создания несокрушимой линии сопротивления для тех, кто выстоит, несмотря ни на что. Единственное, что сегодня имеет значение — это действия тех, кто может «оседлать волну» и оставаться твердыми в своих принципах, незатронутыми никакими уступками, безразличными к лихорадкам, конвульсиям, суевериям и проституции, характерным для нынешних поколений. Единственное, что имеет значение — это тихая стойкость меньшинства, чье бесстрастное присутствие в качестве «каменных гостей» позволит возникнуть новым взаимоотношениям, новым дистанциям и новым ценностям и поспособствует созданию стержня, который, хотя и определенно не спасет этот мир растерянных и уставших людей от самой его сути, тем не менее, поможет передать некоторым ощущение истины — ощущение, которое может стать для них началом кризиса, ведущего к освобождению. — Юлиус Эвола

Между всеми этими более или менее бессвязными вещами, которые мечутся и друг с другом сталкиваются в настоящее время, между всеми этими внешними «движениями», какого бы ни были они рода, нельзя, используя общепринятое выражение, "встать на чью-либо сторону", с точки зрения традиционной или даже просто «традиционалистской», так как это означает быть одураченным; и поскольку в реальности за всем этим осуществляются те же самые влияния, то собственно, вмешиваться в невидимо направляемую и угодную им борьбу означает вести их игру; таким образом, один этот факт "встать на чью-либо сторону" в этих условиях, уже в конечном счете, сколь бессознательно это ни происходило бы, создавал бы поистине антитрадиционную установку.

При любой попытке анализа истории очевидно, что цивилизации, как и люди, после рассвета и последующего развития в итоге приходят в упадок и умирают. — Юлиус Эвола

Упадок цивилизации невозможно остановить На поздних стадиях ослабевает даже способность осознавать этот упадок, поскольку исчезают культурные категории, необходимые для восприятия утраты. "Книга Освальда Шпенглера «Закат Европы» [в смысле Запада] стала бестселлером сразу после выхода в свет чуть более 100 лет назад. Она стала настоящей бомбой, брошенной в западный мир, еще не оправившийся от Первой мировой войны. Сегодня Шпенглер по-прежнему остается в основном на обочине современного дискурса, и его воспринимают скорее как курьез, чем как пророка. Это, конечно, полностью соответствует его теориям. На поздних этапах цивилизации способность даже осознавать ее упадок ослабевает, поскольку исчезают те самые культурные категории, необходимые для ощущения утраты. Критерии того, что вообще составляет цивилизацию, постепенно сужаются, и каждое такое сужение становится нормой. ... Таким образом, путь упадка вымощен постоянно меняющимися ориентирами. По мере того как прежние ориентиры уходят из исторической памяти, они становятся непонятными и, следовательно, невозвратными. Шпенглер был категоричен в своем убеждении, что упадок — это улица с односторонним движением: культуры проходят через динамичную и буйную весну, созревают до высокого классицизма лета, прежде чем в конце концов поддаться старческой и иссушенной зиме. Пути назад нет. То, что придает этому процессу ощущение неизбежности, — это то, что в какой-то момент о том, что было утрачено, уже даже не вспоминают. Новые обстоятельства воспринимаются как нормальные. Шпенглер писал: «Однажды последний портрет Рембрандта и последний такт Моцарта перестанут существовать — хотя, возможно, останутся цветное полотно и лист нот, — потому что исчезнут последние глаза и уши, способные воспринять их послание». Между тем общая траектория развития зачастую затуманивается идеологическими баталиями, создающими видимость того, что на карту поставлено нечто существенное. Однако то, что действительно поставлено на карту на этом долгом спуске, можно понять лишь в рамках цивилизационных границ, существующих в данный момент. А то, что сами эти границы, возможно, радикально сместились в сторону упадка, выходит за пределы логики идеологических противостояний любого конкретного момента. Юлиус Эвола, выступая на суде после Второй мировой войны, сказал: «Мои принципы — это лишь те, которые до Французской революции каждый человек из хорошей семьи считал здравыми и нормальными». Эвола говорит, что не он занял крайнюю позицию, а изменилась сама культура. ... Шпенглер — разрушитель многих иллюзий. Тем, кто тратит силы на борьбу в культурных войнах, где бы они ни разгорались, или ищет спасения в маневрировании в рамках нынешней политической системы, стоило бы сделать шаг назад и взглянуть на ситуацию с более широкой точки зрения. Уже фатально подорванные ориентиры легко принять за жизненную силу цивилизации. Если верить Шпенглеру, упадок западной цивилизации в том виде, в каком мы её знаем, необратим. Расцвет цивилизации — это органическое и бессознательное явление. К тому моменту, когда миф и смысл приходится сознательно создавать или поддерживать, органическая сила уже исчерпана." https://clovenkingdom.substack.com/p/civilizational-decline-cannot-be