ЕГОР СЕННИКОВ

описание

ex-Stuff and Docs Feedback chat - https://t.me/chatanddocs For support and for fun: Яндекс: https://money.yandex.ru/to/410014905443193/500 Paypal: rudinni@gmail.com

← к каналу @StuffandDocs

8 874

подписчиков

Охват к подписчикам

10,4%

ERR

Реакции к просмотрам

1,14%

469 на 47 постов

Пересылки к просмотрам

0,52%

213

Постов в день

1,6

всего 108

Где отзываются чаще

доля реакций к просмотрам

17 авг.33 Сегодня у меня день рождения — и, как и всегда, смотришь на очередную цифру со смесью удивления и ожидания. Это я? Это я! Дней за 10 до него начинается такая легкая хандра; в душе свербит вопрос — много ли сделано, да и хорошо ли оно? Но потом в какой-то момент отпускает. А в сам день уже о таком не думаешь — особенно если проводишь его с близкими и любимыми людьми. А я именно так и делаю. И пока корабль уносит меня по волнам до желанной точки назначения, хочется закрепить для истории несколько мыслей, которые крутились в голове в последние дни. Самые амбициозные задачи нашей эпохи — выживать и оставаться людьми. Это точно не так просто, как могло бы кому-нибудь показаться, это постоянная работа над собой — и с этим всегда надо быть осторожным и тщательным. Но с этим, кажется, все получилось. Другая важная мысль, которую к своим годам вдруг принял как очевидную. Надо быть очень благодарным тем, кто был рядом с тобой и кого ты в этом году встречал, но также надо с хорошим чувством и относиться к тем, с кем поссорился или чья истинная суть проявилась вполне явно. Терять связи с некоторыми людьми — очень полезно. Избавляет от иллюзий и позволяет лучше понять какой путь ты прошел. 10 лет я веду этот телеграм-канал. Периодичность разная, как вы прекрасно знаете, а иногда я с большим энтузиазмом ухожу в другие свои проекты — но всегда, рано или поздно, возвращаюсь и на эту территорию. А это что-то да значит. Итогов года я подводить не хочу. Но все же хочу сказать, что есть две вещи, которые для меня были в уходящем году очень важны. Прежде всего, это вышедшая в этом году в Individuum моя книга «Расходящиеся тропы». Книга рождалась у вас на глазах в великом издании «Кенотаф» — и я очень рад, что этот текст в итоге превратился в книгу, которой я, чем дальше, тем больше доволен. Если вы хотите меня как-то порадовать или поддержать, то я буду вам страшно благодарен, если вы книгу купите. А уж если прочитаете…. А вторая вещь, которую я был страшно доволен делать и хочу развивать — это мои стримы на ютубе. На лето взял небольшую паузу, но на осень я готовлю кое что интересное и, надеюсь, регулярное. Поэтому буду благодарен тем, кто подпишется на канал и будет следить. Это, конечно, не все о чем можно было бы сказать. Но все в пост и не поместится, а вы уже наверняка и так утомлены моим многословием. Поэтому хочу от всей души поблагодарить свою маму, свою любимую жену, своих друзей, что терпят мое занудство, приятелей и близких; тех, с кем удалось повстречаться в этом году и тех, с кем судьба пока вновь не свела. Я вас всех ужасно люблю и страшно благодарен судьбе, что вы у меня есть. А еще — хочу пожелать всем, но, прежде всего, самому себе, поменьше ныть, тосковать и чрезмерно рефлексировать, а постараться получить удовольствие от жизни. Ура!12,99%
8 маяНи войны, ни мира, ни джаза, ни бибопа Редко так бывает, чтобы в документальном (да и художественном) фильме самым вменяемым человеком оказался Никита Хрущев. Еще реже — чтобы после просмотра фильма захотелось что-то плохое сделать с Бельгией (или, точнее, с ее руководством). И уж почти никогда не бывает так, чтобы сложный многочасовый рассказ о международной политике, перемежающийся цитатами из академических источников, так сильно бил поддых зрителя. Но у бельгийского художника Йохана Гримонпре получилось сделать именно это — и даже больше. Его «Саундтрек к государственному перевороту» — это вещь посильнее Франца Фанона. Гимн антиколониальной борьбе и жестокий, очень неприятный разговор о мире, в котором мы живем — и его подлинных правилах и хозяевах. И все это — под синкопированный ритм бибопа, под трубу Диззи Гиллеспи, под сложные аккорды Джона Колтрейна и песни Нины Симон. Формально Гримонпре рассказывает историю взлета, падения и убийства Патриса Лумумбы, борца за конголезскую независимость. Но на самом деле этот фильм с самого начала берет совсем иной разбег и пытается поместить рассказ о Конго в широкую картину движения мира в 1960 году — когда независимость получило 17 африканских стран. И обрамляет он свой полет через год Африки и судьбу Лумумбы музыкой момента, которая задает ритм всей истории. Хрущев размышляет в мемуарах: «Войну легко начать, и дурак сможет. А вот потом и умному трудно будет ее ликвидировать». Аристократически красивый посол Индии в ООН Кришна Менон выступает голосом разума и защитником борющихся за независимость стран. Дьявольски притягательная гвинейская коммунистка Андре Блуэн курсирует между Парижем, Конакри и Леопольдвиллем. Хрущев едет в Гарлем, встречаться с Фиделем и Малькольмом Иксом. Диззи Гиллеспи добродушно шутит о речи Хрущева в ООН и говорит, что в ней был ритм — но главный по ритму все-таки он, Диззи. И в центре всех этих событий — молодой человек из Конго, который оказался вдруг на острие движения за независимость. Лумумба выглядит человеком, который знает, что идет на заклание, но, при этом, не может иначе. Слишком в нем много силы и уверенности в себе. Сильнейший эпизод — речь Лумумбы на церемонии провозглашения независимости Конго. Он выступал после бельгийского короля Бодуэна, который всю речь построил на том, что независимость Конго всегда была мечтой бельгийских правителей, начиная с Леопольда (который, собственно, Конго и покорил, и превратил в свой личный ад — где рабочим рубили руки, насиловали и жестоко эксплуатировали). Лумумба не выдерживает и начинает говорить о том, что никто в Конго не забудет того, что с ними сделал колониализм — и что конголезцы больше не обезьяны бельгийцев. Бельгийцы этим разозлены. А Лумумба начинает путь к мученической смерти. Здесь Гримонпре берет другой аккорд. И разворачивает перед нами галерею генералов колониализма — от председателя совета директоров нью-йоркского MOMA, посла США в Бельгии и сотрудника ЦРУ Уильяма Бердена до Зигфрида Мюллера, бывшего солдата Вермахта, превратившегося в одного из самых медийных наемников в войнах в Африке, от британских разведчиков до бельгийских политиков. Все эти замечательные люди делают все возможное для того, чтобы уничтожить своего противника самым жестоким образом. И добиваются успеха. Дивная картина, не оставляющая надежды, а только констатирующая — мы живем в мире провалившихся мечт. О молодости. О том, что мир станет лучше уже завтра. О том, что преодолеть зло можно совместным усилием. О справедливости. О том, что, наверное, уже не надо будет умирать. Ничего из этого не получилось. Вместо Лумумбы — диктатор Мобуту, вместо коммунизма — югославские сапоги, вместо капитализма с человеческим лицом — закрытые шахты и прекариат. Вместо революции — бесконечный трип. Вместо свободы — подписка на стриминг за 10 долларов. И в конце ты, как в финале «Догвилля» только и мечтаешь о том, чтобы взять пулемет, переключить на черно-белый режим и…! #сенников #рецензии_на_кенотафе2,82%
27 маяУлица, ты улица, улица веселая, эх ты время-времечко, времечко тяжелое... В честь очередного дня рождения великого города Санкт-Петербург резидент «Кенотафа» (и уроженец Северной Пальмиры) Егор Сенников размышляет об одном эскизе Бориса Кустодиева. Этой картины не существует. Была, точно была, но не дошла до нас — ну извините. Бывает. Но представить ее легко — вот, остался же эскиз. Читаем: «Петроград в 1919 году». Борис Кустодиев. Бумага, тушь, графит. Приятель Кустодиева, художник Всеволод Воинов видел и саму картину: «Это — современный Питер. В центре развалины дома, торчит труба, на груде кирпичей и мусора копошатся люди. Часть из них валит веревками стену, один ломом долбит трубу;у ворот, которые сносят, две бабы ругаются из-за доски. Перед ломаемым домом забор из старых вывесок, вдали виднеется Исаакий; немногие дымки вздымаются к туманному, мглистому небу. Мимо проходят четверо калек на костылях, у них всего три ноги на четверых; мужчина и женщина везут гроб. Улица в ухабах, а на первом плане очередь, уходящая за оба края картины; как говорит Борис Михайлович,„платоновская идея очереди“: все равно зачем и куда…» Кустодиев в народной памяти навсегда связан с крупными телесами русских купчих, с аляповато-цветастыми ярмарками, Масленицами, богатырской фигурой Шаляпина, едва ли не иконописным изображением Николая II. Если уж называть вещи своими именами, он многими и воспринимается как певец Руси, дореволюционной и полной степенности, медлительности и достатка. Даже шагающая по России фигура гигантского большевика отходит на второй план; что уж говорить о празднованиях на площади Урицкого в честь Второго конгресса Коминтерна. Впрочем, это если не присматриваться. Не увидеть добрую иронию, которой пропитаны картины Кустодиева — невозможно. Он любит своих героев, но и немного над ними смеется. Это не ненависть человека, мечтающего перерезать замоскворецких купчих; это легкое подтрунивание человека, которому все эти люди дороги. Большинство этих картин написаны были в годы Первой мировой и Гражданской, в Петербурге голодном, холодном и вымирающем. В пустеющем городе, который становился прозрачным, бледной копией самого себя. «Купчиха за чаем»? 1918 год. «Масленица»? 1916. «Портрет Шаляпина»? 1922. «Ярмарка в Кинешме»? 1917. «Красавица»? 1915. Смертельно больной, почти парализованный художник именно в годы, когда духовная и политическая жизнь вознамерилась полностью заменить собой материальную, вошел в свою самую зрелую пору. Это не только ностальгия по тому, что уже умерло, но еще и попытка вырваться за пределы болезни, смерти и упадка. Кустодиев не закрывал глаза на упадок. Как раз эскиз к «Петрограду 1919 год» и показывает, что от страшного он не отворачивался. А как блестящий график, умел передать уличную сцену упадка так, что в этом контрасте между белой бумагой и тушью вдруг становится возможным расслышать, как шумит вязанка дров, которую тащат домой, как матерятся в очереди за хлебом, как мяукает кошка, как чавкает размокший серый петроградский снег. Не «блистательный» Петербург, не столица и не город трех революций. А город бедный, испуганный, упавший — но не умерший. Город пролетариев и вчерашних крестьян, дряхлеющих особняков, спящих на набережной Невы, агитации, агитации, агитации, хлебных карточек и бесконечной улицы, на которой тянутся очереди и бродят сомнительные личности. Кустодиев научился смотреть на разрушение не только с ужасом, но и с профессиональным вниманием, очень давно. С детства он любил смотреть на пожары. Стоило раздаться пожарной тревоге, как он, вместе с другими детьми, бежал на крышу, откуда было видно и каланчу, и зарево огня. А затем несся по улице, вслед за пожарниками, чтобы увидеть, как горит дом — а то и целый район. В этой упоенности стихией огня и мрачным взглядом на петербургскую улицу 1919 года ужасно много общего. Главное здесь — не восторг перед бедствием, а умение смотреть на страшную стихию глазами художника, а не паникёра. #сенников #коврик_у_кенотафа Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty2,71%
31 июл.Кошки в огне, голова в песке и распад империи Несколько слов о романе Джеймса Фаррела «Troubles» В истории Букера однажды случилась образцовая бюрократическая нелепость. Из-за изменения правил книги, вышедшие в 1970 году, почти целиком выпали из премиального календаря: их не рассматривали ни в 1970 году, ни в 1971. Сорок лет спустя для них учредили разовую ретроспективную премию Lost Man Booker. Публичное голосование выиграл роман Джеймса Гордона Фаррелла «Troubles». К тому времени Фаррелл давно умер и посмертно оказался обладателем обычного и специального ретроспективного Букера — случай в истории награды уникальный. При этом ни один роман его «Имперской трилогии» по-русски не издавался, и у нас о нём почти не знают. Можно было бы решить, что это литература, понятная только англоязычному читателю, но в мрачновато-расплывчатых образах Фаррелла русскоязычный читатель почти наверняка почувствует близкую поэтику. Старый отель, двери свои открой Старый отель, в полночь меня укрой Да, мы действительно в очень старом отеле где-то в Ирландии. На дворе 1919 год, в газетах пишут о гражданской войне в России, взрывах в Ирландии и послевоенном хаосе в Европе. В отель приезжает англичанин — ветеран Первой мировой: вроде бы к невесте, но видел её всего один раз, и вообще непонятно, ждёт ли его кто-то. Отель не просто старый, а до ужаса ветхий. По коридорам гуляет ветер, в номерах не убирают, а в шкафу можно найти отрубленную голову овцы, укоризненно глядящую на героя единственным голубым глазом. Отелем владеет стареющий англичанин, погружённый в воспоминания о прошлом величии — и отеля, и британского правления. Роман посвящён упадку Британской империи, её постепенному распаду, гниению и гибели. Когда-то отель был великолепен, но теперь его название Majestic кажется насмешкой. Основные обитатели — несколько старух, ровесниц Мафусаила, бесчисленные кошки, свиньи, захватившие сквош-корт, и владелец с семьёй, постепенно сходящий с ума. Ирландия описывается как загадочный фон, туман, в котором раздаются выстрелы и взрывы, но не разглядеть лиц. У врага англичан нет чёткого образа: это тени, скользящие так быстро, что не успеваешь оценить угрозу. Фаррелл не жалеет страниц на дотошное описание атмосферы упадка. Декорации здесь важнее действия; да и действие-то часто сводится к тому, что кто-то постоянно куда-то не успевает, выпадая из потока времени. Страницы заполнены тяжёлым бытовым веществом — читать Фаррелла нелегко, но интересно. Гниение плоти, смятение духа, разложение знати, привыкшей к своему положению, — всё это в конце разжигает пламя, пляшущее на теле отеля. Кого-то закопают на пляже, оставив на песке одну голову, чтобы убить медленно и жестоко. Кошки с обгорелой шерстью будут выпрыгивать из окон. Пожар ничего не очистит: он лишь доведёт до физического конца разрушение, давно шедшее внутри. У этого метода есть обратная сторона. Главную метафору — отель как тело умирающей империи — распознаешь довольно рано, а Фаррелл ещё сотни страниц насыщает ее кошками, плесенью, растениями, сексом и политическими катастрофами. В какой-то момент накопление перестаёт углублять образ и начинает его повторять. Роман намеренно вязок, но иногда вязкость кажется уже не художественным эффектом, а перегрузкой. Три поздних романа Фаррелла складываются в «Имперскую трилогию». В каждом он отстранённо наблюдает, как казавшиеся нерушимыми имперские институты исчезают в огне, а люди, считавшие себя естественными властелинами мира, обнаруживают, что их власть больше не выглядит естественной. Автор не ликует: он сдержан, лишь иногда позволяя себе мрачный юмор. Фаррелл умер в 1979 году, когда ему было всего 44 года. Он рыбачил на мысе в графстве Корк; разыгрался шторм, и волна слизнула писателя со скалы. Для автора, всю жизнь писавшего о медленной гибели, смерть необычно стремительная. Через сорок лет пропущенная премия всё-таки догнала роман. Самого Фаррелла к тому времени уже тридцать лет как не было в живых. #сенников #рецензии_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty2,62%
13 авг.— Вы на следующей выходите? Я отвлекаюсь от книжной страницы; секунду-другую пытаюсь припомнить, где вообще нахожусь. Вагон метро, подъезжаем к «Обухово». — Да, простите. Выхожу. «Дождь льет без остановки, вонючая грязь становится все более зловеще-желтой… черные умирающие деревья истекают соком. Я больше не художник, интересующийся и любопытный, я — посланник…» Я уже писал в «Кенотафе» о книге именно с этой обложкой: «Totes Meer» Пола Нэша украшала небольшое карманное издание великого романа Эриха Марии Ремарка. Первый раз дочитав его, я закрыл книгу — и заплакал. А затем начал читать снова. Настолько мне не хотелось с этим миром расставаться. Ремарка я прочитал очень вовремя. Мне было 13–14 лет, и мучительная, медленная, с мрачным юмором сага идеально легла на мое взросление. То, что позже станет привычным набором военных сюжетов, я встречал почти впервые: злобный офицер из учебки, солдатское братство, которое по мере войны все больше перемещается в царство Аида; крысы, вши, голод, жадность, героизм. И смерть, очищенная от пошлого пафоса и героизация пережитого. С тех пор книгу я не перечитывал — и вряд ли стану. Она слишком цельно врезалась в память подростковым образом, превратилась в core memory. Такие вещи лучше без большой нужды не трогать. Но вместе с текстом в память проник и визуальный образ — груда обломков немецких самолетов на обложке. Спасибо дизайнеру Александру Кудрявцеву, оформлявшему ту серию АСТ: благодаря ему было удобно знакомиться с мировой живописью — у Кафки там был плакат Этьена Делессера, у Воннегута Фрида Кало, на других обложках появлялись О’Киф, Милле, Кандинский, Сутин. Что это Нэш, я узнал годы спустя. Тогда передо мной было просто зловещее, магнетическое полотно: неполный диск Луны над кладбищем машин, безмолвие, ни одного человека. Так для меня сложился мощный визуальный образ войны. Не только Первой мировой — Войны вообще. Тем смешнее, что антивоенным высказыванием картина не замышлялась. Нэш еще до Первой мировой писал странные, тревожные английские пейзажи, словно подернутые пленкой потусторонности. На фронте этот язык оказался страшно уместен: вместо людей — изуродованные деревья, вместо тел — взрытый артиллерией грунт. В 1940 году Нэша вновь сделали официальным военным художником, теперь при министерстве авиации. С чиновниками он не сработался: его образы казались им слишком абстрактными. На свалке разбитых самолетов под Оксфордом Нэш увидел море мертвого металла и написал «Totes Meer». Там лежали и британские машины, но на картине он оставил немецкие: замысел был вполне боевой, даже пропагандистский. Нэш хотел печатать изображение на листовках и сбрасывать их над Германией — вот, мол, смотрите, что стало с вашей авиацией. Затея не состоялась. И, пожалуй, к счастью. Нэш хотел сделать агитку о поражении врага, а создал картину, в которой победителей вообще не видно. Немецкие кресты растворились в мертвом пейзаже, самолеты стали тушами, льдинами, мусором; конкретная война — образом войны как таковой. Как же мало автор властен над дальнейшей жизнью собственного опыта. Нэш вложил в полотно одно сообщение, история услышала другое. А десятилетия спустя дизайнер поставил его на обложку романа о другой мировой войне, и тринадцатилетний мальчик в петербургском метро увидел уже третье — один из образов, на которых потом будет держаться его собственное представление о войне. А в книге Пауль смотрит на военнопленных и понимает, что ему их жалко, но отчетливо знает: при иных обстоятельствах и он, и они снова стали бы стрелять друг в друга. «Мне становится страшно; мне нельзя додумывать эту мысль до конца. Этот путь ведет в бездну. Для таких размышлений еще не пришло время. Но я не забуду, о чем я сегодня думал, я сохраню эту мысль, запру ее в своем мозгу, пока не кончится война». #коврик_у_кенотафа #сенников2,61%
12 авг.Сегодня делимся с вами цитатой из необычного источника — деревенской хроники, написанной Гартихом Зирком, крестьянином из общины Вром. Эти слова он записал в 1628 году — через 10 лет после начала Тридцатилетней войны. Он начал вести свой дневник на Рождество 1615 года — и продолжал, с перерывами, вести эту летопись до 1664 года. Почти вся эта хроника велась на фоне Тридцатилетней войны; для него лицом того многолетнего конфликта были мародерствующие солдаты, фуражиры и военные комиссары. Он набожен — как и положену человеку его времени и происхождения. Свою запись о наводнении, случившимся в ночь с 11 на 12 октября 1634 года, он начинает словами «разгорелся гнев Божий». Внимателен к слухам. Например, таким мрачным: «30 мая 1619 года в Теллингштедте стреляли в попугая, но в тот день так и не смогли его сбить. Мартен зарядил и взвёл своё ружьё и поставил его перед собой на землю. Замок сорвался, и он выстрелил себе в нижнюю челюсть и в голову». И очень хорошо примечает знамения свыше: «Зимой 1612 года к востоку от Рендсбурга, в Баверайде, подо льдом в воде было видно великое чудесное знамение, такое, что едва ли можно рассказать или описать его. Коротко говоря, оно было почти кроваво-красным и сложилось во множество образов: лошадей и всадников, женщин, коров, овец и волов». Хроника не оборвалась с его смертью — ее продолжали писать его соседи, их дети и внуки. Впрочем, важнее то, что Зирку довелось увидеть исполнение своих желаний еще при жизни. #цитаты_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty2,55%
21 маяЗахотелось уцепиться за предыдущее замечание о новом романе Пелевина — и порассуждать в очередной раз о магнетических свойствах некоторых обложек. В данном случае — знаменитой «вагриусовской» обложки первого издания романа Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота». Мне было, наверное лет 12–13, когда я впервые прочитал эту книгу (именно первое издание 1996 года в «черной» серии «Вагриуса») — и с первых же страниц провалился в авторские размышления о Внутренней Монголии, споткнулся на ироничном литературоведческом анализе строчки Пушкина о «тайной свободе», о «Саде расходящихся Петек». Проходят годы — а я продолжаю с большим удивлением обнаруживать сколь большой отпечаток на мне оставила эта книга. Нет, я не весь вышел из постмодернистской бурки Чапаева и его же глиняного пулемета. Но многое, очень многое во мне заложено этой странной книгой; она засела во мне и постепенно — нет, не отравляет сознание, ничего такого, — а будто прорастает в самых странных направлениях. Конечно, с тех пор я прочитал основную часть того корпуса текстов, который, несомненно, держал в голове Пелевин, создавая первую главу своего бесконечного романа о переходном периоде из ниоткуда в никуда. И могу уже, прокручивая в памяти сцены из «Чапаева» понимать, где Виктор Олегович говорит голосом Набокова, а где Георгия Иванова, где вступает ария позднесоветского хиппи, а где мы знакомимся с восприятием советским гражданином заморского фильма «Рэмбо». Но к разгадке романа все это меня нисколько не приближает — талант любого настоящего автора, каким бы он не был постмодернистом, синергетический. Какие бы он не использовал детали, механизм, который он собирает, не похож на то, что было до него. Так и здесь: странное произведение, герои которого постоянно скачут из подмосковной психбольницы начала 1990-х в Россию времен гражданской, а порой и вовсе отправляются в мир потусторонний, не является лишь суммой воспоминаний поэтов Серебряного века и фантазий на тему первого советского киноблокбастера. Это совершенно отдельный предмет, удивительный по своим свойствам — и помогает перенестись в тот мир, частью которого я никогда не был, но хотел бы стать. Сюда, в это тревожное умышленное пространство, уходит корнями и мой болезненный интерес к переходным состояниям, мое вечное стремление почувствовать как вдруг начинает набухать будущее — в мире, который пока этого не заметил, да и не хочет верить, что перемены окажутся так рядом. Здесь мне впервые был голос, который звал меня к этому странному занавесу, отделяющему реальность объясненную от подлинной. И я руками слуха не заткнул, а пошел к нему навстречу. Так и иду. И одним из элементов этого магического романа для меня, конечно, была обложка. Это работа художника Евгения Вельчинского — он был автором стиля всей «черной» серии «Вагриуса» — в этом же минималистичном стиле были оформлены книги Фаулза, Аксенова, Сарамаго. Другое его столь же выдающееся творения — оформление серии мемуаров «Мой XX век», которая так же выпускалась «Вагриусом». Но с ней все как будто проще — минимализм там не мистический, а прагматичный; в конце концов, что может быть убедительнее яркого фото героя автобиографической книги на ее обложке? В случае же с «черной серией» мы имеем дело не с лаконичностью высказывания, а загадочностью образа. Меня в этой обложке завораживало все — от мрачного черно-белого фото автора (про которого я уже в момент первого знакомства с его текстами знал, что, вообще-то, он старается не показывать своего лица) до черноты большей части обложки, от несколько анимешной иллюстрации до выделенных красным первых букв в имени и фамилии автора. В этом было что-то сродни встрече с объектом из другой реальности — а это, собственно, и есть одна из ключевых тем книги: что происходит в голове у человека, на которого надвигается что-то необъяснимое и потому страшное. Я закрывал книгу, начинал перечитывать. И все равно вопросов в ней для меня оставалось больше, чем ответов. #сенников #коврик_у_кенотафа Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty2,50%
7 маяОглянись – и иди с миром Мне никогда больше не будет 15 лет. Вам больше никогда не будет 15 лет. Никто никогда не вернется в 2007 год. Но что если попробовать? Кажется, именно эта мысль (а также желание подзаработать на ностальгии) вела вперед создателей фильма «Дьявол носит Прада 2». Они вытащили из шкафа персонажей картины, которой стукнуло 20 лет и предложили сделать вид, что мир не изменился. В результате получилась мрачная сказка с хорошим концом. Хотя, если честно, больше всего это похоже на взволнованную колонку, которую мог бы написать я — или любой из вас. За кадром гремит «Vogue» Мадонны, примета давно ушедшей эпохи. Но вдруг, если начать танцевать, то можно будет забыть о том, что прошли годы и десятилетия и снова представить, что мир, в котором мы живем, ничуть не изменился за последние 20 лет. Выйдем на танцпол, забудем о боли, которая сопровождает не только резкие движения, но и вообще любое размышление о реальности. Look around, everywhere you turn is heartache It’s everywhere that you go (Look around) You try everything you can to escape The pain of life that you know (Life that you know) Закинемся этими таблетками от Мадонны, и попытаемся понять, что происходит. Снова в деле божественно красивые женщины. Снова нам рассказывают историю о том, как мода и красота, спасет мир — только, конечно, если это спасение нам упакуют в толстый бумажный журнал, во главе которого стоит токсичный, но гениальный визионер (теперь рядом с ним всегда находится человек, который шепчет на ухо, как священник — не говори «толстый», не говори «глупый», вспомни слово «абьюз»). Обувь от Gucci и сумочка от Valentino вознесены на такую недостижимую высоту, что к ним можно только ползти на коленях и прикрывая глаза от яркого света. В прошлый раз Новый свет отправлялся на неделю моды в Париж, на этот раз — в Милан; нам намекают, что когда-то здесь всюду царила Римская империя, а теперь руины. Но мода живее всех живых — и только истинная вера в эту религию может нас всех спасти. И, конечно, поклонение ее жрецам — от Донателлы Версаче до Марка Джейкобса. Впрочем, ода трудоголизму и фанатичной преданности брендам переложена в этот раз на минорный лад. И за костюмами, платьями, красивыми оправами все чаще можно разглядеть перепуганное лицо. Мое, ваше, их. Несмотря на все попытки изобразить красивый фасад, штукатурка тут уже идет трещинами. И нет никаких сил изображать могучий замок в ситуации, когда тут обвалилась крепостная стена, а ров высох и зарос бурьяном. На протяжении двух часов мы читаем колонку о той катастрофе, в которой все оказались — неожиданно для себя. В очередной раз зло явлено нам в виде сверхбогатого визионера, мечтающего о том, чтобы поскорее заменить всех людей ИИ, выкинуть на улицу таких неэффективных и ненужных сотрудников, сократить расходы и отправиться на пробежку. Снова мы видим, что мир сейчас — это скорлупа без ореха, внешняя видимость при отсутствии содержания. Большие идеи и институты, которые казались такими незыблемыми, делают вид, что ничуть не изменились, но, на самом деле, выедены внутри термитами времени. Постоянная работа. Значимость журналистского текста. Премии. Достаток. Свобода. Открытость. Труд. Все эти вещи под большим вопросом — они и правда похожи на обломки корабля, идущего ко дну. Продолжает играть оркестр. И все мы в ужасе смотрим на то, что происходит. От нулевых, которые сейчас кажутся удивительно беззаботным временем потребления, открытости и сбывающегося пророчества о том, что завтра будет лучше, чем вчера, не осталось ничего, кроме постеров на стене и подборок семейных комедий. Какие модные журналы? Вы давно их вообще держали в руках? Какие визионеры, мечтающие о человеческом благе? Все это только в мечтах и воспоминаниях. И единственная надежда — как у нас, так и у героев фильма, — что появится какой-то добрый человек, выкупит нас у злодеев и сделает так, чтобы все было хорошо. Он же выкупит, правда? Такой вот танец, больше похожий на судороги. She's lost control again She's lost control She's lost control again She's lost control #сенников #рецензии_на_кенотафе2,14%
3 июн.Это было? Или привиделось? Обложка книги Дуги Бримсона «Кое-что о Билли» возвращает тот необычный момент, когда футбол на непродолжительное время вдруг стал способом вести разговор на самые разные темы. Мужская идентичность, офисные будни, чувство, что ты тратишь свою жизнь на чепуху, ощущение сопричастности, взросление, подлинная «маскулинность» … Футбол годился для почти любого такого разговора — и британская книга об офисном клерке слегка за 30 не была исключением. Похмелье, загаженный «дошиком» ковер, мятая рубашка — а надо бы вставать и уже на работу бежать. В этой обложке русского издания книжки Дуги Бримсона была собрана суть жизни главного героя этого «мужского ответа» дневнику Бриджет Джонс. Пародия второго порядка — если «Бриджет Джонс» была попыткой перенести в современность «Гордость и предубеждение», то Бримсон, чья популярность в России в какой-то момент серьезным образом превысила ту, которой он достиг в Англии, явно пытался написать свою версию этой беседы о кризисе, вызванном неспособностью поспеть за временем. Билли по пятницам идет в паб, пробивает выезды на родной «Уотфорд», вспоминает о виденных в жизни женских грудях, мечтает о сексе, изнывает от безделья на своей офисной работе и боится увольнения, стесняется женщин, мастурбирует и мучается от похмелья. Ничего особенного; рутина, повседневность, тоска. Вымученный хэппи энд в конце. Герой наконец-то готов остепениться и идет в «Икею». «Уотфорд, вместе с Элтоном Джоном во главе клуба, проваливает сезон и вылетает из Премьер-лиги. Ну, зато в себе разобрались — разве мало? В Англии, собственно, книга, совершенно никого кроме болельщиков «Уотфорда» не заинтересовало — подобного рода фигура и исповедально-дневниковый формат произведения никого не впечатлял; тем более, что на эти темы в Англии и снимали, и писали с начала 1980-х. В России же у Бримсона в целом была другая судьба — он преподносился как пророк тайного знания о том, как на самом деле живут футбольные фанаты в самой Англии, и потому книга на русском выдержала несколько переизданий в середине нулевых. Да и сам тип менеджера среднего звена, страдающего фигней на работе, был чем-то новым, только осмысляемым — будь то в песне «Ленинграда», в сериале о Кате Пушкаревой — или вот в переводном английском романе. Легло на идеальную почву. Но не только Бримсон, который выпускал одну за другой книгу о футбольных фанатах. Ник Хорнби и его «Футбольная горячка» — наводящее тоску описание страданий лондонца из-за игр «Арсенала» и размышление о собственной жизни через призму футбольных сражений. «Хулиганы Зеленой улицы», «Фабрика футбола», «Гол!», «Играй как Бекхэм», «Ушедшее время» (по одноименному роману Сэмпсона), «Убойный футбол»… В конце 1990-х — начале 2000-х годов футбол превратился из телевизионного развлечения для мужчин средних лет в способ размышлять о современности, примеряя на себя роль не столько футболиста, сколько болельщика. Причем необязательно хулигана, здесь как будто была важнее социальная роль в новом контексте. В 1990-е футбол вдруг стал вновь культурно модным явлением, особенно в Британии. Он модернизировался, разбогател, стал частью нового лица британской культуры: где воротник Эрика Кантона шел в одном пакете с Blur, Oasis, Гарри Потером, Тони Блэром и сэром Алексом Фергюсоном. Футбол стал превращаться в мировой спектакль и в этом процессе вдруг сошлись такие разные линии: с одной стороны, Хорнби и «Играй как Бекхэм», где футбол — язык мечты и идентичности; с другой — Бримсон и Джон Кинг, где футбол — язык драки, класса и мужского кризиса. В России к этому добавлялась ещё и своя тревога. У нас футбол в нулевые был не столько модой, не столько шарфами и пабами, в нём пытались найти один из способов пощупать «нормальность». Футбол давал не только связь с внешним миром, но и позволял ее измерить — и доказать, что мы такие же как и все остальные. А вообще даже и лучше. Может быть, поэтому футбольная культура нулевых казалась чем-то большим, чем развлечением. #сенников #коврик_у_кенотафа2,13%
7 авг.В поисках неудачника: биограф-экспериментатор идет по следам католического барона Стопка пожелтевших писем. Старые фотоснимки. Картины. Рассеянные по библиотекам романы, рассказы, рукописи. Заметки в региональной прессе. И странный образ, оставшийся в памяти у очень разных людей — тень чудака, который искал многое, теряя по пути то малое, что имел. «В поисках Корво: опыт биографии» А. Дж. А. Симонса и сегодня кажется удивительно современной книгой. А уж в 1934 году, когда она впервые увидела свет, эффект должен был и вовсе будоражить умы. Документальная биография уже умершего человека построена как рассказ о том, как автор ищет обрывки исчезнувшей жизни, разбросанные в самых разных точках Англии и Италии, проходит теми путями, что давно заросли бурьяном да травой, скользит по глади венецианской лагуны. И что за жизнь это была! Да, а правда, что за жизнь? Симонс начинает свой поиск (почти как начало пути к Граалю) с того, что читает роман, посоветованный ему приятелем. Симонс никогда не слышал ни о названии — «Адриан VII», ни об авторе. На обложке красуется имя — Барон Корво. А под обложкой — странная история, искусно написанная довольно цветастым языком: рассказ о том, как англичанин-католик, живущий в Лондоне на рубеже XIX и XX веков, немало в жизни пострадавший от козней множества врагов, вдруг получает приглашение отправиться в Рим, где его, ко всеобщему удивлению, избирают папой римским. О, тут-то он и получает возможность развернуться. Избрав себе имя в честь единственного папы-англичанина, он начинает бешеную активность, стремясь реформировать церковь, а также наказать недругов и вознаградить друзей. Но все обрывается так же внезапно, как и начинается: папу убивают, а весь Рим и мир могут вздохнуть спокойно. Завороженный стилем и изобретательностью рассказа, Симонс решает разузнать все, что только можно об авторе этой странной и удивительной книги. Он пишет множество писем по самым разным адресам и понемногу начинает понимать, что к чему. Вагнер в свое время писал о своих отношениях с деньгами: «Боже милостивый, да те суммы, которые я мог бы „заработать“ в Америке, — их люди должны дарить мне, не требуя взамен решительно ничего, кроме того, что я и так делаю, потому что это и есть самое лучшее, на что я способен». О, как понимал бы его барон Корво — он же Фредерик Рольф. Выходец из семьи среднего достатка, он питал к женщинам отвращение и страх, зато всей душой любил мужчин — и в юности решил связать свою судьбу с Католической церковью. Англичанин-католик — уже случай особый, но Рольф всю жизнь был человеком, который шел своим путем. Главная черта Корво — не столько в неуловимости (хотя название и метод книги на это отчаянно намекают), сколько в умении воспроизводить в жизни одну и ту же схему. Обладая недюжинным талантом, Корво раз за разом находил сторонников, патронов, друзей и любовников — но затем собственными руками разрушал даже тот неглубокий фундамент, который ему удалось построить на зыбком песке. Полагая, что мир серьезно недодает ему славы, денег и свободы, он раз за разом обрушивался с яростью на очередного благодетеля, считая, что именно он-то и виноват в том, что все идет не так. Изгнанный и пристыженный, он уходил куда-то, начиная все с начала. Раздражающий и своенравный человек, внутренне отводящий себе очень высокое место в мире, но постоянно сталкивающийся с тем, что мир этого места за ним не признает, — ох, как много в этом образе знакомого и понятного. Мечущийся, параноидальный, постоянно пишущий человек, во всем видящий угрозу — и склонный встречать ее с открытым забралом. Но в этом и сила книги Симонса: постепенно она перестает быть только историей одного невыносимого чудака. От него остаются пожелтевшие письма, старые снимки, чужие обиды и ревность, несколько книг на полках. Симонс собирает из этих обломков барона Корво — и заставляет думать: а из какого сора когда-нибудь будут собирать нас? #сенников #рецензии_на_кенотафе1,86%
11 июн.Увидеть лес за деревьями Рыхлый снег рассыпается под ногами, весенний воздух пахнет сыростью, землей и прелой листвой. Голое мокрое дерево. Серое небо, затянутое тучами — через которые иногда пробиваются солнечные лучи. Весна в России — неказистая, неуверенная в своем праве на существование. И ветер доносит запахи ближайшего города. Как предмет обихода или всеми виденное явление становится художественным образом? Что в оптике художника или фотографа позволяет отделить объект от фона — и вывести на первый план? Почему одни образы навсегда впечатываются в память и передаются из поколения в поколение, а другие смываются потоком времени? Я не знаю ответов на эти вопросы. Но всегда интересно посмотреть на закулисную работу художника по монтажу реальности — что он берет, что отбраковывает и что отпускает. Норман Роквелл, как и положено блестящему иллюстратору, был мастером производства мемов, которые, надо сказать, ничуть не устарели за десятилетия. Вы все видели его «Свободу слова», даже если не знали автора — простой рабочий встает и говорит что-то поперек мнения большинства. Он создавал визуальный язык, которым легко описать идеальную Americana — вот скауты, вот идеальное семейство или американские рабочие (сейчас доедят сэндвич и будут снова трудиться во славу американского флага и нации), молитва перед обедом и бейсболисты, румяные американские солдаты и встреча Рождества всей семьей… Его образы прямолинейны, ясны — то, что нужно для идеальной журнальной иллюстрации времен, когда массовая печать была на коне. По большому счету, Роквелл всегда работал в жанре социалистического реализма — только обслуживал не партию большевиков, а раз за разом находя способы описать американскую капиталистическую утопию. Не царства доллара и Кольта, а мир идеальных соседей, милых подростков, упорных тружеников и благочестивых матерей семейства. Если хотите, можно назвать этот метод реализмом капиталистическим: реалистический по форме, капиталистический по содержанию. Если у соцреалистов на первом месте стояла задача по созданию идеального образа рабочей власти, то заказчики работ Роквелла гнались за продажей тиража. В 1967 году американский журнал Look замыслил лонгрид о 50-летии СССР — и иллюстрации к нему заказал Роквеллу. Так родилась картина «Русские школьники» или «Русский класс». До сих пор идут споры — бывал ли Роквелл в советской школе, — но даже если и бывал, то саму иллюстрацию писал по фотографии. Перед нами чужой взгляд на то, как в предельном идеале выглядит советский школьный класс. Как и всегда у Роквелла, идея прямолинейная: школьники смотрят на гипсовый бюст Ленина, расположенный на месте учителя, на стене висит ленинское же дацзыбао («Учиться, учиться и еще раз учиться!») и лишь один мальчик смотрит в окно, очевидно, увидев там что-то поинтереснее Ильича. Вот оно, внутреннее содержание советского образовательного проекта, выпускники которого обошли в космической гонке американцев — протестантское преклонение перед образованием и трудом. Образ настолько соцреалистический, что если не обращать внимание на букву «У», то легко представить себе эту картину на выставке в МОСХе. А вот если взглянуть на фотографию, по которой, как предполагают, и писал Роквелл, то вскрывается механизм работы художника, который сам себе вообразил советский мир и убрал все, что показалось лишним. На стене в московской школе висит репродукция картины «Грачи прилетели» — и ее отсутствие на полотне Роквелла кажется зияющей дырой. Конечно же, не ленинское изречение, а именно вот этот образ хлипкой российской весны — то, без чего невозможно представить нам себя, школу и взгляд на мир. Этот рассыпающийся снег, и настроение, уловленное поэтом «вонь, грязь — весной я болен; кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены». Бедность, скупость природы в этот период — но и надежда на скорое новое начало. Рыхлый весенний снег переживет и нас, и Ленина, и соцреализм. Грачи улетят и прилетят вновь — а он так и будет таять под ногами. #сенников #коврик_у_кенотафа1,83%
14 авг.Из парижского журнала Vu, март 1935 года Две эксклюзивные фотографии «VU». На первой: войска Рейхсвера, собравшиеся на Дворцовой площади, в конце Унтер-ден-Линден, ожидают прибытия Гитлера. Канцлер собирается провести смотр войск в сопровождении всего германского Генерального штаба. На второй: энтузиазм немцев в прошлую субботу после провозглашения возвращения обязательной воинской повинности. Берлинцы поют национал-социалистический гимн под окнами рейхсканцелярии и требуют появления фюрера.1,69%