Александра Áрест

Про немецкую медицину, красное платье и дигитализацию Вчера я была невероятно зла — из-за немецкой медицины. И нет, причина была не в отсутствии терминов или записи через полгода — после того, как я перешла на частную страховку, было обнаружено, что термины можно получать день в день без звонков-регистрации-смс. И квалификация врачей была тоже не причём — хотя скажу честно, у меня были разные опыты взаимодействия со специалистами. Был гинеколог, который посоветовал мне срочно найти мужика и родить. Был терапевт, который отрицал прививки. Но большинство были хорошими и компетентными специалистами. Меня выбесили процессы. На прошлой неделе я записалась по телефону в клинику — на 27 мая 10 утра. Всегда, когда я записываюсь по телефону, я несколько раз повторяю дату и время — чтобы быть уверенной, что коммуникация состоялась и мы поняли друг друга. Клиника — не буду назвать имен, на всякий случай — университетская, с огромным кампусом и, очевидно, огромным потоком пациентов. Приезжаю. Подхожу в регистратуру — там сидит обмахиваясь журналом девушка в облегающем красном платье. Выглядит безусловно сногсшибательно, но я приехала натощак, хочу есть, пить, поэтому просто протягиваю карточку и говорю время термина. — Но такой записи нет. Еще раз бухштабирую фамилию, уточняю, что записывалась по телефону. — У меня? Пытаюсь подставить голос в трубке к её сногсшибательному красному платью, но образы не совпадают, поэтому делаю робкое предположение, что возможно, меня записывала ее коллега. — Тогда ничего не знаю, записи нет. Но я решительно уверена, что запись есть. Вот только доказать сей факт я, конечно, не могу, потому что разговор не записывала, а аргумент «ну она должна быть, я же записывалась» не срабатывает. Какое-то время мы смотрим друг на друга в полном недоумении, я решаю проявить гибкость и спрашиваю, можно ли сейчас пройти к специалисту, потому что у меня вопрос ровно на пять минут. — Нет, сейчас доктора нет, могу попробовать записать вас после обеда. А мне надо идти натощак, это значит, что прием будет не после обеда, а вместо обеда — возможно, уже после моего голодного обморока. Как говорили мне друзья, когда я начинала поиски квартиры в Берлине — beggars can't be choosers, поэтому соглашаюсь на все условия. Но мой главный вопрос: университетский центр, тысячи пациентов, которые записываются, переносят, отменяют термины, человечки фактор, дикция, помехи связи. И насколько проще стало бы всем, если бы была онлайн-система записи — которая отражалась и у пациента, и у врача, и в регистратуре? Тем более, такие системы уже существуют. Тогда и у сотрудников освободилось бы время, пациенты не злились бы, а прекрасным девушкам в красных платьях доставалось бы больше комплиментов. Но нет.

Короткий этюд про папу ❤️ Когда я проводила прошлой весной большую встречу с подписчиками, десять человек точно подошли ко мне с вопросом: «а твой папа не собирается к тебе в гости в Берлин? Вот бы организовать с ним встречу». Приоткрывая завесу тайны: я работаю над этим проектом. Но по жизни мой папа — сдержанный человек. Очень. Очень-очень. Очень-очень-преочень. Особенно в переписках. Иногда у меня закрадываются подозрения, что клавиатура его телефона состоит из 👍👍👍. Потому что так в принципе выглядит наш семейный чат. Но вчера папа прислал шахматную задачку — и так я узнала, что его клавиатура намноооооого больше. Для контекста: мы — шахматная семья. Пока в детстве все читали сказки про принцесс, я зачитывала до потертых корешков «Учитесь шахматам» Карпова. Справедливости ради, учебник был сделан с героями Disney с вставками комиксов типа «Гуфи в шахматной стране», но это был настоящий учебник с задачками. К пяти годам я знала всех советских чемпионов по шахаматам в хронологическом порядке (а еще кто из них был диссидентом), к шести решила, что моим любимым дебютом будет защита Каро-Канн. Но даже с такой базой в нашей семья я была конем на краю доски. У папы разряд и партии против Карпова за спиной, вместе с братом они разыгрывают первые ходы в голове, а что я? А у меня только Каро-Канн. Так вот, как обычно выглядит наш чат, когда я пишу папе вообще любую новость: Пап, я получила наконец ВНЖ! 👍 Пап, я открыла свой бизнес в Германии! 👍 Пап, меня позвал на интервью Ургант! 👍 Также папа вчера в чате, после сообщения «Белые Кр f5, Л a8, Л f8 | Черные Кр b4, пешки a2, a6, a7»: ЭТО ФАНТАСТИКА КАКОЙ ПОТРЯСАЮЩЕЙ КРАСОТЫ ЭТЮД Я ДОЛЖЕН ПОКАЗАТЬ ТЕБЕ РЕШЕНИЕ ПРИ ВСТРЕЧЕ 😍😍😍 Как вы поняли, встрече теперь точно быть. Заявки на сеанс одновременной игры будут приниматься в порядке очереди (я первая в этой очереди). Потому что я очень скучаю. Очень-очень. Очень-очень-преочень. P.S. Если вы знаете классные шахматные задачки, присылайте в комментарии — я обязательно перешлю их папе 🧡

Про Песах, потери переезда и мацу Я уверена, что люди, советующие выходить из зоны комфорта, никогда не переезжали. Потому что с переездом эта зона становится запретной, огороженной колючей проволокой и такой же доступной, как Западный Берлин для восточных немцев во времена Стены. Я приехала в 2021 году, прошло пять лет, и казалось бы, все хераусфордерунги должны быть уже позади. Но нет. На прошлой неделе я потратила целый день и пожертвовала ухом, приклеенным к телефону, чтобы выяснить свой налоговый номер, запрошенный восемь месяцев назад. Получила ли я в итоге номер? Нет, только постреливания в ухе. Но еще, оказалось, что после переезда надо активно работать над обретением друзей. Оказалось, что послать в космос запрос «молодой крокодил хочет обрести друзей» — недостаточно. Оказалось, друзья не образуются сами собой. А еще — все традиции и праздники, которые существовали когда-то не переедут с тобой автоматически. Не появится по взмаху палочки волшебника из голубого вертолета стол со скатертью-самобранкой и десятки смеющихся лиц за ним. И так в мою жизнь пришел Песах. Вообще Песах был в моей жизни задоооолго до моего рождения — просто я об этом не знала. Мой прекрасный прапрадедушка, Гирша Нахимович Арест, очень трепетно относился к Песаху и регулярно просил племянника, Абрашу Ареста (он был заместителем мэра Иерусалима) присылать ему посылки с мацой, которую в 1960-х достать было сложно. Мацу, которую ему присылали из Израиля, он обязательно приносил своему правнуку — моему папе, который поедал ее с огромным удовольствием, болтая ногами на садовой лавке прадедушкиной дачи. Но в 1975 году посылка задержалась. За две недели до Песаха вышло одиозное распоряжение Андропова конфисковать посылки с мацой, «вызывающие негативные процессы среди еврейского населения СССР». Потом выяснилось, что частные посылки конфискации не подлежат, и в итоге прапрадедушка посылку получил — спустя месяц после праздника. Но все это я узнала на прошлой неделе, когда рассказала папе, что хочу в этом году отмечать Песах. Потому что после переезда я осознала ясно, яснее, чем рассвет на горе Синай, что если ты не придумаешь семейные традиции и не организуешь праздник — у тебя не будет ни традиций, ни праздника, ни стола с десятком смеющихся лиц. Ни-че-го. Так мы решили отмечать Песах. Я подошла со всей пылкостью и рвением к этому проекту — мы совершили битуль хамец («аннулировали» все квасное в доме), изучили историю, прочитали Агаду, я купила красивую тарелку для Седера и рассчитала количество вина, чтобы всем хватило на обязательные четыре бокала (эта традиция особенно понравилась М🤍). Но самое главное — мы собрали за столом людей. Которые беспрекословно внимали моим приказам макать петрушку в соленую воду, восхищались моим авторским супом с клецками из мацы — и много смеялись. Никто из них не свалился на нас подобно манне небесной — это мы как упорные крокодилы-гены каждый день, шаг за шагом из искали. И нашли. Теперь у нас есть большая и светлая традиция — не привезенная в чемодане, не упакованная в посылку, а взращенная уже здесь. И много мацы — для нас, для друзей, для папы, когда он приедет. И для памяти о дедушке Гирше.

Про боль, память и миллион имен 27 января — день памяти жертв Холокоста. Говорить об этой теме сложно, не говорить — не получается. В детстве у меня было очень живое воображение, и я ярко представляла себе все, что мы проходили по истории. Я выросла и узнала, что та самая история была намного ближе моей семье — ближе, чем всем нам хотелось бы. Вот мой двоюродный прадедушка, Гирша Якубович, идет по улицам Лиепаи с желтой шестиконечной звездой на спине и груди. Он идет по мостовой, избегая тротуаров — евреям запрещено пользоваться тротуарами. Ему немного за 50, но он по-прежнему высок и статен, без намека на сутулость, присущую многим в его возрасте. Он идет к очередному пациенту — еврею, потому что не-евреи у него больше не лечатся. В больших городах — в Риге, Лиепае — евреи еще остаются. В его родной Елгаве на въезде висит табличка Judenrein («очищено от евреев»). Он знает, что расстрелы евреев идут повсеместно. Знает, что нацисты заставляют евреев выкапывать трупы расстрелянных, отвозить их за город — а потом расстреливают и тех, кто выкапывал. В большой синагоге сожгли заживо четыреста человек — по тем, кто пытался выпрыгнуть из окон, стреляли. Он не был рядом, но их стоны стоят в ушах у каждого в этом городе. Он также знает, что унтерштурмфюрер СС Вольфганг Кюглер приказал не трогать еврейских врачей для работы в амбулаториях. Знает, что конкретно ему предложили работать вне гетто, гарантируя семье безопасность. Знает, что он отказался оставить своих. После войны Кюглера обвинят в военных преступлениях, а он сошлется, что был в отпуске, когда проходили расстрелы. Его приговорят сначала всего к восьми месяцам заключения, но потом арестуют повторно — и он покончит с собой в тюрьме. Гирша еще не знает, хотя наверняка догадывается, что через пару месяцев расстреляют и его. В гетто все живут странной надеждой, что если ты сильный и можешь работать, ты избежишь расстрела — никто не верил, что фашисты уничтожат столько народу разом. В ноябре настанет его черед. Худой, со впалыми щеками, с уже выцветшей звездой Давида на рукаве, он идет рядом со своей женой Сарой, с ними маленькая Мириам. Рядом в колонне идет его сестра Шейна — которую в детстве называли «Хвостик», потому что она хвостиком ходила за старшим братом — и её 13-летний сын Иоахим. По бокам колонны беснуются собаки конвоиров, отставших и оступившихся сразу добивают на месте. Якубовичи — курляндские евреи, прекрасно говорят по-немецки и отлично понимают речь немецких солдат. Те говорят об «ускорении решения еврейской проблемы» и вызове дополнительных айнзатцкоманд. Всю семью Якубовичей расстреляют одновременно, пулеметными очередями — как еще тысячи и тысячи евреев. Люди горько рыдают, прощаются друг с другом, и тысячами все бегут и бегут в пропасть. Пулеметы непрерывно стрекочут, а шуцманы все орут и гонят: «Быстрей! Быстрей!», — дубасят дубинками, нагайками. Так длится много часов. Наконец, стихают крики, прекращается бег, смолкает стрельба. Доносятся где-то рядом из глубины звуки, как при работе лопатами, — это, должно быть, закапывают расстрелянных. Вдруг неподалеку в стороне от ямы тишину прорезал детский плач и крики: — Мама! Мама! Раздались беспорядочные одиночные выстрелы. Плач ребенка смолк. Убили. Опять тишина. — Из нашего котла никто не выходит живым. Фрида Михельсон «Я пережила Румбалу» Спустя несколько дней, в рижском гетто расстреляют мою двоюродную прабабушку, Фанни-Сару Арест. Гирша никогда не узнает, что его брат встретится с сестрой Фанни, они поженятся, у них родится сын, у сына тоже родится сын, а у него родится дочь — я. Во время Холокоста было уничтожено шесть миллионов евреев. Из них только пять миллионов жертв были установлены поименно. Миллион — остается без имени и без следов. Поэтому я берегу каждую крупицу, каждую букву семейной истории, которую — если очень честно — так хочется забыть. Вот только забывать её нельзя — ради Гирши, Фанни и миллиона других, чьих семейных историй не сохранилось. Ни 27 января, никогда вообще. Nie wieder. Le'olam lo od. לעולם לא עוד אמן

🎠 Про Щелкунчика, кукушку и волшебство Мой самый верный и проверенный способ сохранить остатки себя под конец года, который неизменно, каждый год, дается мне тяжело — это «Щелкунчик». Удивительно, как набор гранд батманов способен удержать мою кукушку, которая так и просится на волю, — но неизменно удерживает. Найти классную постановку в Германии — задача со звездочкой, ромбиком и параллелепипедом одновременно. Последняя такая попытка нанесла мне серьезную травму, которую будь у меня лишние деньги, я бы пошла прорабатывать с психологом. Первым шоком стало отсутствие оркестровой ямы — я сначала списала на новаторство, может, оркестр на акробатических полотнах спустится сверху, а челесту выкатят из близлежащих кустов. Но нет. Музыку включали на диджейском пульте. Декорации пару раз просвечивали работников сцены, а Дроссельмейер пару раз забывал движения и застывал в режиме ошибки 404, задумчиво опускаясь с пуантов на пол. В этом году я решила себя пощадить, и, отчаявшись, начала искать билеты в Париже и Милане. Но вместе с ресурсом под конец года у меня закончились и лишние деньги тоже, поэтому план на миллион — ворваться в боа из перьев в фойе Ла Скалы — пришлось отложить. В Берлине мне не понравилось ни-че-го, вот просто ничего, поэтому я доверилась Баварской опере, куда нас позвали друзья. Решение было больше от отчаяния, чем от искреннего желания. «Это все же театр оперы, а не балета, — думала я. — Еще и Баварский, никаких предрассудков, но я не слышала о великой баварской школе балета». Но баварцы не подвели. Не скажу, что это самая гениальная постановка, которую я видела. Во-первых, авторы довольно смело вычеркнули к крысиной матери партии Мышиного короля, Феи Драже и даже Щелкунчика. Во-вторых, всех исполнителей «Испанского танца» я прямо во время спектакля про себя сослала в ближайший ТЮЗ без права переписки и ношения пачки на ближайшие пять лет, потому что танцевать так плохо — преступление. Но. Оркестр — был (слава Моцарту). Волшебная музыка Чайковского — была. Прекрасная Мари (танцевала её экс-прима Немировича-Данченко) — была. Потрясающей красоты театр — был. Шампанское и канапе в буфете — тоже были. А во время «Вальса цветов» я почувствовала то самое, давно забытое ощущение искрящегося детского счастья. В конце концов, именно за этим я каждый год и хожу на Щелкунчика. И буду ходить. Снова и снова. На этом у меня заканчиваются тексты, припасенные на 2025 год. Хочется верить, что они смешили вас, поддерживали, вдохновляли. По традиции поздравляю вас словами Льва Николаевича: Дай вам бог здоровья и спокойствия душевного. Если у вас есть приятные слова для меня, пишите обязательно! Обнимаю и целую (в рамках приличия)! Ваша Саша

Про маму, Хиросиму — и любовь Исчезнут все, Только ты не из их числа, Будь из всех исключением — Не исчезай. Удивительный момент ведения блога и вообще публичности — людям кажется, что они знают всё про твою жизнь. Что ты любишь, а что не любишь, с кем дружишь, чем занимаешься по вечерам, а чем — по утрам, где находишь радость и в каких парках тебя можно встретить на пробежке. Мой ноябрь в блоге выглядел сплошной феерией: я сходила на интервью к Урганту (и это правда milestone), вкусно ела, много шутила, читала, красиво красилась и вообще жила отличную жизнь. Но еще — каждый ноябрь внутри меня Хиросима. Одиннадцать лет назад в ноябре очень долго и очень мучительно умирала моя мама. Её не стало 24 ноября. Каждый ноябрь я снова и снова проживаю эти дни, один за одним. Я снова оказываюсь той растерянной 20-летней девочкой, только-только вышедшей на свою первую взрослую работу, только-только перешедшей на четвертый курс, только-только купившей свои первые кроссовки Nike, потому что до этого денег на них не было. И буквально за пару недель я взрослею до очень-очень взрослой женщины, которой надо растить 13-летнего подростка, поддерживать потерянного папу, между учебой и работой варить бульоны и ехать в больницу — ночевать. Искать врачей, искать помощи, искать лекарства и каждый день видеть, как мамы становится все меньше. Как сначала она перестает ходить. Потом — вставать. Потом — есть. Потом — дышать. Как она кричит от боли, как теряет сознание, как все реже и реже приходит в себя. Утром 24 ноября я сварила свежий бульон, залила его в термос и поехала в больницу. В восемь утра мне позвонили, чтобы сказать — её больше нет. Я была абсолютно, вот до последней капли своей уверенности уверена, что когда мамы не станет — я просто перестану дышать. Просто не буду больше дышать — и все. Оказалось, это так не работает. И даже если ты сам не хочешь дышать — твое тело сделает все за тебя: будет дышать, спать, жить, несмотря на килотонны боли, расплющивающий тебя под собой. Месяц я практически не могла есть. Целый год я не могла надеть на себя ничего, кроме черного свитера. До самого отъезда я постоянно нюхала духи Ив Роше, которыми мама душилась. Но я продолжала жить, спать, дышать. Я приняла сто и одно неправильное решение, которые бы не случились, если бы рядом была она. Впутывалась в странные отношения просто ради желания хотя-бы-кого-то-хотя-бы-отдаленно-меня-любящего. Совершала дурацкие протестные подростковые поступки. Пробовала курить, пробовала пить, пробовала неистово веровать — ничего из этого не помогло. Говорят, что у горевания есть несколько стадий, пройдя которые ты неизбежно оказываешься в принятии. Это не так. Горевания циклично — каждую стадию ты проживаешь ни один, не два раза, иногда в совершенно случайном порядке. Мне понадобились годы, чтобы при упоминании мамы не рыдать навзрыд. Годы, чтобы снова готовить шарлотку без слез — потому что это был её любимый пирог. Годы на принятие мысли, что любить меня обязательно еще будут. Но вот ТАК — никогда. Я по-прежнему принимаю иногда неправильные решения и совершаю дурацкие поступки. В странные отношение, справедливости ради, больше не впутываюсь, потому что год назад мне повезло впутаться в прекрасные. Но мне очень страшно, что маму забудут. И поэтому каждую свою феерию, каждый успех, каждое верное решение — я посвящаю ей. Потому что все мои одиннадцать Хиросим ничто по сравнению с секундой её любви. А настоящая любовь — она никогда не перестает.