Это я - Бильченко

БЖ. Lettre de dissolution* Я говорю без малейшей надежды — в частности, быть услышанным... Жак Лакан. Не знаем, что говорить... И уже не молимся. Кому молиться, Боже, - неужто Церкви? Между Харибдой и Сциллой - двумя гегемониями - Стоим мы, студенты Сорбонны. И ни в кого не целимся. Мы вообще пытались быть человеками, но назначили нам цену. Я не хочу с тобой целоваться, Консервативно-либеральный Париж, Предательство контркультуры. Прощай, Психоаналитическая Ассоциация, Распускай себя, да к чертям собачьим, я больше - не ваш гуру. Я - точка - всего - лишь. Кто-то из нас прошёл две войны. Большинство из нас - ни одной. Я не знаю, что будет теперь со мной. Мне уже не нужны Ни муж, ни любовник... Будь проклят всяк Господин! Это же не Империя - это громада льдин. Революция ваша тоже - детский позор один. Вы так пытались убить поэта, что дружно все вышли вон. Ты вышел, Иерусалим. И ты вослед, Катехон. И осталась одна, на больном Канте, - трясущаяся рука, Забытая кафедра, Мел в пальцах, Краснеющая за век доска... Je suis obstiné... Je disparais... Не звони мне, Миллер. Пока. 16 августа 2026 г. * "Письмо о роспуске" (Жак Лакан). Официально оно было адресовано членам Фрейдовой школы Парижа (École freudienne de Paris) и датировано 5 января 1980 года, незадолго до смерти философа.

Вас тут больше? Тогда лайк.

Когда лучший парикмахер города привёл тебя в порядок, и завтра ты идешь на интервью. Настроение прекрасное, всем врагам - мой пламенный рыжий привет 👋😎😈 Ледниковый период Если истина – только в том, Что из камня растёт вода, Как божественный сталактит, Застывающий в толщу льдин, Значит, надо идти вперёд, И не важно уже – куда, Потому что тупик в конце Повышает адреналин. Нас при матери бил отец. Значит, детство − всему виной: Безотчётная боль корней, − Так психологи говорят. Пусть от жертвы до палача – Расстояние в шаг длиной, Но не сделать его нельзя, Потому что заградотряд Контролирует наш поход. Контролирует наш джихад. Дисциплина – закон борьбы. Остальное – словесный сор. Не страшны нам ни снег, ни град, Ни горящие вопли хат, Ни открытость пути назад: Каждый сам себе – контролёр. Каждый сам себе волонтёр, Каждый сам себе дезертир, Каждый сам себе командир: У поруки – цепная суть. Если истина − только в том, Что воюют всегда за мир, Значит, мир – это детский сон. Нами властвует страх уснуть. Жизнь со смертью – всегда вдвоём: Вечный заговор. Вечный спор Беспощадных и злых существ, Чьи желания – не видны. А вчера приходил чудак С говорящей горы Фавор И вещал, что под ней вода – Жиже нашей сухой слюны. И вещал, что он знает песнь, Под которую дремлет сад. В том саду – горицвет и лань, Много дивного в том саду. Мы сказали ему: «Глупец! Наши души давно не спят. Ты увидишь: вода – тверда, Мы зароем тебя во льду». А потом почернела даль, На холсте проросли грачи, Попросились в куплет слова, Разгулялась по храму плеть. Вдоль дорог потекла весна, Распустились из глаз ручьи… Нас по-прежнему тянет спать. Но никто не умеет петь. БЖ, passage à l'acte.

Дешевая кожанка, зато на свои... Нашла старую куртку с Апрашки - довольна, как слон 🩶🪽❤️‍🔥 Как я вам старая, в истоках? Потерто, но трушно, так мне кажется.

Ребята, интенсивнее поддерживаем поэта здесь! ❤️❤️❤️

БЖ. Петербургская Сансара Половина шестого... Город почти не спит. У парадной маячит чей-то забытый спирт. Брусчатка дышит, сбросив кресты спин. Но воздух - ещё сонный, как 24/7 - долма. Девочки возвращаются с Невского по домам. В наушниках: "У тебя СПИД..." Город потягивается и мурлычет, жезлом Покореженного столба беззащитно дëргаясь, Моргая от уличного прожектора, Как подросток с кривыми жестами, После - женщина. После - новые роды возле плиты под дёрном. Кругом - всë свежо и ново, как слово вещее: Если людей нет, с тобой говорят вещи На языке диком, Как фовистский набросок: Нервные и прекрасные, как у Бродского. Нежные и ужасные, как у Дикинсон. Ближе к рассвету умолкают автомобили: То ли конец ночи, то ли начало дня. И вот уже - нет меня. И кто-то живёт в доме, где мы жили, Греется у огня, смотрит на образа. Половина седьмого... Город открыл глаза. 15 августа 2026 г. Фото мои. Раннее утро в Некрасовском парке, СПб.

Будьте реалистами, требуйте невозможного (с). Одна из самых ярких иллюстраций к идее детства, волшебства, чуда, невыразимого, неописуемого в миру разумных людей, которые только думают, что живут. Ингебьёрг Стойва. «Могу ли я оставить его себе?» (2016).

БЖ. Казус тупика Страх, который я ненавижу, плотно прилип к коже. Нельзя заступиться за друга. И за врага - тоже. Смотришь на близкого человека - видишь: стоит прохожий. И утешить тебя не может. И любить он тебя не может. Я думала, что семья - это когда двое Смотрят в одну сторону, а не - друг на друга. Я думала, что дискуссия - это чудо такое, Когда можно спорить до хрипоты, не исходя на ругань. Я вообще не выросла. От слова "совсем" не выросла. Я не знаю, что делать, со всей этой наготой. Была бы святой, но нет, стала подобием вируса, Распоротым швом в рукавах людей от лезвия запятой. Ходишь, такой, ходишь, мотаешь нить Ежедневных трудов за десять рублей, не знаешь, что будет дальше. Иногда бывает, что и захочется позвонить, - Набираешь номер, а там - холод, амикошонство фальши. Можно, конечно, после работы выйти на "точку" и взять спирт. Иногда пропадает желание думать и просыпаться. Выпить и спать до конца времён, ибо, когда мозг спит, Он - никому не церковь, он - никому не паства. Так бы и крикнула, подойдя: "Не могу я, не пронесёт!" Я не умею быть "за", я "против", я - вообще другая. А там вместо глаз - зрачки, пустые зрачки - и всё. И никто никому на свете не помогает. Я думала, ты поймешь. Думала, он поймет. Должен же быть хоть кто-то из вас, спавших и спящих... Но я открываю рот. И закрываю рот, Как немая рыба, как микрофон, что сломан и брошен в ящик. Страх, который я ненавижу, внутренне цепенея, Следует оборвать, выйти, выпасти из игры. Но тогда я останусь со своей тенью, я не знаю, что делать с нею. Нам некуда больше отсюда выйти, мир навсегда закрыт. 14 августа 2026 г.

Господи, я сейчас по работе читаю одновременно Эволу (Рим, начало сороковых) и Дюмезиля (Париж, 39 год) и пытаюсь понять, ЧТО они считали древним мифом. Если бы древние германцы или индоарии бы это услышали, я думаю, они бы катались со смеху. Это комментировать - вот только испортить. Ребята старательно подводили базу под Третий Рейх. Греков вообще забыли. Греков, с их дионисиями, с их целомудренным Эросом, не было, видимо. Куда делись, одним авторам известно. Я, чем сильнее вникаю, тем страшнее мне от такой антропологии становится. Я раньше такое не очень любила читать, думала, пронесет.

Шоковое состояние не может длиться долго. У меня оно тоже проходит, и начинается просто жизнь. Просто жизнь, просто труд. Человек взрослеет, когда ему некому помочь и не на кого переложить ответственность за свою судьбу. Я, видимо, начинаю взрослеть только сейчас. Такое вот доверие к людям первобытное исчезает, вера в них изрядно потрепана, надежд особых нет. Но у Творца, который ещё жив как творец, всегда есть творчество. Я постоянно им занимаюсь, я им дышу. Иногда даже получается что-то годное и стоящее. Сколько тебе Бог отмерял, столько надо творить. Это же служение, надо им заниматься из последних сил. Например, нельзя не дописать статью, если соавтору обещал. Нельзя не сдержать слово. Я ни разу, как бы плохо не было, не подводила людей. Есть у меня все же, несмотря на совершенную эмоциональную разболтанность, совершенно взрослая дисциплина. А эмоции, что эмоции, - это пища и двигатель поэзии. Бог меня создал поэтом, а не домохозяйкой, попрошайкой или охотницей за чужим.

Читаю лирику гражданскую, интимную и связанную с судьбой Цветаевой. Полагаю, что весьма неплохо вышло. Приятного прослушивания, дорогие мои. Не забывайте своего поэта, делитесь, ставьте лайки.

Это я - Бильченко pinned a photo