ПРОСТРАНСТВО ТИШИНЫ

Отец Ричард Рор объясняет, почему пример и послание древнееврейских пророков остаются важными для нас и сегодня: Больше всего в пророческих книгах Библии мне нравится то, что они показывают целый ряд людей, чье понимание Бога постепенно развивается. Как и большинство из нас, пророки начинают не только с осуждения и гнева, но и с чувства собственного превосходства, ставя себя выше других. Затем, по мере развития их текстов, этот взгляд тем или иным образом разрушается. Они переходят от гнева и осуждения к преображенному восприятию, в котором становятся более похожими на Бога: более терпеливыми, как Бог, более прощающими, как Бог, более любящими, как Бог. Во всем Писании пророки, кажется, выделяют один грех среди всех остальных — идолопоклонство, нашу привычку превращать в «Бога» то, что не является абсолютным, бесконечным или объективно благим. Они столь же беспощадны к навязчивым заботам нашего частного «я», которое всегда стремится представить себя в наиболее выгодном свете. Пророки — это те, кто говорит всю правду, а не предсказывает будущее. Они отдергивают завесу, чтобы радикально изменить привычную для нас картину истории — скучный и предсказуемый рассказ о победителях и проигравших, наградах и наказаниях. По определению, это те редкие люди, которые способны видеть реальность во всей ее полноте и многомерности, а не через дуальные противопоставления вроде «абсолютно прав — абсолютно неправ», «всё хорошо — всё плохо». В каждую эпоху должен быть кто-то — или несколько человек, — способный сказать религиозному сообществу и обществу в целом: ваш первый, эгоцентричный взгляд на жизнь — и на Бога — в значительной степени ошибочен! И в значительной степени он порожден страхом. «Никто другой не является вашей проблемой, — говорит пророк. — Ваша проблема — вы сами. То, что вы считаете добром, слишком часто оказывается заблуждением, а то, что вы считаете злом, вполне может оказаться вашим лучшим духовным другом». Тем самым пророки не только критикуют, но и предлагают видение более справедливого, более милосердного и более мирного общества — и призывают людей воплотить это видение в жизнь. Любая религия или философия, которая учит групповой слепоте вместо полноты видения, препятствует достижению такой ясности. Мы должны всегда помнить об одном: для непреображенного «я» религия является самым опасным искушением из всех. Когда наше эго получает религиозное одобрение, ему фактически предоставляется полное разрешение порабощать, разделять людей, унижать, обманывать и раздуваться от собственной значимости — потому что всё это заранее прикрыто приписанной себе добродетелью и предполагаемой ненавистью ко злу. Именно это разоблачают пророки, подвергая беспощадной критике храмовый культ, жреческие сословия, заповеди, служащие чьим-то личным интересам, и богатство, передаваемое из поколения в поколение. «Будьте здесь очень осторожны!» — словно снова и снова восклицают они. Пророки знают, что религия способна быть самым лучшим — и одновременно рискует стать самым худшим. Мы любим выбирать сторону и объявлять себя безгрешными, чистыми и ортодоксальными («правильными»), располагая при этом весьма скудными доказательствами того, что это действительно так. Для всех это всегда оказывается неожиданностью — для всех, кроме пророков.

Любовь Франциска к Богу углубляет его любовь к жизни. Мирабай Старр пишет: Теперь, когда Франциск влюбился в Бога, он осознаёт своё родство со всем живым. Если Творец — его Отец, значит, все живые существа — его сёстры и братья. Эта взаимосвязанность наполняет его неудержимой радостью — радостью, которая переполняет все сосуды человеческого опыта и возвращается в землю, порождая бесконечно разворачивающееся творение. Франциск приглашает всех за свой стол, который есть стол Божий… Чем более святым становится святой Франциск, тем более человечным он становится. Его любовь к творению удерживает его рядом с землёй, где он радуется простому и вместе с тем невыразимо святому дару — быть человеком, человеком, связанным с другими мужчинами и женщинами, с землёй и небом, с лесом и деревней, рекой и морем, с крошечным муравьём и величественным орлом, с зимним снегопадом и обещанием весны, спящей под снегом. [1] Отец Ричард рассматривает францисканскую мистику как приглашение любить Божественное присутствие в мире, в самих себе и во всём творении: Обо всём сущем можно по праву говорить «одним голосом» (унивокальность), как позднее выразился францисканский богослов Иоанн Дунс Скот (1266–1308). То, чем являюсь я, — то же самое, чем являешься ты, и чем является мир. Творение — одна грандиозная симфония взаимного созвучия или, как любил говорить Августин: «И таким образом в конце будет единый Христос, любящий Самого Себя». [2] Чтобы прийти к этому мистическому видению, я должен осознать, что по крайней мере отчасти сам являюсь тем, что ищу. Более того, именно поэтому я это и ищу! Бога невозможно найти «там, вовне», пока прежде Он не будет найден «здесь, внутри» — в нас самих. И тогда мы почти естественным образом начинаем видеть Бога и в других людях, и во всём творении. То, что мы ищем, — это то, чем мы являемся. Поиск Бога и поиск нашего истинного «я» в конечном счёте оказываются одним и тем же поиском. Ночная молитва Франциска: «Кто Ты, о Боже, и кто я?» — одна из самых искренних молитв, которые мы можем вознести. Сердце, преображённое осознанием этого единства, знает: только любовь «внутри» способна распознать любовь «вовне» и радоваться ей. Поэтому все мистики — люди, воспринимающие реальность положительно, иначе они не мистики. Их духовная работа состоит именно в том, чтобы распознавать весь внутренний негатив и страх, а затем отдавать их Богу. Великий парадокс заключается в том, что такая победа целиком является даром Бога, и в то же время мы сами должны очень сильно её желать (см. Филиппийцам 2:12–13). Поэтому главная практика францисканской мистики заключается в том, чтобы пребывать в любви. Именно поэтому это дано нам как заповедь (Иоанна 15:9) — фактически, как заповедь самого Иисуса. Только когда мы сами стремимся любить, мы способны видеть любовь и добро в окружающем нас мире. Мы должны сами пребывать в мире — и тогда увидим и обнаружим мир вокруг нас. Пребывайте в красоте — и мы будем чтить красоту повсюду.

В своей основе францисканская мистика — это мистика Воплощения. Богослов Илия Делио показывает, как Франциск Ассизский был преображён радикальными последствиями тайны Воплощения, в том числе пережитым им опытом встречи с прокажённым: Франциск жил в духе смирения и бедности, следуя за бедным и смиренным Христом… Подобно тому как Бог протянул руку, чтобы заключить Франциска в объятия сострадательной любви Креста, теперь тот же самый Бог присутствовал в обезображенном облике прокажённого… Прокажённый стал для Франциска источником любящих объятий Бога — тем, с кем, как он осознал, он был глубоко и неразрывно связан… Встреча с прокажённым стала поворотным моментом в жизни Франциска. По мере того как углублялась его жизнь в Боге, он всё больше стремился отдавать себя в любви, посвящая себя другому… Следуя по стопам Иисуса, Франциск обнаруживал Бога смиренной любви не среди популярных и гордых, высокомерных и богатых или тех, кто «выделяется» в обществе, но среди обычных и забытых, бедных и больных, среди тех, кто оказался на обочине… Проще всего описать бедность и смирение Бога через любовь. Любовь отдаёт себя — в этом бедность Бога. Любовь обращается к другому, чтобы отдать себя ему, — в этом смирение Бога. В Воплощении Бог обращается к нам через Сына/Слово и отдаёт Себя нам как любовь. Этот дар Божьей любви к нам, этот дар любви, полностью опустошающей себя, мы называем «кенозисом». Бедность Бога — это кенозис, или самоопустошение Слова, нисхождение Слова из богатства Божественной славы в нашу хрупкую человеческую природу. [1] Делио приглашает нас, подобно Франциску, пережить бедность и смирение Бога: Каким был бы мир, если бы христиане действительно верили в смиренного Бога? Что, если бы следование за Богом бедности и смирения побуждало их отказываться от собственных мнений, предубеждений и суждений, чтобы они могли быть более открыты любви к другим — принимая их такими, какие они есть, как это делает Бог? Франциск шёл по миру, следуя по стопам Христа, не для того, чтобы внешне уподобиться Христу, а потому, что это были следы Божественного смирения. Он открыл, что Бог в любви нисходит к нам, чтобы встретить нас там, где мы находимся, и обнаруживал Бога в самых неожиданных формах… Смирение Бога означает принятие — Бог принимает обычную, хрупкую человеческую плоть, чтобы явить Свою славу, чтобы и мы, в свою очередь, могли принимать других людей как откровение Бога. Христос открывает красоту мира как сияние Бога. Именно поэтому каждый человек и каждое живое существо заслуживают величайшего уважения и внимания, ведь в каждом живом существе обитает Бог. Тайна Божьего смирения может поставить нас в тупик, если мы попытаемся постичь её одним лишь разумом. Смирение Бога — не абстрактное понятие. Это то, как Бог являет Себя в конкретной реальности.

Клара Ассизская даёт духовное наставление богемской принцессе Агнессе Пражской. Она советует молиться перед изображениями распятия: «Взирай, рассматривай, созерцай, благороднейшая царица, желая следовать за своим Женихом… Если будешь страдать с Ним, то будешь с Ним и царствовать. Скорбя с Ним, будешь с Ним радоваться. Умирая с Ним на кресте испытаний, ты вместе с Ним обретёшь небесные обители среди сияния святых, и имя твоё будет записано в книге жизни». Францисканский монах и писатель Дэн Райли (1943–2024) размышляет над вторым письмом Клары к Агнессе и называет эту основанную на непосредственном опыте форму молитвы «францисканским Lectio»: Для Клары, Франциска и их последователей то, что мы называем «Lectio» [священным чтением], всегда движется к actio — действию, исполненному любви и исцеления, милосердному движению к справедливости. По своей природе это движение подобно сфере, расходящейся от Распятого Христа, перед которым сидим мы с вами. Клара вводит нас в эту сферу любви, окружающую ось — изначальное Древо… Святой Бонавентура указывает нам на определённый порядок в процессе «познания»: мы должны поставить себя в такое положение, где сможем не просто что-то узнать… Иными словами, такое познание рождает в наших сердцах изумление вместо дуализма или интеллектуальной уверенности нашего разума. Учиться — значит вступать в действие, даже если всё кажется тёмным, неясным, сокрытым или затуманенным. Мы с вами с доверием совершаем этот путь перед распятием, которое становится зеркалом нашей жизни. Мы приходим со своими вопросами. Здесь мы можем быть честными и настоящими. Райли отмечает, что всё доброе, истинное или прекрасное способно привлечь наш взгляд и пригласить нас к священному чтению. В такой форме молитвы в нашем сознании могут возникать изумление, благодарность и чувство взаимосвязанности: Когда Клара призывает нас взирать на распятого Христа, перед которым она сама долго пребывала в молитве, она приглашает нас войти в опыт, который для каждого из нас будет раскрываться по-своему. Она приглашает нас взирать на Христа, Который уже воскрес, Который прежде нас отправился в Галилею… и вошёл в мир во всей полноте жизни. В её письмах к Агнессе возникает приглашение войти в самую сердцевину прекрасной и одновременно страшной тайны, находящейся в сердце всего сотворённого: свободы в Космическом Христе. Когда Клара говорит «взирай», я думаю, она приглашает нас расширить поле нашего взгляда. Глядя на распятие, Клара не была поглощена собственной греховностью. Она вновь соединялась с глубоким призывом, заключённым в страдании, смерти и воскресении Христа. (Она совершала Lectio с распятием.) Она стремилась стать единой с осью космоса, с полюсом любви, на который указывает компас жизни. Благодаря этому опыту она смогла стать достаточно просторным «шатром», способным вместить Агнессу и других… И снова в святой Кларе мы видим самую сердцевину францисканства: глубокий, личный и целостный путь — внутрь себя, через Христа и далее, в мир.

Сестра Маргарет Карни рассказывает о радикальном повороте в жизни Клары Ассизской, которая под покровом ночи оставила богатство и высокое положение в обществе, чтобы избрать простую жизнь, целиком посвящённую Богу: Шёл 1212 год. Утром в Вербное воскресенье она присутствовала на мессе в кафедральном соборе… Поздно вечером того же дня Клара покинула свой дом на площади Сан-Руфино… Ворота, через которые она могла выйти из города после наступления комендантского часа, находились на участке, принадлежавшем епископу. Пальмовая ветвь, [которую тем утром на мессе он специально подошёл и вручил ей], могла также служить своего рода знаком того, что путь, которым ей предстояло идти, свободен и безопасен… Оказавшись по другую сторону этих ворот и защитных стен Ассизи, она становилась гражданкой уже иной «коммуны» — общины тех, кто стремился жить по Евангелию… Наконец она добралась до маленькой церкви Санта-Мария-дельи-Анджели. Там Франциск официально принял её в ходе тщательно подготовленного обряда. Её прекрасные одежды сменили на одеяние кающейся. Сам Франциск остриг ей волосы — в соответствии с древней традицией для женщин, желавших оставить мир и жить согласно монашеским обетам… В присутствии братьев Клара исповедала своё посвящение Иисусу и, подобно им, свою приверженность бедности и их простому уставу. Всё, что прежде принадлежало ей как представительнице знатной семьи, было оставлено. [1] В одном из писем Клары мы ощущаем глубину её созерцательной жизни: «Поставь свой ум перед зеркалом вечности! Помести свою душу в сияние славы! Обрати своё сердце к образу Божественной сущности и через созерцание позволь всему своему существу преобразиться в образ Самого Божества, чтобы ты могла почувствовать то, что чувствуют друзья, и вкусить сокровенную сладость, которую Бог приготовил для любящих Его». [2] Ричард Рор размышляет: Эта глубокая цитата, которая могла появиться только как плод созерцания, вместе с тем, как часто Клара использует в своих произведениях метафору зеркала, говорит мне о том, что она на собственном опыте понимала молитву как подлинное преображение человека, как отражённую славу. Она даже осмеливается говорить о том, чтобы «позволить всему своему существу преобразиться в образ Самого Божества». Подобный язык, безусловно, не был обычным для Католической церкви на Западе того времени и многим мог показаться самонадеянным или даже еретическим (как, возможно, кажется некоторым и сегодня). Клара прямо выражает то, что Восточная церковь сохранила под именем обожения (теозиса). Теозис понимался как подлинное, объективное приобщение к Божественной природе и возрастание в ней, которое затем воспринимается и отражается в человеке, словно в зеркале. Всё, что мы действительно можем сделать, — это очищать и полировать собственное зеркало, чтобы всё совершеннее отражать дар этого Божественного присутствия в нас. Так объективно данный нам при сотворении «образ» со временем становится субъективным «подобием». В основе этого лежит фундаментальная библейская метафора: мы сотворены по образу и подобию Бога.

Отец Ричард Рор размышляет о том, как францисканская мистика приглашает нас встречать Божественное присутствие в нашей конкретной, повседневной жизни: Франциск Ассизский понимал: если мы сможем принять, что конечное являет бесконечное, а физическое является дверью к духовному (что и составляет основополагающий принцип, называемый нами «воплощением»), тогда всё необходимое нам находится прямо здесь и прямо сейчас — в этом мире. Это и есть путь к Тому! Небо включает в себя землю. Время открывает нас безвременному, пространство — тому, что лежит за пределами пространства, если только мы увидим в них те ясные врата, которыми они и являются. Не существует священных и мирских вещей, мест и мгновений. Существуют лишь священные и осквернённые вещи, места и мгновения — и именно мы сами оскверняем их своей сознательной слепотой и отсутствием благоговения. Есть одна священная вселенная, и все мы — её часть. Вряд ли можно выразить духовное видение лучше и проще. Осознание того, что конкретное открывает нам универсальное, возможно, вообще является единственным по-настоящему надёжным и доступным путём, поскольку именно так обычно воспринимают мир люди, обладающие чувствами. Абстрактная идеология далеко нас не заведёт, а значительная часть того, что принято называть религией, скорее является идеологией, чем подлинной встречей с Присутствием. Но каждому из нас приходится начинать со своего непосредственного личного опыта и уже от него двигаться дальше. Люди по всему миру отвергают идеологическую, навязываемую сверху форму религии — и правильно делают, потому что это не путь самого Христа. Воспринимая тайну Воплощения со всей возможной серьёзностью и постепенно доводя её до логических следствий, Франциск раз и навсегда преодолевает кажущиеся ограничения пространства и времени. Тайна Христа отказывается быть чем-то неопределённым или абстрактным — она всегда конкретна и определённа. Когда мы остаёмся внимательными к этим ежедневным явлениям, мы начинаем видеть, что всё является откровением Божественного — от камней до космических кораблей. Отныне в Божественном самооткровении нет слепых зон — как нет их ни перед нашими глазами, ни в зеркалах заднего вида. Единственное препятствие для нашего видения — недостаток увлечённости, смирения, любознательности, благоговейного изумления и готовности позволить этому влечь нас вперёд. Францисканская духовность подчёркивает подлинное равенство и взаимность между тем, кто смотрит, и тем, что он способен увидеть. Существует своего рода симбиоз между умом и сердцем смотрящего — и тем, на что он в результате обращает внимание. Франциск обладал удивительной способностью называть других — животных, планеты и стихии — «братьями» и «сёстрами», потому что сам был меньшим братом. Он признавал за другими существами и вещами взаимность, субъектность, своего рода «личностность» и достоинство, потому что прежде осознал и почитал собственное достоинство сына Божьего. Для него мир был прозрачным двусторонним зеркалом — тем, что некоторые из нас назвали бы всецело «сакраментальной вселенной».

Отец Ричард Рор рассказывает о том, как благодать и взаимосвязанность лежат в основе францисканской мистики: Прежде чем говорить непосредственно о францисканской мистике, необходимо прояснить значение самого слова «мистика». Как подсказывает его греческий корень mu («закрытые глаза или губы»), мистика указывает на нечто в определённом смысле сокрытое — то, что нелегко увидеть или выразить словами. Мистик открывает то, что скрыто от большинства из нас, и при этом неизменно оказывается тем, во что мы сами надеемся и хотим верить! Истинные мистики редко, если вообще когда-либо, приносят плохие вести. Похоже, что Реальность на своих сокровенных и глубочайших уровнях всегда очень хороша — гораздо лучше, чем большинство из нас способно представить! Я употребляю слово «мистика» в его вполне традиционном, классическом смысле. Речь не идёт о чём-то эзотерическом и недоступном большинству людей. Но речь действительно идёт о том, что открывается лишь тем, кто способен выйти за пределы поверхности и внешних форм, — тем, кто переживает внутреннюю благодать и взаимосвязанность всего сущего. Я особо подчёркиваю взаимосвязанность, потому что именно этот дар, которому невозможно научить, я всегда замечаю в истинных мистиках. Мистики знают и переживают радость соприкосновения со взаимосвязанной сердцевиной реальности. Они смотрят на мир словно другими глазами — глазами, которые видят благодать во всём и глубокую связь между всеми вещами. Францисканская мистика — одно из направлений мистики. Хотя она соприкасается с некоторыми аспектами нехристианской мистики — например, мистикой природы, исламским суфизмом (экстаз и радость), индуистской мистикой (само объединяющее сознание и аскетизм) и буддизмом (ненасилие и простота), — благодаря своей христоцентричной перспективе францисканская мистика занимает в мире особое место. Именно в уникальную личность Иисуса влюбился Франциск Ассизский (1182–1226) — в Иисуса воплощённого и смиренного, отождествляющего Себя с отверженными и малыми, с теми, кого Он называет «меньшими сими» (Матфея 25:40). Обращённость к тем, кто находится на обочине и в самом низу общества, всегда была в самом сердце францисканской мистики. Именно этим объясняется её неизменная солидарность с бедностью и страданием. Космическое видение, обретающее личностное воплощение в Иисусе, было интуитивным прозрением, которым жили и которое переживали Франциск и многие его последователи. Однако большинство из них выражали его не столько богословскими словами или академическими понятиями, сколько самим образом жизни. Обычно они впитывали его почти незаметно — через Евангелие и францисканскую традицию. Последователи Франциска приносили «плод, который пребывает», и неизменно верили в изначальное благословение гораздо больше, чем в первородный грех. Поэтому францисканская мистика на самом деле не столько о Франциске, сколько о вселенском понимании Христа — а значит, и всей реальности. Франциск доводит наше видение до самых пределов, неизменно включая в него тех, кого другие системы слишком легко могут исключить: прокажённых, нехристиан, бедных, ненавистных обществу чужаков. Когда францисканская мистика утрачивает эту позицию «на краю», она может оставаться своего рода малой мистикой или даже церковной мистикой, но это уже не францисканская мистика. Франциск знал, что только любовь достаточно велика, чтобы вместить и удержать истину. Истина, которая не несёт любви, радости и принятия всех, никогда не является Великой Истиной.

Отец Ричард Рор размышляет над историей Иова как над источником мудрости о пути внутреннего преображения: Ни одно произведение религиозной литературы не учит пути «нисхождения» столь смело и столь убедительно, как книга Иова. Эта история взывает к нам из тьмы, которая отказывается раскрыть свою тайну, и ведёт по пути, который поначалу совсем не кажется дорогой к жизни. Именно поэтому книга Иова столь трудна, но одновременно столь важна для нас, людей западной культуры, которые склонны сопротивляться этому архетипическому и необходимому пути «нисхождения». Нам удалось создать для себя своего рода путь постоянного «восхождения», не похожий на тот, которым жили наши предки. Разум, медицина, технологии и скорость современной жизни позволили нам избегать обычного «пути падения». Поэтому сегодня мы мало подготовлены и боимся любого страдания — как большого, так и малого. В то же время едва ли найдётся книга, которая меньше походила бы на сборник готовых ответов, чем книга Иова. Она ничего не исправляет, ничего не объясняет и даже отвергает тех, кто пытается всё объяснить. И всё же история Иова переориентирует и обновляет человеческую душу так, как способны очень немногие книги. Если главный кризис постмодерна — это прежде всего кризис человеческого «я», а я убеждён, что именно так и есть, то история Иова помогает заново выстроить это «я» — правильно, смиренно и правдиво. И Иов, и Иисус, по-видимому, говорят нам, что истина в конечном счёте — это личность и встреча, а не просто идея, о которой можно спорить. Встреча с истинным собой и с истинным Богом не бывает быстрой или лёгкой. Обе требуют постепенного раскрытия, которое одновременно священно и исполнено страдания. Каждый шаг к единению с Богом ощущается как утрата собственной значимости и контроля над жизнью. Мы вновь обретаем правильное отношение к истине тогда, когда реальный человек встречается с реальным Богом. Именно в этом и состоит подлинная духовная жизнь, здоровое богословие и настоящее преображение. Книга Иова в конечном счёте уверяет нас, что вера всегда рождается, подобно Голгофе, «вне городских стен». Более того, именно там она находит самую благодатную почву — внизу, среди сокрушённых, на окраинах человеческой жизни. Если человеческому страданию невозможно придать смысл, если наши раны не способны стать священными ранами, тогда человеческая история обречена превратиться в бесконечную войну взаимных обвинений. Будущее, как и прошлое, будет наполнено поиском козлов отпущения и новыми жертвами. Именно этот вопрос и составляет одну из главных тем книги Иова. Если убрать Божий ответ из бури — то, что сегодня мы могли бы назвать священным или трансцендентным измерением реальности, — жизнь большинства людей в XXI веке неизбежно станет, по выражению Томаса Гоббса, «отвратительной, жестокой и короткой». Тогда не останется места, где наши раны могли бы стать священными. Они так и останутся просто ранами — болезненными и кровоточащими. Если не прозвучит голос из бури, если в самом сердце шторма не окажется взгляда, несущего мир, человечеству останется лишь, подобно Иову, «сидеть на своей куче пепла и расчёсывать свои язвы». Но в истории Иова и в истории Иисуса мы услышали повествование, которое остаётся истинным всегда, — историю, способную сделать все наши раны священными.

Экуменический Розарий Эта молитва по католическим четкам родилась в московской общине христиан-экуменов в 70-е годы, во время советских гонений на веру. Тогда христиане различных конфессий – католики, православные, протестанты – собирались вместе, чтобы возгревать свой дар веры посреди атеистической зимы. Эту молитву мы используем в нашем Сообществе как общую молитву, которая помогает нам преодолевать богословские различия и возносить единый глас к престолу Отца. Экуменический розарий Вступление и окончание (одинаково для всех кругов-венчиков, составляющих полный розарий) – на крестике “Во имя Отца и Сына и Святого Духа” и просьба о мудрости, дабы понять волю Божию, и силы исполнять ее; первый шарик-розочка: Апостольский символ веры, потом три раза (вера, надежда, любовь) молитва из Иоанн 17:21 “Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и я в Тебе, так и они да будут в Нас едино, –да уверует мир, что Ты послал Меня”. Сквозная молитва первого венка (5 раз по 10) – “Господи, Сын Давидов, помилуй нас”, второго- “Иисус Назорей, Царь Иудейский, помилуй нас”, третьего – “Христос, Сын Бога Живого, помилуй нас”. На разделяющих десятки шариках – сосредоточение на тайнах Божиих и наших обязанностях, завершаемое “Отче наш”, а кончается каждый десяток – “Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь”. Тайны первого круга (радость и бедность) – 1. Благовещенье; 2. Посещение Елизаветы; 3. Рождество; 4. Сретение; 5. Отрочество Иисуса. Тайны второго круга (скорбь и послушание) – 1. Гефсимания; 2. Бичевание; 3. Терновый венец; 4. Крестный путь; 5. Распятие. Тайны третьего круга (хвала и чистота) – 1. Воскресение; 2. Вознесение; 3. Пятидесятница; 4. Расцвет церкви; 5. Слава святых на небесах. Здесь вкратце содержится вся христианская догматика и основы нравственности. Эта молитва укрепляет единство всей церкви и дает мир каждой отдельной душе, искренне верующей в силу наших воззваний к Богу. Так, заботясь о других, мы спасаемся и сами.

«Когда я был в Греции во время войны, то, принимая исповеди от людей, говорил им: – Вы забыли мне сказать об одном вашем большом грехе... – Каком? – О том, что Вы – убийца... – Нет, я не убийца, и потому я не мог сказать Вам об этом грехе... – А скажите мне, во время войны, получая известия о том, что в силу той или иной операции так называемому врагу были нанесены большие потери, радовались ли Вы этому? – Естественно, потому что они начали войну, они виноваты, и хорошо, что их бьют. – Так вот, дорогой, как бы ни смотреть на сие с обычной человеческой точки зрения, в плане Евангелия это является соучастием, моральным, в убийстве, и потому нужно и в этом грехе каяться. Не вижу я, чтобы люди понимали правильно вышесказанное, и поэтому им ничего другого не остается, как только отказаться от жизни по Евангелию, отойти от Христа, забыть свое подлинное происхождение в плане духа и превратиться в осужденных на смерть животных…» 1966 год. Из книги: архимандрит Софроний (Сахаров) «Письма близким людям».

Неделю уже спина болит. Из дома почти не выхожу. Только в воскресенье ковыляю до церкви. Едва получается литургию отслужить стоя. В основном лежу и хожу по квартире. В магазин сын ходит. Неприятно. Обычно дня за три спина проходила. А тут…. Что такое?

Изучая книгу Иова вместе с христианами Центральной Африки, богослов Джейсон Картер стал свидетелем того, насколько глубоко они переживают её как свою собственную историю. В этом отрывке студент богословия, представитель коренного народа фанг из Экваториальной Гвинеи, пишет письмо Иову, рассказывая о собственном опыте страдания. Брат Иов! Каждый раз, когда я читаю Священное Писание и размышляю о твоих страданиях, а также о жалобах и обвинениях, которые выдвигали против тебя твои друзья, я спрашиваю себя: неужели ты вновь воплотился во мне?.. Правда в том, что мир несправедлив. Подобно тебе, я пережил три ужасных года, в течение которых потерял двоих своих детей. Один умер от болезни. После его смерти люди, в том числе мои собственные родственники, говорили, что всему виной колдовство со стороны семьи моей жены. Мы были почти готовы расстаться. Другой ребёнок, шестилетний мальчик, погиб во время пожара, в котором мы не успели вынести из дома даже ни одной вещи… Люди говорили, что пожар произошёл из-за безответственности моей жены. Другие утверждали, что это Божье наказание за какой-то наш грех, что Бог воздал нам по справедливости… И моё собственное сердце спрашивало меня: «Где Бог, Которому ты служишь? Почему Он допустил, чтобы всё это произошло с тобой?» Моя страна опустошается всевозможными эпидемиями, болезнями неизвестного происхождения и страшными смертями. Но всякий раз, когда кто-то страдает, окружающие прежде всего считают, что жертва должна признаться в своих грехах… Я почти могу сказать, что образ мыслей твоих трёх друзей очень характерен для моей культуры. Здесь любое страдание связывают либо с колдовством, либо с грехом, за который Бог судит человека или всю его семью… Я слышал, как люди плакали и говорили: «Если Бог существует, почему Он допустил это? Я этого не заслужил. Это несправедливо!» Некоторые даже покончили с собой, чтобы прекратить свои страдания. Такова наша повседневная жизнь. Умирают невинные дети. Образованные люди живут в бедности и не могут найти работу. Люди страдают от болезней, не понимая их происхождения. И в то же время многие преступники, кажется, становятся всё успешнее и успешнее. Иов, я восхищаюсь твоим мужеством, твоей зрелостью в ответе жене и твоей непоколебимой честностью. Несмотря ни на что, ты не похулил Бога (см. Иов 2:9–10). Я восхищаюсь и твоим смирением перед Богом. Действительно, иногда самым мудрым поступком является молчание, когда причина происходящего неизвестна, — не открывать уст, чтобы говорить глупости или ложно обвинять тех, кто и без того стал жертвой… Твоя история по-настоящему дарит мне надежду. Она помогает мне понять, что пока человек живёт на земле, никто не имеет гарантии, что избежит страданий, каким бы невинным или праведным он ни был. Мне хотелось бы, чтобы каждый мог научиться у тебя. Искренне, твой брат Грегорио Нсомборо

Теология освобождения в цитатах «Выведенная из своего жизненного окружения (места в жизни), в котором она рождается и развивается, «теология освобождения» становится не понятной. Поэтому, чтобы узнать ее, недостаточно читать статьи и книги о «теологии освобождения». Необходимо, прежде всего, соединять эти статьи и книги с церковной и социальной почвой, из которой они вышли и которую теологи хотят интерпретировать и осветить» (с. 220-221) «Теология освобождения» делается (и понимается) в процессе, в факте страдания и надежды. Сверху и извне она становится непонятной» (с. 221) «Теологию освобождения» понимают только два типа людей: бедные и те, кто борется за справедливость. Т.е. те, кто: 1) алчет хлеба и 2) алчет справедливости (и солидаризуется с алчущими хлеба). Напротив, не понимают и не могут понять «теологию освобождения все удовлетворенные: богатые и пассивно принимающие порядок вещей» (с. 221) «Теологов освобождения» следует читать не в «башнях из слоновой кости» некоторых теологических факультетов (используя выражение Иоанна Павла II), но в бараках, в народных кварталах, на фабриках и в полях, в общем, там, где страдает, борется и умирает угнетенный народ (с. 221) «Основная проблем «теологии освобождения» — не теолог, а освобождение. Не теолог, а бедняк» (с. 221) «Есть нечто трагичное в том, что сегодня происходит с «теологией освобождения» и вокруг нее. Потому что она восходит к очень острому и очень глубокому чувству бедности. Эту бедность мы со всей очевидностью можем наблюдать повседневно. Но другое дело – познать ее там, где она существует, заставить ее проникнуть в нас через пять чувств, чтобы нас тронули страдания бедных, чтобы мы почувствовали их тоску, пережили грязь трущоб, которая липнет к твоей коже. Это проблема номер один: судьба бедных» (с. 221) «Мне хочется дать формулу «теологии освобождения» в виде: вера + угнетение = «теология освобождения» (с. 222) «Теология освобождения» хочет показать, что Царство Божье должно установиться не только в душе (личный масштаб), не только на небесах (трансцендентно-истрорический масштаб), но и в отношении между людьми, в социальных проектах (исторический масштаб)» (с. 222) «Соотношение теории с практикой определило первую великую теологию – патристику. Тогда теологи были одновременно и теоретиками и пастырями. Теология отцов церкви глубоко связана с конкретными проблемами, пережитыми ими и их церквями» (с. 223) «В теологии освобождения» существует твердое убеждение, что вера включает и в то же время превышает социальное освобождение (или социальный масштаб освобождения)» (с. 224) «Теология освобождения – это язык конкретной церкви, которая обязалась быть с бедными ради освобождения» (с. 224) «Утверждают, что «теология освобождения» «основывается» на марксизме или «вдохновляется» им… Во всяком случае, следует отметить, что абсолютным двигателем, основой или вдохновителем «теологии освобождения» является не марксизм, а христианская вера. Специфика Евангелия определяет «теологию освобождения», как это должно быть у всякой теологии: Евангелие – ее сердцевина. Марксизм – вторичная и периферийная проблема. Его используют лишь частично и только как орудие. Именно вера ассимилирует и суммирует марксистские элементы, а не наоборот. Вера включает их, исходя из реальности бедняков, но глубоко преобразует эти элементы, так что речь уже идет не о марксизме, а о простой критической интерпретации действительности» (с. 225) Клодовис Бофф «Что такое «теология освобождения» на самом деле?» 220-225. // Религии мира. История и современность. Ежегодник. 1988. М.: Главная редакция восточной литературы, 1999.

Есть только один вопрос, который действительно имеет значение: почему плохие вещи происходят с хорошими людьми? — Рабби Гарольд Кушнер В своём классическом размышлении над книгой Иова рабби Гарольд Кушнер (1935–2023) ставит под сомнение широко распространённое убеждение о том, что Бог всемогущ: Автор книги Иова… верит в благость Бога и в праведность Иова, но готов отказаться от другого своего убеждения… что Бог всемогущ. Плохие вещи действительно случаются с хорошими людьми в этом мире, но не Бог является их причиной… Прийти к такому выводу может быть непросто, и в этом есть определённое чувство утраты. В каком-то смысле было утешительно верить во всеведущего и всемогущего Бога, который гарантирует справедливость и счастливый конец, уверяя нас, что всё происходит не случайно и имеет свою причину… Но это было утешение того же рода, какое предлагала религия друзей Иова: она работала лишь до тех пор, пока мы не начинали всерьёз воспринимать страдания невинных людей. Когда мы встретились с Иовом, когда сами стали Иовом, мы уже не можем верить в такого Бога, не отказавшись при этом от собственного права испытывать гнев и чувствовать, что жизнь обошлась с нами несправедливо. С этой точки зрения приходит и чувство облегчения: Бог не делает этого с нами. Если Бог — это Бог справедливости, а не всемогущества, тогда Он по-прежнему может быть на нашей стороне, когда с нами случается беда. Он знает, что мы — добрые и честные люди, заслуживающие лучшей участи. Наши несчастья — не Его дело и не Его воля, поэтому мы можем обращаться к Нему за помощью. Тогда наш вопрос будет уже не таким, как у Иова: «Боже, почему Ты делаешь это со мной?», а другим: «Боже, посмотри, что со мной происходит. Можешь ли Ты мне помочь?» Мы будем обращаться к Богу не для того, чтобы Он судил нас или прощал, не ради награды или наказания, а чтобы обрести силу и утешение. Кушнер описывает ту близость с Богом, которую мы можем пережить, когда перестаём считать Его виновником наших страданий: Тогда мы сможем обращаться к Богу с теми просьбами, в которых Он действительно может помочь нам, вместо того чтобы цепляться за нереалистичные ожидания, которые никогда не исполнятся… Мы сможем сохранить уважение к самим себе и осознание собственной ценности, не думая, будто Бог осудил и отверг нас. Мы сможем гневаться на то, что произошло с нами, не испытывая при этом гнева на Бога. Более того, мы сможем увидеть, что наше возмущение несправедливостью жизни и наше естественное сострадание к страдающим людям исходят от Самого Бога, Который учит нас ненавидеть несправедливость и сострадать угнетённым. Вместо того чтобы чувствовать себя противниками Бога, мы сможем понять, что наше негодование — это Божий гнев против несправедливости, действующий через нас. Когда мы взываем о помощи, мы остаёмся на стороне Бога, и Он остаётся на нашей стороне.

Прежде чем друзья Иова начинают свои долгие речи, пытаясь объяснить и оправдать его страдания, исследовательница Ветхого Завета Эллен Дэвис обращает внимание на то, что самым сострадательным их поступком было просто сидеть рядом с ним в его скорби и страдании. Самое важное в молчании Иова заключается в том, что он не остаётся в нём один. К нему присоединяются трое друзей — Елифаз, Вилдад и Софар. Услышав о постигшем его несчастье, они приходят издалека, чтобы утешить его. «И подняли они глаза свои издали, и не узнали его; и возвысили голос свой и заплакали; и каждый разодрал верхнюю одежду свою, и бросали прах над головами своими к небу. И сидели с ним на земле семь дней и семь ночей, и никто не говорил ему ни слова, ибо видели, что страдание его весьма велико» (Иов 2:12–13). Эти семь дней молчания, несомненно, являются одним из самых значительных примеров пастырского служения за всю историю. Иудейский обычай «сидеть шиву» (буквально «сидеть семь»), когда друзья в течение недели приходят в дом скорбящих и просто находятся рядом с ними, сохраняет память об этой мудрой и сострадательной поддержке друзей Иова в долгие дни общей скорби. Спустя более двух с половиной тысяч лет после написания книги Иова именно этот поступок его друзей ежедневно повторяют люди, приходящие утешать скорбящих по всему миру. Молчание, разделённое с другими, обладает особым качеством. Оно подобно тончайшей вуали: сохраняя личные границы каждого, оно вместе с тем удивительным образом усиливает взаимное присутствие и понимание. Молчание требует от нас быть внимательными к невысказанным нуждам другого человека — к тем нуждам, которых он, возможно, ещё сам не осознаёт. Это мощное средство взаимной поддержки людей, которых Бог доверил друг другу в этой пустыне боли и сомнений. Эта неделя общего молчания становится для Иова временем внутреннего перехода. Именно в ней он находит слова, чтобы высказать всё, что лежит у него на сердце, и признать всю глубину пережитой боли. Молчание позволяет боли проникнуть в самое сердце, где, по словам псалмопевца, «бездна бездну призывает» (Псалом 41:8 по Синодальному переводу; 42:7 в большинстве современных переводов). В горе молчание приходит к нам как утешитель, которого мы боимся, потому что оно приглашает нас глубже войти в самих себя — в те тёмные места, где рождаются сомнения, где боль становится полностью ощутимой и где потерю уже невозможно отрицать. Молчание — это друг, который призывает нас к исцелению тогда, когда нам хотелось бы лишь временного облегчения. Оно начинает исцелять нас тем, что сначала делает нас более опустошёнными, словно вырезая внутри нашего сердца пространство… Именно молчание побуждает Иова обратиться к Богу с вызовом. Когда он наконец находит слова, он настойчиво требует, чтобы Бог вошёл в бездну его утраты и открылся ему именно там.

Кризис имеет и личностное измерение, наиболее ярко проявляющееся в великом кризисе смерти. Но есть и космическое измерение — конец Вселенной. Я полагаю, что она завершится не тепловой смертью и не абсолютной пустотой, а своего рода взрывом и одновременно схлопыванием в Высшую Реальность. Однако никакой процесс очищения невозможен без разрывов и отсечений. Поэтому возникает необходимость в решении. Само слово «решение» означает отсечение прежнего и открытие нового. В этом смысле стоит обратиться к греческому пониманию кризиса. По-гречески krisis означает процесс принятия решения судьёй или врачом. Судья тщательно взвешивает доводы «за» и «против», врач сопоставляет различные симптомы болезни. На основании такого анализа оба принимают решение: судья — о приговоре, врач — о диагнозе и лечении. Именно этот процесс принятия решения называется кризисом. Когда решение найдено, кризис исчезает. Евангелие от Иоанна около тридцати раз употребляет слово krisis в значении «решение», хотя большинство переводчиков, не уловив богатства этого греческого слова, передают его как «суд». На самом деле Иисус явился как «кризис мира» (krisis tou kosmou), потому что побуждал каждого человека принять решение — либо в пользу Его личности и Его вести, либо против них. Бразилия на протяжении веков откладывает разрешение своих кризисов, поскольку её руководителям не хватает исторической смелости принять решения, которые действительно порвали бы с порочным прошлым. Вместо этого вновь и вновь заключаются политические компромиссы во имя «управляемости» (см. классическую работу Жозе Онориу Родригеса «Примирение и реформы в Бразилии», 1965). В результате незаметно сохраняются привилегии отсталых элит, тогда как большинство населения вновь оказывается обречённым на бедность или социальную маргинализацию. Кризис капитализма очевиден. Как показал Карл Поланьи в книге «Великая трансформация», общество, имеющее рынок, превратилось в общество рынка. Всё стало товаром — вплоть до человеческих органов. Маркс ещё в 1847 году предвидел это и назвал наступающую эпоху «временем всеобщей коррупции и всеобщей продажности» («Нищета философии»). Сегодня господствует спекулятивный капитал, который не производит даже гвоздя, а лишь деньги, всё больше денег. Несомненно, это закончится грандиозным кризисом, который жестоко ударит по миллионам бедных. Платон, переживая кризис греческой культуры, справедливо говорил: «Великие события происходят лишь в хаосе, в кризисе». Когда будет принято решение, хаос и кризис исчезнут, и сможет возникнуть новый порядок. Подобной мыслью завершал свою вступительную речь в должности ректора Фрайбургского университета в Германии и Мартин Хайдеггер, который в течение некоторого времени поддерживал нацизм. Будем надеяться, что из нынешнего планетарного кризиса родится новая цивилизационная модель — более целостная, более гуманная, более духовная и более заботливая. В противном случае… Леонардо Бофф

Что на самом деле понимают под кризисом? Статья великого теолога освобождения Леонардо Боффа. В настоящее время кажется, что всё находится в кризисе: капиталистический порядок, экономика, политика, наука, этика, ценности, религии, а у нас, в Бразилии, даже футбол. Одним словом, мы столкнулись с кризисом цивилизации — то есть с кризисом нашего способа существования в мире, того, как мы организуем общество и какие ценности и законы определяют нашу жизнь. Не осталось ни одной сферы, свободной от этого кризиса, особенно когда речь идёт о будущем. Он может обернуться трагедией, исход которой окажется разрушительным, подобно древнегреческой трагедии. Но он может стать и драмой, завершение которой будет благословенным, как в христианской литургии, празднующей Пасху Воскресения после Страстной пятницы. Человечество стоит перед выбором: либо продолжать идти прежним путём и встретить цивилизационную катастрофу, либо открыть новый путь, который, несомненно, будет сопряжён с драматическими испытаниями, но обещает лучшее будущее. «Хартия Земли», один из важнейших документов ООН, посвящённых будущему нашей планеты, утверждает: «Основы глобальной безопасности находятся под угрозой. Эти тенденции опасны, но не являются неизбежными. Выбор за нами: либо создать глобальный союз ради заботы о Земле и друг о друге, либо подвергнуть риску собственное уничтожение и уничтожение многообразия жизни» (Преамбула). Именно с таким радикальным кризисом мы сегодня сталкиваемся. Прежде всего поясним, что мы понимаем под словом «кризис». Большинство обращается к китайскому иероглифу, трактуя кризис как одновременно опасность и возможность. Мне кажется, это весьма поучительное толкование. Однако я предпочитаю богатое значение этого слова в санскрите, поскольку он лежит у истоков нашей языковой традиции и перекликается с другими словами. В санскрите слово «кризис» восходит к корням kir или kri, означающим «очищать» и «очищаться». От kri происходит слово «тигель» — сосуд, в котором золото очищают от примесей. В изысканном языке слово «очищать» означает также «отстаивать», «отделять чистое от наносного». Тяжёлая болезнь вызывает глубокий кризис в жизни человека. Но, выйдя из него, он переосмысливает смысл своей жизни и вновь открывает ценность самых простых вещей. Таким образом, кризис означает критический процесс очищения от всего несущественного. Случайное остаётся случайным. Обратимся к природе кризиса. Первым, кто глубоко осмыслил кризис в связи с человеческой тревогой, был Сёрен Кьеркегор (1813–1855), которого считают одним из основателей экзистенциализма. Он был философом и богословом. Помимо книги «Понятие тревоги» он написал и работу «Кризис и кризис в жизни актрисы». Для него жизнь представляет собой непрерывный процесс тревог и кризисов, а также их преодоления. Другим выдающимся мыслителем, исследовавшим кризис, был испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет (1883–1955), известный своей фразой: «Я — это я и мои обстоятельства». В 1942 году он написал эссе, позже опубликованное под названием «Вокруг Галилео Галилея: схема исторических кризисов». Он показал, что сама история благодаря своим разрывам и новым началам имеет структуру кризиса. По его мнению, кризис развивается по следующей логике: 1. Господствующий порядок перестаёт быть носителем очевидного смысла. 2. Возникает ощущение, будто перед нами выросла стена; начинают господствовать сомнение, скептицизм и всеобщая критика. 3. Возникает необходимость принять решение, которое создаст новые основания уверенности и новый смысл. Но как принять решение, если всё неясно? И всё же без решения выхода из кризиса не будет. 4. Когда решение принято, пусть даже сопряжённое с риском, открывается новый путь и новое пространство свободы. Кризис оказывается преодолённым. Может начаться новый порядок. Этот новый порядок определяет дальнейший ход событий. Однако затем, следуя собственной логике кризиса, и он сам входит в кризис. После нового процесса очищения и «переплавки» возникает очередной порядок. Так, по сути, и развивается человеческая история.

«Я пришел без речи, потому что я голоден. Я голоден по справедливости, голоден по подлинной благотворительности, голоден по Церкви, которая по-настоящему умеет открывать двери, приветствовать, принимать всех, где есть любовь ко всем и где никто не враг». — Папа Лев XIV за обедом с 200 мигрантами, беженцами и бездомными».

Отец Ричард Рор указывает на страдания и скорбь Иова как на пример для каждого из нас: В Еврейских Писаниях мы видим, что Иов переживает самые обычные проявления горя, включая отрицание и гнев. Первые семь дней, проведённые Иовом на «куче пепла» (Иов 2:8), в месте боли и страданий, проходят в молчании — в состоянии, которое мы могли бы назвать шоком или отрицанием. Затем наружу выходит гнев: стих за стихом Иов восклицает и проклинает. По сути он говорит: «Та жизнь, которой я сейчас живу, Боже, — это вовсе не жизнь, а смерть. Почему же я должен радоваться тому, что родился?» Возможно, некоторые из нас были в таком состоянии — настолько ранены и преданы, настолько сокрушены своими потерями, что готовы повторить вслед за Иовом его слова о дне своего рождения: «Да будет тот день тьмою! Да не вспомнит о нём Бог свыше, и да не воссияет над ним свет. Да овладеют им мрак и смертная тень…» (Иов 3:4–5). Это удивительно красивый поэтический образ. Иов словно говорит: «Пусть тот день будет отменён. Пусть он станет не днём света, а днём тьмы. Пусть облака нависнут над ним, пусть его поглотит затмение». Там, где Бог в книге Бытия произносит: «Да будет свет», Иов отвечает: «Да будет тьма». Это день «раз-творения», противоположность творению. Вероятно, чтобы по-настоящему понять такое чувство, нужно самому пережить глубокую депрессию, предательство или вопиющую несправедливость. В каждом из нас есть часть, которая способна чувствовать и выражать такую скорбь. К счастью, не каждый день. Но если мы готовы разделить боль мира и позволить ей коснуться нас, то какая-то часть нашего существа неизбежно испытает подобное отчаяние. Если мы хотим идти рядом с Иовом, с Иисусом и быть солидарными с большей частью человечества, мы должны позволить благодати вести нас этим путём, когда сама жизнь открывает перед нами такие переживания. Я убеждён, что именно это и означает уподобление Христу (см. Римлянам 8:29). Нам необходимо пройти через все стадии переживания утраты — не только последней, окончательной смерти, но и всех тех маленьких (и не таких уж маленьких) смертей, которые происходят в нашей жизни раньше. Если мы пытаемся перескочить через эти эмоциональные этапы с помощью простых и поверхностных ответов, чувства не исчезают. Они лишь принимают более скрытую форму и позже проявляются иначе. Многие убеждаются в этом на собственном опыте — через депрессию, зависимости, раздражительность или гнев, направленный не по адресу, — потому что не позволяют своим эмоциям пройти естественный путь и не находят безопасного места, где могли бы их выразить. Иов не боится своих чувств. Он проговаривает их и проживает их открыто. Эмоциям нужно позволить завершить свой естественный цикл. Они не являются ни правильными, ни неправильными — они лишь показывают, что происходит внутри нас. Я убеждён, что люди, которые не умеют глубоко чувствовать, в конечном итоге не способны и глубоко познавать. Именно потому, что Иов не боится переживать свои чувства, он оказывается способен осмыслить тайну страдания всем своим существом — разумом, сердцем и самой глубиной своего естества. Он понимает её целостно, и поэтому его переживание скорби становится одновременно целостным и священным.