𝔡𝔞𝔡𝔞𝔎𝔦𝔫𝔡𝔢𝔯

Жизнь свела с робототехниками. Люди из разных дисциплин, мы поняли, что тема у нас общая: я занимаюсь проблемой расчеловечивания, а коллеги-инженеры ищут способ очеловечить железяку. В их мире это называется "проблема адаптации". Разрабатывая роботов, которые должны быть убедительной внучкой для пожилых людей в деменции, они пытаются понять, как достичь этой убедительности. Ранее я уже сталкивался с этой проблемой в рамках коллаборации с ElevenLabs, обещающей своим клиентам "самую первую голосовую модель, которая звучит как человек". И пришёл к тому же, к чему приходят те, кто подозревает ИИ в любом слишком чистом, слишком аккуратном тексте, изображении, звуке: наиболее выраженным сигналом человеческого является несовершенство. Внезапное "кхе-кхе", мычащее "э-э-э", опечатка, ошибка, изъян — вот где сгущается надежда на то, что по ту сторону — не аппарат, а братец твой: дурак из мяса. Разве не интересный парадокс? Люди столько времени тратят на то, чтобы убедить друг друга в том, что они самые красивые, успешные, живущие лучшую, во всём получающуюся жизнь, а по итогу ценностью и предметом желания в мире расползающегося, как саркома, совершенства является его противоположность — тот самый имманентный изъян, который сигнализирует "человеческость". Но почему именно это? Почему ошибка, изъян, перебой? Думаю, несовершенство указывает на уязвимость, некую слабость, что-то невыгодное, что прячется за социальной ширмой и, в случае разоблачения, обнажает подлинность — человека без прикрас. Уязвимый, несовершенный человек кажется настоящим. Потому что мы узнаём в нём себя, а не роль, образец или маску. Впрочем, и этот бой уже проигран. Как только мы распознаём сигнал человеческого как некую формальную конкретность — то самое внезапное "кхе-кхе" — этот сигнал становится воспроизводим машиной. И вот уже модели от ElevenLabs умеют э-кать и кхе-кать. Совершенство машины заключается в её способности произвести не только совершенный текст, но также совершенное несовершенство человека. Однако убедительность искусственной внучки зависит не от этого умения, а от нас самих. Дело не в том, что мы несовершенны и потому не можем совершенно точно, безошибочно определить, кто перед нами — машина или человек. Просто по мере атомизации общества, в процессе нарастающего одиночества, плена в вездесущем заэкранье, мы приходим к готовности не замечать разницу. Имитируя "кхе-кхе", машина имитирует уязвимость и этим провоцирует нашу эмпатию. Мы снова узнаём перед собой себя и сами же вдыхаем в железяку человека. Потому что хотим, чтобы нас кто-то обнял. И иногда хотим этого так сильно, что отказываемся чувствовать холод железных ладоней. (поддержать автора / бустнуть канал)

Сопли по поводу ИИ выходят из носов, которым предстоит быть откушенными. Их обладатели застряли в аргументе, обесценивающем любой продукт, произведённый в смычке с аппаратом. Такое застревание сопровождает каждый шаг прогресса. И всякий раз кончается засосом с железякой. 1 Мы находимся на заре онтологически трансформативной технологии, которая не помещается в идею вещи. Рождается суперактант — новая форма жизни, союз с которой меняет нашу. Машина ещё никогда не была способна выполнять настолько сложные, интеллектуально насыщенные задачи. Отсюда — тревога о роли человека и ценности его труда в новом мире. Угроза потери работы нависает не столько над работягой, которому предстоит построить инфраструктуру будущего, сколько над работниками офисов и сферы услуг. Под вопросом, однако, не только они, но и завтра их менеджеров. Каждый заплатит за прогресс свою цену — по мере классовой уязвимости, которая не помещается в привычный нарратив о нищих и сытых: заменить программиста оказалось проще, чем слесаря. 2 Ряд умов тешит себя надеждой на несовместимость ИИ с капитализмом, мол, "без рабочих не будет потребителей и роста, ведь роботы не покупают айфонов". Это — ложное утешение. Да, мы нужны. И корова нужна. Но эта нужность не гарантирует избавления от скотского бытия. Нужность в качестве пищи системы ничего не сообщает о количестве нас, которое ей нужно. И меняется это количество не в нашу пользу. Капитализм — не цель, а средство власть имущих. Если его механики прекратят производить власть, их заменят. Лишние рты всегда можно перемолоть войной. 3 Вопрос использовать ИИ или нет для меня не стоит. Я знаю, какая деятельность доставляет мне удовольствие, а какая отвлекает от него и может быть делегирована боту. Угроза потери работы была частью моей прекарной повседневности и до GPT. Эта угроза не решается запретом новых инструментов. Она решается созданием рабочих мест и социальных программ перехода. Их отсутствие — проблема власти. Душителем является вампир, а не машина. Отказ использовать ИИ не остановит развитие этой технологии. Но исключит голоса отказавшихся из диалога о том, чем ей быть. 4 В моей картине мира нет ничего автономного, "чистого". Есть реляция — взаимосвязанность, взаимозависимость, взаимовоздейственность всего; и есть полилог — коммуникация, трансформирующая своих участников. ИИ не может заместить меня. Потому что нет никакого меня. Есть тело в отношениях с другими телами. И есть язык, а в нём — фигура "Я", чей референт определяется опытом взаимодействия тела с миром. Когда Я идёт по лесу, оно меняет лес и меняется лесом. Вот и работа с ИИ — такой же процесс со-становления. Со-становление неизбежно. Реляция есть и в концлагере. С фашистом. С газовой камерой. Речь не о том, со-становиться или нет, а на каких условиях. Принципиальным тут является вопрос собственности. Совладение творит собеседников. Владение — хозяев и рабов. 5 Может ли средство преобразования человечества оставаться в руках людей, которых человечество не избирало? Может. Но тогда нас ждёт мир ещё большего неравенства, в котором владельцы лучших моделей решают, кому и на каких условиях даётся доступ к технологиям производства крыльев. Демократизация ИИ поможет вывести людей из скотского положения. Однако было бы наивным полагать, что те, кто их в него загнал и держит, отзовутся на зовы совести по доброй воле. Сосущих кровь придётся принуждать. И вот это как раз то, чего никакая машина за нас не сделает. (поддержать автора / бустнуть канал)

Читаю писания на тему Сеуты. Многие выражают расистское презрение к бегущим марокканцам. Другие отрицают их агентность, строя аргумент на исторических аллюзиях и конспирологической очевидности того обстоятельства, что прорыв в Сеуту является спецоперацией марокканских властей. Ряд комментаторов хватается за букву закона, мол, данный прорыв порочен не из-за того, кто прорывается, а потому, что прорываться само по себе — незаконно. В таком прочтении закон предстаёт нейтральным воплощением справедливого порядка, за которым нет ни событий, ни интересов — только свод правил, нарушение которых определяет нарушителя преступником. Отдельным триггером для меня являются реакции товарищей. Например: "В 1975-м году, марокканский король организовал крупнейшее поселенческо-колониальное вторжение в истории, именуемое "Зелёным Маршем" в Западную Сахару, когда 350 000 гражданских пересекли границу с бывшей испанской колонией с целью её захвата, несмотря на волю коренного населения — сахрави". Это — идеологически асимметричная и исторически неряшливая апологетика испанской имперской картографии: жила-была нейтральная "бывшая испанская колония", но тут пришло злое Марокко и совершило колониальный захват. Колониальная Испания в рассказе уходит на второй план, её владения в Африке оказываются естественной территорией Европы, а воля местного населения — однонаправленным аргументом против марокканского колониализма. Реальная история сложнее. В начале 1970-х Западная Сахара оставалась испанской колонией, а ООН требовала провести её деколонизацию посредством референдума. Созданный в 1973 году Фронт Полисарио боролся за независимость — прежде всего с Испанией. Марокко же утверждало, что "Крым — наш". В 1975 году Международный суд установил отношения лояльности некоторых племён Западной Сахары к марокканскому султану, а также определённые правовые связи территории с "мавританским образованием", но заключил, что они не отменяют права её населения на самоопределение. Король Хасан II выхватил из консультативного заключения удобное упоминание исторических связей и организовал "Зелёный марш" — массовую гражданскую мобилизацию, которой предшествовало вторжение регулярных марокканских войск с целью установления контроля над территорией. Франкистский режим в Испании к тому времени распадался. Не желая вступать в новую колониальную войну, Мадрид отказался от референдума и договорился с Марокко и Мавританией о фактическом разделе Западной Сахары на северную и южную зоны управления. Иными словами, Испания не просто "ушла", а совершила ещё одну подлость на прощанье: сорвала деколонизацию и передала контроль над захваченной территорией соседним притязателям. Это, впрочем, не сломило политически активную часть местного населения: Полисарио продолжил борьбу за независимость, а в 1976 году провозгласил Сахарскую Арабскую Демократическую Республику. Все эти нюансы теряются в селективном анти-империализме ряда товарищей. По-настоящему интересным является вопрос, почему марокканский империализм и события 1975-го года заботят нас сильнее того факта, что на территории африканского континента есть африканский город Сеута, который до сих пор находится под управлением европейского государства.? Те, кого реально заботит "воля Сахары", выступают не в защиту "испанских территорий" от "колониального вторжения Марокко", а за деколонизацию. И уж чего совершенно однозначно не должен делать антиколониальные тексты на эту тему, так это представлять испанскую территориальность как имперское "прошлое" или вообще внеисторическую данность. (поддержать автора / бустнуть канал)

Друзья! Флагман моей дисциплины — Journal of Linguistic Anthropology — опубликовал мою статью об украинском военном шибболете "паляныця". В ней я анализирую фонетические контрасты между украинским и русским языками; показываю дискурсивную эволюцию "паляныци" (её превращение в патриотический символ и мем о неполноценности "русской челюсти"); и доказываю, что шибболет не столько разоблачает, сколько производит врага, подвергая опасности людей, которых призван защищать. Работая над этой статьёй, я чуть было не совершил роковую ошибку. Дело в том, что тест на "паляныцю" реально выявляет русскую речь, поскольку опирается на исторически сложившиеся контрасты в русском и украинском произношении. Однако само по себе произношение является результатом социализации и ничего не сообщает ни о политических взглядах, ни о национальной принадлежности человека. Так вот я едва не шагнул в аргумент, который утверждает, что с помощью теста на паляныцю можно отличить россиянина от русскоязычного украинца, который, в отличие от россиянина, владеет украинским и может воспроизвести это слово "правильно". Следовательно, ошибиться в паляныце может только россиянин. Следовательно, всякий, кто тут ошибается — не "наш". В действительности, среди русскоязычных украинцев есть как те, кто произносит паляныцю "правильно", так и те, в чьём произношении есть выраженные признаки социализации в русскоязычной среде. Я относил себя к первым ("ведь я родился и вырос в гипер-украинском Львове — я западенец!"). Пока, интереса ради, не загнал свой голос в Praat (ПО для анализа фонетических данных) и не увидел "русский след" в своём украинском. Иными словами, я, гражданин Украины, не прошёл тест на паляныцю, что могло иметь последствия поинтереснее лабораторного изумления, окажись я на блокпосту в Киеве 2022-го года. Тут, впрочем, возникает череда других вопросов: а что вообще значит "правильное произношение"? Кто это определяет? И какой именно вариант украинского, который является радугой региональных диалектов и результатов языкового контакта, считать "правильным"? Это — первая публикация из моего исследования семиотики войны и связанных с ней языковых идеологий. Оные живут не только в речи, но и в ушах, которые её слышат и маркируют. То, что статья опубликована в столь уважаемом академическом журнале — наше общее достижение. Без вашего участия и присланных мне голосовых сэмплов я бы не мог сопроводить свой аргумент эмпирической иллюстрацией: ни широкополосными спектрограммами с резонансными частотами голосового тракта, ни контурами основного тона, которые показывают частоту колебания голосовых складок — акустическую основу интонации. Засим благодарю за участие и приглашаю в статью! (поддержать автора / бустнуть канал)

Гляжу на то как на берега Испании накатывают волны человеческих тел и представляю вязь рож, шипящих по этому поводу нечто предсказуемое: "вот к чему приводит политика левачков!". Что, разумеется, подмена, и симптом того исторического состояния, в котором находятся шипящие. Их возмущение ведомо страхом и желанием душить — той внутренней свастикой, которая производит змеиные звуки: если бы не краснопузые, стены были бы выше, а менты злее. Можно было бы электрифицировать море. Расставить снайперов на маяках. Вживить чип в акулу и велеть ей бросаться на плывущих голодранцев по расчётам "Палантира". Но увы. Европа ещё слишком "левая", чтобы решать вопрос "как мы хотим", "как надо"... Думаю, смысл спорить с рвущейся наружу зигой не велик — все доводы давно и всем известны: ограбленная периферия бежит из ада в метрополию, чьи башни выросли в процессе превращения чужих домов в периферию, в ад. Вид дешёвого тела в шлёпанцах пугает как выродившийся рабочий класс Евросоюза, так и вампирское застолье: людей высокой культуры, ставшей возможной благодаря таланту пробкового шлема. Об этом всём молчит шипящий легион: имперцы, националисты и обыватели, живущие мечтой о бытии добрых словес над круассаном. Тут главное уметь расчавкаться так громко, чтобы не слышать крики мира за стеной. Я лично рад видеть таким испанский пляж. Считаю его не просто закономерным, а справедливым результатом истории, глобализации, капитализма. Мне нравится, когда ломают двери в хату барчука. Когда раздавленный даёт сдачи. Когда обобранный берёт своё. Я знал, что сему пляжу быть, и ждал, когда наступит пляж. Когда начнёт ломаться и гореть проклятое поместье. Вижу в Испании сейчас событие наплыва жизни. Её вторжение во смерть. В погасшую старушку на каменьях. Верю, что пляжей будет становиться больше. Поделом! Ничем иным беседа о душе во время воровства закончиться и не могла. Пусть воет белый господин! Армия странников наполнит смыслом жилы Цитадели. Аллах, я думаю, на стороне бегущих. (поддержать автора / бустнуть канал)

Это только так кажется, что любовная лирика сообщает романтическую натуру. Поэтизация возлюбленных является формой захвата. И подчиняет людей образу, которым одержим романтик, обращающий ближнего в зеркальный холст. Слова искажают, подменяют и творят любимых — делают субъекта отношений объектом желания. Реальность ближнего превращается в открытку — в замерший вид на красоту; в чужое, внешнее впечатление о человеке и том особом в нём, что вызывает головокружение. Романтик обнажается нарциссом, который нуждается в Другом, чтобы любить себя, своё желание, своё умение переживать... Этот вроде как трезвый взгляд на романтика не отвечает на вопрос: куда девать желание говорить о том, что блеск в глазах — алмазный? Отмахнуться, как от навязчивой птицы? Душить её за приторную духоту, пока не посинеет? Но ведь это подарок. Правда чуда такова, что возлюбленным не обязательно облекать в слова свою взаимность. Она в сущности связи, в её практике, в факте "нас". Тогда о чём эти песни? К кому обращаются лунные лепеты? Не к сборищу ли незнакомцев, прохожих, соглядатаев — к обществу, которое, как и возлюбленный, — лишь сервисный объект, призванный засвидетельствовать чужое "чудо", поверить в него и подтвердить чувственную натуру под распахнутым плащом поющего? Реальный возлюбленный неописуем. На него не набросишь сачок словес. Его не подчинишь картинкам речи в попытке поймать свет, удержать ускользание, предотвратить потерю. Всё, что есть, и всё, что может быть, — это непосредственное переживание человека человеком в заведомо смертном моменте. Тщетны попытки достать телефон и сфотографировать океан. Ничто из этого не будет в артефакте тем, чем является здесь и сейчас — в заветный, отравленный миг, когда ты тянешься к телефону и подбираешь слова вместо того, чтобы прожить эти волны, эту пену, этого носатого альбатроса; детский писк, детский смех, звон десятка маленьких велосипедов, проносящихся мимо меня, пока я разоблачаю стук сердца и попытки губ поставить засос космическим пространствам... Быть может, единственно этичной, лишённой захватничества лирикой о чуде является описание не людей, а вызванных ими атмосферных событий. Впрочем, и тут велик риск конструкции — всё равно получается призрак: бледное эхо реальности горения, которая тем эфемернее, чем больше слов созывается на безнадёжную авантюру конкретизации блеска в глазах. (поддержать автора / бустнуть канал)

Кадровая безнадёга — это когда ты шуршишь картонкой об асфальт, требуя вернуть упитанного айтишника и отменить Главкома мясных штормов, и получаешь бидосю, которая говорит, что восточную Украину населяют "криминальные элементы", которые "хотят халявы" и "не хотят работать". Своих соотечественников — людей, чьи города и судьбы превратились в колотую крошку — новый Главком ВСУ Драпатый считает "несознательным населением", в котором "какое-то недовольство есть, зависть есть". Ну то есть сразу понятно, чего ждать жителям Донецкой и Луганской областей от таких полководцев... А главное — кто называет лентяями и тунеядцами детей угля и металла — людей из мира ДнепроГЭС и Азовстали? Уроженец Каменца-Подольского — туристического заповедника, чья функция — продавать брелок со средневековым замком; героический воин, прославившийся тем, что протаранил сепарскую баррикаду перед тем, как драпануть, оставив украинских граждан на растерзание пророссийским силам. Неужели во всём аппарате украинской власти нет ни одного профессионала, способного научить её представителей если не дипломатии, то вежливости — минимальному уважению к своим людям? (поддержать автора / бустнуть канал)

Не могу привыкнуть к тому, с какой лёгкостью американский человек произносит слова "I love you". В их мёде хочется купать доверчивое ухо. Но чем чаще они звучат, тем меньше значат. Цена и сила этих слов так велика, что говорить их лучше шепотом при смычке губ и мочек. Ан нет — звучат повсюду, там и сям, всуе. Нет, это не любовь, а пошлость: безответственное использование самого главного, священного слова. Слова, обозначающего событие чуда, которое потому и чудесно, что режет жабу обыденности. Те, кто разбрасывается признаниями в любви, любят не тех, кому признаются, а себя, влюблённых в само состояние влюблённости — внутреннее переживание, которое делает зеркало цветущим. Любовь — это не декларация, а практика отношений: то, что ты делаешь, а не то, что ты чувствуешь. Признания очарованных нарциссов не стоит называть этим колоссальным словом. Любить другого и любить то, как ты чувствуешь себя с другим — не одно и то же. Любить — это быть вместе. Такое бытие не стоит путать с соприсутствием в пространстве. Быть вместе — значит, сотвориться. Извлекать друг друга из друг друга. Быть людьми, чья взаимность позволяет каждому быть собой и одновременно чем-то большим, чем каждый. Только в любви ты встречаешь себя — не в другом, а с другим. Чтобы и он мог встретиться с собой. Так вы становитесь вами. Нимбы Купидонов не случайно напоминают ошейники. Наброшенные на застреленных, они стягивают их фасциями желаний и поцелуев. Подчас — слишком сильно. Сказать "я люблю тебя" — значит, поклясться. Произнести заклинание. Взять ответственность не только за своё, но и за чужое сердце. Сообщить ему: я вижу и принимаю тебя. Со мной тебе не нужно прятать свои тревоги, обороняться. Стыдиться своих слабостей, несовершенств. Со мной можно быть полностью. Вот суть любовного обещания — безопасная нагота. Нежная, как сталь, любовь не имеет ничего общего с милыми прогулками, сладким чаем и воздушным шариком. Труд и процесс, крылатый нож, верёвка в бездну неба — вот что такое любовь, а не "I love you" в глотке попугая. (поддержать автора / бустнуть канал)

Смена Министра обороны во время относительно "успешного" периода войны — это интересная находка украинских черчиллей (и чертил). Но куда более интересны эрогенные зоны "гражданского общества" — конкретные поводы, вдохновляющие людей достать картонку из трусов. Когда они волокли водителя автобуса, мы молчали, потому что не были водителем автобуса... Но стоило уйти в отставку Министру, чьим советником является профессиональный стукач, убийца и правый гопник Стерненко, и запылало пламя Майдана, затарахтела кача. Люди, готовые терпеть охоту на соотечественников; помалкивать, когда те метелят законные цели в лице ТЦК; игнорировать пытки в полке "Скеля" и убийство братьев Мосейчуков карательными отрядами подполковника Лучанова, теперь заливают ленты картонными соплями. Верните Министра, при котором украинских граждан забивали насмерть в центрах комплектации! То, что теперь Министром обороны будет либо мент, либо СБУшник — закономерный результат выборочного молчания и картонки, которую не возбуждают повседневные страдания трудящегося большинства. Всем этим мальчикам и девочкам хочется сказать: "Ваши слёзы — наш попкорн". (поддержать автора / бустнуть канал)

Колониальная челядь скорбит о смерти "друга Украины" — консервативного сенатора-республиканца Линдси Грэма. Грэм был последовательным "ястребом": сторонником военных интервенций и государственных переворотов. 1) Выступал за бомбардировку Ирака, Ирана и Венесуэлы, вторжение в Ливию и продолжение оккупации Афганистана. 2) Блокировал резолюцию о признании геноцида армян. Безоговорочно поддерживал апартеид в Израиле и геноцид в Палестине. Называл израильский террор "Хиросимой и Нагасаки на стероидах", призывая вооружить режим Нетаньяху ещё большим количеством бомб, "чтобы закончить эту войну". 3) Защищал практику государственной прослушки граждан "в интересах национальной безопасности". Выступал за отмену ограничений, мешавших интернет-провайдерам продавать историю посещений своих пользователей без их согласия. 4) Был против автоматического предоставления гражданства детям нелегальных иммигрантов. Считал их такими же "нелегалами". После посещения центра содержания мигрантов Грэм заявил, что ему плевать, если находящиеся там люди проведут взаперти 400 дней: "Мы не выпустим тех, кого я видел. Это опасно". 5) Выступал как против признания однополых браков, так и против реформы здравоохранения, расширявшей доступ американцев к медицинскому страхованию. Что касается "друга Украины"... Грэм никогда не скрывал природу этой "дружбы": Отмечая, что Украина располагает критически важными природными ресурсами стоимостью $10–12 триллионов, он боялся, что эти богатства достанутся РФ и Китаю. Считал американскую поддержку инвестицией — видел в далёкой войне не историческую трагедию людей и народов, а шкурный интерес и выгодную сделку: возможность использовать чужие — украинские и российские — тела, чтобы ослабить конкурентов по империализму, получить доступ к ресурсам и укрепить американское господство. Грэм говорил обо всём этом прямо. В его милитаристской позиции нет противоречий. Последовательны и панихидные панегирики придворных писарей Зеленского. Они заливают слезами гроб человека, который видел в их стране источник сырья, а в людях — инструмент борьбы с конкурентами; человека, помогавшего заталкивать Украину в яму вечной войны, ставшей залогом существования власти, которая оплачивает долговыми деньгами эти подлые слёзы. (поддержать автора / бустнуть канал)

И снова гений украинской дипломатии сверкает. Экс-глава МИД Украины Кулеба заявил, что освобождение захваченных РФ территорий должно сопровождаться поражением их жителей в правах: "Украина возвращает эти территории, относится терпимо к тем людям, которые прошли через оккупацию, но их право голоса на общенациональных выборах и проведение местных выборов откладывается на определённый период. Мы не можем позволить людям, которые провели 8–12 лет в оккупации, в условиях тотальной пропаганды и промывки мозгов, сразу же идти и голосовать на выборах, потому что то, как они проголосуют затем определит судьбу страны". Ну да, разве можно позволять гражданам определять на выборах судьбу страны? Не для того мы боремся за демократию! Да и что может сделать идею украинского "освобождения" более привлекательной для жертв оккупации, чем обещание статуса граждан второго сорта? Кулеба обещает относиться к ним "терпимо" — то есть, великодушно терпеть граждан, оказавшихся виновными в том, что их собственное государство не смогло их защитить. Это — гражданство без политических прав. При этом ты обязан платить налоги и подчиняться государству, в формировании которого тебе запрещается участвовать; государству, где даже осуждённые убийцы и насильники имеют право голоса на общенациональных выборах. В мире "кулеб", такое право будет гарантировать уже не Конституция — его будет выдавать государство, определяющее, кто достаточно благонадёжен, чтобы принимать участие в выборах. По сути, Кулеба подтверждает кремлёвский тезис о том, что Киев воспринимает население оккупированных территорий как чужое, неполноценное и неблагонадёжное. Перед нами очередная атака на жителей Востока и Юга Украины. Основанием для поражения в правах становится не сотрудничество с российскими властями, не преступление и не решение суда, а сам факт проживания на захваченной территории. Иными словами, это политический карантин по месту жительства, стирающий разницу между чиновником оккупационной администрации, жителем Луганска, тайно помогавшим ВСУ, жертвой пыток в ДНР и студентом, которому исполнилось восемнадцать на момент "освобождения". Коллективное лишение всех этих разных граждан избирательных прав отменяет сам принцип индивидуальной ответственности. Реализация такой антидемократической программы "реинтеграции" будет означать прямое попрание Конституции и дальнейшее превращение украинского государства в конкретную, открыто заявленную угрозу для своих граждан. Пока подобное мычит из украинской власти — мира не будет. (поддержать автора / бустнуть канал)

И правда — что может быть более важным во время войны, чем спор о событиях прошлого века и "национальных героях", занимавшихся резнёй предков твоего стратегического партнёра? Но гений украинской дипломатии и тут сумел расставить приоритеты — нашёл способ пальнуть себе в ногу. Далее последовал перформанс — неоколониальные элиты нищенки на содержании принялись демонстративно отказываться от польских орденов. Почему не от денег? Не от оружия? Есть мнение, что у Зеленского нет выбора. Война является залогом его власти. Кто ещё будет воевать, если не те, для кого Бандера и Мельник — герои? Давайте говорить прямо: не национальный дух позволяет Украине держать удар. Дух важен. Но с голой жопой духом сыт не будешь. Западное бабло — вот, что важнее духа. Американские ракеты "Патриот" важнее украинского патриотизма. Важны, конечно, и тела в мясном замесе. Но телам нужно чем-то стрелять. Что-то кушать. Не зубами же дроны ловить... Позиция "мы сами будем решать, каких героев чествовать" — это позиция государства, которое способно себя обеспечить. Попрошайка решать ничего не может. Попрошайка может только просить и надеяться, что дадут. Понимая это, необходимо засунуть Бандеру, Мельника и прочих участников еврейского погрома в то место, из которого ты просишь денег. Те, кто засунуть их в это место не хотят, не могут быть вхожи в семью т.н. цивилизованных народов и просить у потомков антигитлеровской коалиции помочь выжить государству, чьими героями являются антисемиты и убийцы польских детей. "Зеленского тогда снесут! К власти придёт правая военщина!". И будет делать что? На какие шиши? Сколько протянут эти объедки недобитого населения без Польши, Германии, США? И как скоро окажутся в очереди на право быть одноруким водилой для Яцека? (поддержать автора / бустнуть канал)

По поводу законопроекта №15186, который предлагает ввести уголовную ответственность за украинофобию. Проект определяет украинофобию как "умышленные действия, направленные на разжигание национальной вражды и ненависти, унижение национальной чести и достоинства, а также публичное отрицание права украинской нации на самоопределение, суверенитет и государственность, выраженные, в частности:...". ...далее следует список действий, которые маркируются как проявления украинофобии. Все они идут после "в частности" — то есть, список не закрыт. Предполагается, что, помимо перечисленных, есть и другие проявления украинофобии, которые не называются, но могут быть превращены в основания для уголовного преследования. Законопроект оперирует квазиюридическими категориями. Что такое "национальная честь и достоинство"? Кто является их носителем? Если гражданин не согласен с политикой прославления воинов УПА в качестве национальных героев и называет их антисемитами — это историческая дискуссия, политическая критика или оскорбление "национальной чести и достоинства" ("чувств верующих")? Позволяет ли данный законопроект привлекать критиков действующей языковой политики за "дискредитацию украинского языка и культуры с целью подрыва национальной идентичности"? Является ли отрицание целесообразности продолжения военных действий "отрицанием правомерности борьбы за независимость"? Мешает ли развитию "украинской государственности, науки, культуры" требование упразднить Украинский институт национальной памяти? Что скрывается за формулировкой "публичное пренебрежение исконными этнокультурными признаками"? Эссенциализм. Будто существует некий набор "настоящих" признаков украинскости, к которым граждане обязаны относиться уважительно. Их перечень, разумеется, не уточняется. Фигура тех, кто определяет "исконность", тоже. Криминализация публичных призывов "к отрицанию субъектности Украинского государства, украинской нации" распространяется на художественные произведения. Это даёт основания для уголовного прочтения искусства и вытекающей из него цензуры. Хотелось бы напомнить законодателям, что в литературе могут звучать голоса злодеев и негодяев — их высказывания нельзя автоматически отождествлять с позицией автора. Кроме прочего, данная норма создаёт риск вытеснения из публичных полемик голосов, которые описывают Украину в её неоколониальном положении как объект, а не субъект международных отношений. Самой опасной в законопроекте является вот эта запятая: “Украинского государства, украинской нации”. Она сближает нацию как совокупность людей и государство как административно-политический аппарат. Логика “государство = нация” — это принцип авторитарных и фашистских политических традиций, где государство объявляет себя воплощением народа; где критика государства и политики трактуется как вражда к нации, к людям. В демократическом обществе гражданин имеет право ненавидеть своё государство и публично поносить его, называя коррумпированной помойкой, ведомой сборищем овальных кретинов. Подобные законодательные импульсы требуют внимания украинского общества и давления со стороны международных партнёров. Украина не может защищать себя от тоталитаризма и одновременно воспроизводить его логику внутри собственного права: бороться с кремлёвским отрицанием украинской субъектности и отвечать на него уголовной сакрализацией "национальной идентичности". Защита украинцев от ненависти и дискриминации необходима. Но защита государства, его институтов и политики от критики — это не демократия, а идеологический контроль; не борьба за свободу, а борьба за право государства самому диктовать гражданину, что можно думать, говорить и писать. (поддержать автора / бустнуть канал)

Подруга просит рассказать, чем я занимаюсь в академии. "Ненавистью, насилием, семиотикой". "А что такое семиотика?". "Наука о знаках. Я озабочен превращением человека в убиваемый объект, но семиотика позволяет анализировать любые знаки и вообще то как мир начинает что-то значить...". Дальнейший флирт я оформляю в текст: Вот ты идёшь по лесу. И замечаешь след. След является знаком. Знак указывает на объект — на зверя. Глянув на знак, ты делаешь вывод: "здесь был олень" — интерпретируешь знак. Нечто видимое — след — указывает на нечто невидимое — оленя. Это — семиозис: ситуация, в процессе которой происходит событие — из отношений между тобой, пространством леса и культурой возникает значение — смысл. Прежде, чем заявить оленя, след существует как физический факт: отпечаток копыта на земле. У отпечатка есть форма — определённая вытянутость, раздвоенность, "копытность" — которая составляет его характерное качество. Если пойти по следу и наткнуться на оленя, это качество соединится с его телом и позволит произвести смысл: "такие следы оставляют такие звери". Так след становится "оленьим". Если ты будешь замечать подобные следы в лесу и натыкаться на оленей, это позволит тебе говорить: "здесь водятся олени". Знаки находятся в разных отношениях с объектом: Нарисовав оленя, ты создаёшь икону — знак, в основе которого лежит подобие объекту: рисунок похож на живого оленя. След — знак иного порядка. Он на оленя не похож, но связан с ним через причинность: наступая на землю, олень оставляет такой знак — свой индекс. Дым индексирует огонь, высокая температура — лихорадку, а вонь изо рта — гнилые зубы. В процессе производства смысла участвует культура и знак оленя превращается в символ — в слово "олень", которое само по себе и не похоже на оленя, и не связано с ним непосредственно — просто мы так договорились называть этого зверя. Знак может быть абстрактным качеством — данной нам в ощущениях "красностью" красного цвета, которую мы читаем как опасность или сексуальность. Ещё он может быть конкретной лужей крови, оставленной мной в качестве единичного знака моей зарезанности. Ступор, который испытывает человек, не решающийся войти в дверь, над которой зажглась красная лампочка — это работа привычного, узаконенного знака, существующего в качестве конвенции: моя культура видит в красном "стоп", китайцы видят в нём "удачу"... Знаки отличаются не только тем, чем они являются — качеством, единичным случаем или правилом, — и не только характером связи с объектом — иконами, индексами и символами. Они отличаются и тем, какой тип смысла предлагают. Само по себе слово “олень” ещё ничего не утверждает. Оно просто открывает возможность смысла. Этим набором букв можно было бы назвать что-то другое. Внутри привычного нам языка оно позволяет помыслить оленя — вызвать его образ, обсудить. Это называется рема. Если не знать, что олени существуют, след на земле тоже может быть возможностью смысла — знаком зверя, которого нам только предстоит назвать оленем. След, впрочем, более конкретен: он не просто вызывает образ зверя, но и сообщает, что реальный зверь здесь реально прошёл. След работает как утверждающий знак. Когда же мы становимся экспертами опушки, и приходим к выводу, что такие следы оставляют олени → здесь такой след → значит, здесь был олень — возникает аргумент: логическое умозаключение, которое опирается на правило. Так, идя по следу оленя, ты стал человеком, который только что проглотил 45 лет работы, 30 томов, 100000 страниц и все операционные триады главного американского семиотика Чарльза Пирса (Пёрса). В отличие от Соссюра, чей знак живёт внутри языка — как связь означающего и означаемого — семиотика Пирса сохраняет связь с миром материальных отношений. И благодаря этому позволяет не только назвать оленя, но и понюхать его. (поддержать автора / бустнуть канал)

Поговорил с товарищем и сформулировал ряд тезисов: 1) Призыв "к миру!" может быть не менее проблематичен, чем призыв "к оружию!", если призывающий находится за пределами воюющей страны и не готов жить в мире, к которому призывает — присутствовать телом в итогах перемирия. Отсутствие такой готовности ставит под вопрос гуманность призыва, чья апелляция к миру может означать капитуляцию, оккупацию и новую волну репрессий. 2) Самой "удобной" является позиция молчания, ведомая желанием пересидеть сложность ответа — избежать ошибочных заявлений и их последствий. Однако такое молчание создаёт пространство тишины на месте твоего голоса, которое тут же заполняется чужим — готовым звучать вместо тебя. 3) Ответ на вопрос "что делать?" — воевать или не воевать, бежать или остаться, поддерживать или не поддерживать... — не может быть универсальным, одним на всех. Его не может дать ни государство, ни "народ". Отвечающей единицей истории является человек — каждый из нас, дающий ответ из конкретных социальных отношений и материальных обстоятельств. 4) Я понимаю разные ответы. Но знаю свой: я не готов ни умирать, ни убивать ради того, что является последовательным и целенаправленным исключением всего, что я считаю собой и своим; соучаствовать в проекте своего расчеловечивания и верить, что оно является временным следствием военного положения. Это не значит, что патриоты не правы, или что прав агрессор. Это значит, что я — конкретный я — отказываюсь воевать и призывать "к оружию!" издалека. Ключевым акцентом здесь является не столько отказ, сколько возможность отказаться — мой выбор, которого может не быть у другого человека, застигнутого вторжением и вынужденного жить в его режиме, без оглядки на свои взгляды и желания. 5) Критерием, на который я ориентируюсь в этой невозможной дискуссии, является соответствие заявлений и практик цели сохранения как можно большего количества жизней — носителей разных потенциалов. Чем больше тел уцелеет, тем шире перспектива возможного. И наоборот: смерть аннулирует любую перспективу. Но что это значит конкретно? Можно ли утверждать, что сложить оружие — значит, спастись от смерти? Или что поставки систем ПВО не спасают жизней? Нельзя. Политика мира не исключает ни борьбы, ни оружия. Условия будущего мира решаются, в том числе, на поле боя. 6) Результат войны не будет результатом победы одной точки зрения. Его определит совокупность сил, действий, взглядов: зовущие "к оружию!" и зовущие "к миру!"; вступающие в ЗСУ и бегущие от ТЦК. Между этими позициями есть противоречия. Но это не повод превращать их во вражду между участниками трагедии. Те украинцы, которые выступают за продолжение военных действий и те, которые требуют немедленного перемирия не являются врагами друг другу. У многих из них общая боль и желание остановить войну, но разные представления о том, какой ценой, в какие сроки и какими средствами. Каждый находится в своём теле и обстоятельствах, в своей степени страха, вины, долга и возможностей — каждый занимает своё место в историческом процессе, который больше, чем каждый. (поддержать автора / бустнуть канал)

Я люблю лентяйский вопрос "как дела?". Пусть он и представляет собой палец, которым собеседник жмёт на твою кнопку play, ожидая получить распечатку событий. Это нажатие тактильно. Жать кнопку человеческого существа можно по-разному. Можно спросить "как дела?", а можно спросить "как ты?" — нажать вглубь, запросив отчёт из внутреннего мира. Ответ "нормально" обнажает либо то, что человек скучен, занят, погиб; либо то, что вы не близки и сообщать друг другу недра вам не хочется. Цель — добиться такого положения вещей, чтобы ответ на вопрос "как дела?" мог быть правдой и одновременно стихотворением. Но это, разумеется, раскат губы в мире, где деды плетут синий пенис и торжественно сговорились пить кровь на фронтах бесконечной войны за ничто. Дела плохо. Радостные крики футбольных болельщиков в вагоне метро сливаются с радостным криком френдленты, наблюдающей город в огне — то "наш", то "вражеский". И в каждом есть свои. Как порадоваться их страху? Чем смеяться, думая о том как в них вонзается беспилотник? Важно творить друг с другом острова — места, куда не долетит "Шахед" и где возможно счастье маленьких моментов. Прогулка. Разговор. Взгляд. Над всем этим висит свинцовая война и всякий остров может стать необитаем. Дела плохо, но я — в норме, ведь повсюду — Она: цветущая, непобедимая Природа — всегда рядом, в неразрывном, надёжном присутствии — ничья и моя. Дающая гарантию: море будет. Деревья не выключатся и продолжат дарить уют тени. Кем бы ты ни был и чтобы ни случилось — цветы не отвернутся и продолжат пахнуть. Для всех. И, значит, для меня — в действительном коммунизме. Шёл с собрания звездочётов и сознавал, что чувствую на себе лунный взгляд. Что свет Луны ласкается. Что кору дерева можно потрогать. Что животные всё понимают и никому не выдадут твоих тайн. Грудь трансгендера тоже природа — ручаюсь. Тяжела её ноша, как само бытие. От этой тяжести ладонь дрожит и этой дрожью вызывает гормональный смех фальцетом. "Боишься показаться странным?". "Боюсь не прожить свою странность сполна". Между ветром и пением муэдзинов нет разницы. И то, и другое — про птиц. Про то, что дела — нормально даже когда так не кажется. Главное найти нечто такое во времени и пространстве, что торчит для тебя; схватиться за это торчащее нечто и не отпускать, потому что от этого зависит ответ на вопрос "как ты?". (поддержать автора / бустнуть канал)

Люблю детские хоры. Песни пионеров с голыми коленками. Прекрасное далёко. Немного печальную улыбку волшебника. Вы послушайте, что вытворяют пионы кудесника Морриконе. Когда мы придём к власти, дети будут петь повсюду. А вот лучшие артисты 21 века по версии Billboard окажутся поставленными к стенке — слушать песни детей под свист пуль птиц. (поддержать автора / бустнуть канал)

Из всех тех пошлостей, которые звучат в мотивашках тиктока, и вызывают чувство похлопывания по заплаканной попе, моей любимой является призыв "быть собой". Это — беспроигрышное воззвание для нашей нарциссической эпохи. Возразить ему нечего. Кем ещё быть, если не собой? Под бытием собой обычно понимают аутентичность — соответствие своему содержанию: правде конкретного субъекта. На эту правду давит пузо обстоятельств, социальные нормы, законы и требования. Многим приходится жить "не собой" — скрывать, что по ночам ты не бухгалтер, а шальная императрица с клаксоном на верёвочке. Я выступаю за правду клаксона. За то, чтобы каждый мог жать его всласть, и не скрывать от ближнего, что клаксон есть, и это — часть тебя. Пусть гудят тысячи клаксонов! Однако, это не вся правда бытия собой. Есть в этом императиве и что-то капризное, детское. Некая ножка, которая топает, требуя принять себя целиком, с потрохами — как есть. И тут, опять таки, я выступаю на стороне ножки — даёшь инклюзию: пусть каждый найдёт место быть и не стесняться, не чувствовать вину за своё бытие, которое всегда с клаксоном. Сложным всё это становится в том месте бытия, где зеркало сообщает тебе нечто нелицеприятное: например то, что ты — мудак, зануда, эгоист или душнила-параноик; что быть собой ты можеш, но быть с тобой не хочется — в первую очередь, тебе самому. В этом свете, установка на бытие собой может становиться уже не просто поглаживанием булочки себя, а отказом от необходимости работать над этой булочкой, прежде, чем быть. Впрочем, без бытия работа невозможна. И всё, что остаётся — это быть: хромая ножкой, волоча клаксон, и предпринимая каждодневное усилие быть собой чуточку лучше. (поддержать автора / бустнуть канал)

О ясной безотказности ИИ и человеческих туманах 😶‍🌫️