Jetzt komme Feuer

Прозрачный огонь твоих волос. Я знаю, что у них цвет, но он прозрачный в той части, что светит я есть, потому что перебираю их пальцами. Почему они не режут и не жгут кожу, какое солнце бывает добрым - черно-белое эпоса сперма кольчугой засыхает на твоем боку, локоть двигает тени если присмотреться вглубь твоего тела, можно увидеть еще тело и еще, вплоть до серебряных рыб и сгустков плазмы. А внутри себя я вижу пучки зеленой травы или водорослей. Морские они или речные у рыб нет голоса, им приходится всю жизнь носить несказанные слова. Раньше думал, что несказанные и ненаписанные самое красивое очень просто воспевать, хвалить, радоваться, даже теперь, честно  пусть цветут жасмин и культура, сросшиеся воедино. Кто есть кто  и кто кого ест топтал в детстве травы, топтал жуков, прыгал так, что жижа текла из под ботинок. Это контроль. Но свобода это  целовать губы и губы

Оленке Написать тебе что-то свободное от диктата и учительных интонаций. Дать фантазии протечь через тонкие щели и позволить воображению двигаться неожиданно, так движется дождь вокруг дома. Он ищет прорехи в крыше, рассохшем окне, внутри порога. Это дождь лета, преизобильный и насмешливый, он усыпляет запахом акации, трав, листьев и уже никто не следит за его ходом. Сам змей пробрался в рай под видом дождя. Дождь тихо и сочно охватывает прозрачным телом разломы крыши, дверей, окон, всех мест, которыми дом связан со внешним миром. Дерево набухает, краска осыпается, железо ржавеет, светлая болезнь близко, уже почти внутри тела дома. Но мы не хотим его замечать, слишком ослепительно пахнут огромные цветы акации; да, слишком бело, прохладно, дико и сладко, заставляя меня подрагивать; мысленную гончую при виде кролика ощущений. Наш дом был совсем старый, знаешь? Старый и неудобный он был радостный для меня и, боюсь, только для меня он таким и был. Нигде и никогда нет такого богатства чувств, как в детстве. Так чувствовать просто опасно. Это не картина, это живая краска, выкипающая через край. Дождь, дождь, дошшшдь, говорящий никому, движимый вниз тяготением и вырастающий вверх вопреки ему. Дождь света, живой, дыхательный, радостный, падающий в моей памяти дождь позднего лета конца тысячелетия

В купе все время тянет ароматом парфума, но как только активно пытаюсь его понять - исчезает. Конечно, нужно подозрительно смотреть, подсаживая ко мне молодую жену и маленькую дочку; но наверное сложно найти более безопасного для них человека, друже. Жена, впрочем, на всякий случай неловко дает мне подношения, как подкармливают что-то под порогом. Ем ведмедика Барни, потом все выходят на эвакуацию из поезда, я отказываюсь и засыпаю. Вспомнил сон, вспомнил. Я пытался научиться опять боятся бомб и взрывов и от этого зависела жизнь. Если вспомню страх, в меня не попадет огонь. Я вышел на улицу какого-то европейского городка и смотрел, как в дома летит зарево. Так я представлял себе работу артиллерии до того, как узнал в реальности. Я смотрел аж глаза болели и боялся, что нет страха и я умру. Я проснулся, я умер

Тогда центр лета был таким Центр лета вращает колесо года бесплотная точка Лучший плод обрывается в зыбкость медовых сумерек лучшая пчела  копошится в цветах и травах как старый мастер делит мякоть на землю и свет Цветы к ночи пахнут глубинной влагой из жерла бювета капает нефть битые груши разгораются желтым В расходящихся тропах собирается синий кристалл звезды

Ещё одна публикация Спасибо огромное Денису, Богдану, Оле и Дмитрию Вообще так-то вся книга на инглише тоже есть, но куда с ней воткнуться, я не понимаю https://www.twentytwotwentyeight.com/single-post/the-black-tar-of-a-crow-by-dmitriy-shandra

Люблю эту тихую дружески - подружескую мудрость, которая спокойно берет за руку и ведет, придерживая, чтобы не спотыкался и утешает, не обращая внимания на булькающие звуки. Только у тебя при этом горло взрезано, а выводят куда-то в снежный кучугур, чтоб уже вытек окончательно. Впрочем, справедливо и обратное; например когда пишешь, что только девок и книги стоит таскать в постель, есть риск самому стать именно книгой, которую девки будут постоянно таскать в постель на пару с запряженным усатым динамитом

Если посмотреть на горящую лавру под определенным углом, то это безвкусное, токсичное и достаточно давно десакрализованное место, которому и имиджу которого явно на пользу пойдет некоторое разрушение, горение и обновление. Как и некоторым христианам, чтоб вспоминали целиком все такие истории о том, как военный хлопчик молился и бог его спас, бо в полной версии молилось два хлопчика, но второму отрезали голову

Кто видел города, снесенные под корень, тому сложно видеть тыловых деятелей культуры

Когда чувства оседают, остается что-то тяжелое и одновременно легкое, типа ила на дне. И такое же безучастно-тянучее в прохладность, которая же и глубина. Концентрат воды, протоболота, мокрая жажда. Этот остаток не освобождает, не уменьшает силу либо значимость чувств, он как бы меняет их регистр, режет спектр, сдвигает к какой-то меньшей разумности и большей плотности, если можно сказать. Впрочем, какого еще анализа ждать от себя. Человека, который больше всего хочет только спать, спать, спать, положив голову на колени, либо с поэтическим субститутом под подушкой в крайнем разе. Закрываю глаза и вижу черные облака разной формы, но в отличие от небесных, неполных и смутных, эти плотнее, полнее и более настоящие, похожие на кардиограммы черного льда. И они означают не что-то, а нечто определенно важное и знание длится, пока не открыл глаза. Вероятно в моих снах – чужая поэма, но это неплохо

Я не думаю, что Плотныйчерный будет ещё переиздаваться в первоначальном виде и композиции. И я очень хотел бы закрыть вопрос с остатком тиража, типа чтоб распродать, а не повеситься на нем как Майнлендер. Так что если кто-то хотел купить книжку, но забыл или забил, то самое время https://pxpublisher.com.ua/shhilnyjchornyj/

Между принудительным контрактом и суицидом мы выбираем психоз

Я когда-то находился в одном помещении одного дома по которому, скажем так, уебало баллистикой. Ощущения действительно незаменимые, потому уже не люблю вас за полученный эксклюзивный и экстремальный опыт, да и заслуженное право на птср. Понимаю, что звучит как бред, но квадрат, рынок, рывок и несколько убитых это может и ужасно, да только я вообще ничего не чувствую. А ход войны это никак не изменит. В Краме каждое новое утро какого-то нового дома не было и новая сгоревшая машина стояла на улице, к этому тоже можно и нужно привыкнуть. Как и к ночным оздоровительным прогулкам, во время которых вас пробуют убить фпв, повязать мусора или страшная девочка в белом просит провести через балку. Это же весело и памятно на самом деле. Верю в нас и вас, вашу и нашу волю, упрямство и нерациональность, ненависть и ярость

Проснувся и улыбаюсь. Это хорошее издание https://thejournalmag.org/archives/25403

Вот смотри смотри же, как бьет и ебется живое из жизни, живое последнего времени. Это не монтаж и не синтез; безжильно бессвязно, ферментация, брожение, кружение первых Иногда кажется, пишешь разными людьми, но это не страшно. Иногда мера чужого - твоего - таланта ужасает. Мастер или мастерица, как по вашему правильнее Высокое мастерство на низком фоне. Его не выразить, но врезать в известь и мел. Женская поэзия - жестокая. Ах какая же недоступная сила: отдавать, отдаваться и чувствовать. Это всегда и все поймут неправильно, что верно всегда поймут. Но не так и не то Приближение это питание, так что мне с этим поделать. Что мне с этим жжением смерти, разумом смерти, чувствами смерти. В моих ноздрях до сих пор горький и трупный дым, не могу его выдохнуть, но разве это оправдывает? Что поделать с тем, что слова написаны уже все и везде, от книг и до стен. В начале конец - всегда и вода заливает страницу, но дождь не мешает увидеть, например, живые камни, иссохшее море  опять и впервые

Очень-очень многое в моей жизни определяется словами “как будто”, “может быть” и “нет”, и ощущением дороги, что зудит незажившим и вовсе не радует, но нехотя толкает таки мысленно-прозрачную кровь по созерцательной вене

Надо сказать, таких рецепции и прочтения у меня еще не было. Я не хочу, чтоб рецензент меня любил, я хочу, чтобы он был честным. Ave Walpurgisnacht кстати https://syg.ma/@maria-bikbulatova/frontovaya-ikona-bez-boga

Лето того года ему повезло смотреть в основном сверху, как будто некий бог обрушил свой жезл на кромку берега и смял его неровности спуском к воде, выплавил линию песка и оборвал акт, предоставив земле самой позаботиться о светлой ране. Он часто видел со своей террасы, как слова выстраиваются в плотную спираль вокруг этой точки поэзиса земли, воды, неба и отражения вечного огня, который постоянно хотелось назвать млечным или весенним. В лабиринте слов он безуспешно искал сюжеты и характеры, то, что делает драму драмой, но находил лишь что зелень в точке богова удара совершенно особым образом клубится. Не растет, зреет, или движется под влиянием физиологии либо физики, но именно клубится, скалясь эстетическим светом и создавая реальность неповторимого движения, которое превосходит любую метафору самим фактом существования Отсюда и любовь к образу водоворота. Ворот же, что вращает вертится и клубится; вихрь, пронизывающий любую статику, согласный смеющийся с ней и над ней, несущийся под покровом сколь угодно твердого металла, угля и алмаза. Если бросить нож в песчаный вихрь, можно ранить нечисть, но стоит приготовиться, что им же вырежут сердце что бог не сможет поднять, да и положат на камень. Лето было калейдоскопом и карнавалом, за которым лунно смотрел глаз наблюдателя: бледно-зеленый, подсвеченный оптикой ада. И дерево поднимало ветки, и отворачиваться не хотелось. Нити света отбеливали каменную плитку, но густо выстилали темным ступени террасы. В глубине, в недрах сладко пахнущих ягодных зарослях, подальше в тени рогатого древа бледные до просвета худые люди проводили точки и линии. Они вправду были другие. Внутрь входило золото, наружу капал сок, брызгала кровь. Он смотрел, смутно ощущая, что когда-нибудь тоже так сможет, но без приспособлений и костылей. Что может выплавить золото напрямую и в такт этим предчувствиям одобрительно качнулись рога деревьев. Позже лестницу перекрыли, оставив белых людей с их крошкам солнца вместе и наедине. Лето того года пускало на поля и сады красноватый перцовый туман. Оно было острым лезвием. Оно так рассекало обычную речь пузырящейся слюной на губах, что та в ответ изворачивалась ритмами. Оно дырявило пах и живот, голод варил мысли, а чувства смещались вниз, что первичнее сердца. И эволюция начиналась заново именно с половых органов или же ради них. Лето того года началось с кружения. Круги камня создали дом, круги камня пополам с мясом создали дом грязно-желтого цвета. Так разполюбил цвет. У цвета нет сердца и разума. Это компенсируется яркостью, а яркость, хоть и косвенно немного, но ярость. Когда глаз сужался - этот глаз навсегда потом остался в памяти во всем широкоузком многообразии - он сужался параллельно расширяющимся зрачкам и наливался мутью, грозой и туманом. Руки стеклом покрывал пот, шагнуть можно было только вниз, но из-за мха и решетки приходилось тихо шагать только в глубину глаза и батая невидимое кипение грозы и розы. Безумцы носят в карманах скомканные ответы на все вопросы. Он прикасался камню парапета над решеткой и слышал его твердый и треснутый голос: “Почти про все в этом мире можно смело сказать - обречено на неудачу. Про все лучшее еще можно сказать пламя”. Искреннее и ницшеанское лето. В конце концов ницшеанство превратилось в красноватые полосы текста, вытекшего на страницу и застывшего каменной кромкой, а вода это вдова и когда-нибудь все шлифует

Я никогда не смогу полноценно вычертить в чем угодно то, что вижу и ощущаю - всегда. Обычно оно шепчет или шипит, а то иногда кричит. Всегда вижу вторую реальность, она первая и немного похожа на рай или ад, немного на чувства или картины, но всегда больше и более их. Когда открывается окно вдохновения, это просто ветер оттуда. И вот там есть слова, а мои не очень-то мые больше не, как иначе сказать что вижу шаг рассекающий горы, вереск и воск цвета спелого глаза, травы выдоха вверх, все сны наяву и наяви сна долгождущие, терпеливые. Когда пришел в мир никто не смеялся, но играл фонк, как когда пришел на войну, а уйти можно и в электронную воду под музыку. Есть только одно настоящее время года и это весна, а в ней ночное цветение деревьев, железный мост над рекой, обернувшаяся в себя земля вверху и внизу, вибрирующие поля трав в ночном небе, магнитный пейзаж, который никогда не смогу тебе показать, история без катарсиса или стонов. В этих изгибах костей и правда было гравировано столько красивого

Вы блядь не пытайтесь угадать, какое вы там поколение - потерянное или потерявшее, воюющее или воющее. Можно быть уверенным только в том, что это поколение будет очень и очень заметным, и соберет ненависти и восторга примерно поровну. Хорошо быть поэтом в эпоху ненависти, ему не обязательно досматривать историю до конца, чтоб пробормотать и пробогохульствовать каких-то истинных вещей, их все равно даймоний пробормочет. А кстати вот, тоже не пытайтесь угадать, что там дальше ШИ пробормочет вместо даймония или вместе с ним. Быть мастером по камню в эпоху начала металла. По хорошему, металл художественно намного хуже камня, но прагматически проще и удобнее. Не знаю, что еще сохранило ценность, кроме остатков мужества поступать как считаешь верным и правильным вопреки прагматике. Прикольно смотреть, как люди открывают для себя то, что ты понимал уже после первого визита в психушку. Как люди открывают мировую разорванность; учатся, что нет на самом деле никакой опоры; задают вопросы богу - настоящие, а не хуйню из катехизиса; учатся ярости и ненависти. Не все конечно, но все равно неплохо

Город-ирония/загадка, в котором нельзя законно купить алкоголь, но зато можно свободно купить транквилизаторы