Ложь постмодерна

А вообще во всём виноват Головин. Слишком много рассказывал юным нестабильным про Полую землю, геогнозис и путешествие в глубины за герметическим алмазом. Вот теперь из года в год многострадальным почвенным эзотеризмом овладевает желание копать. Предлагаю обратиться за технологией к седеющим школьникам, которые лет пятнадцать назад обустраивали в Майнкрафте роскошные подземелья. Они всё расскажут и покажут. А дальше точно настанет волшебство. Будут подземные города, залы мифрила, капища, кротолюди, балроги, книги обид, хороводы, драки со спелеологами, культы червя, мифология глубин и прочие развлечения для эзотерических подземников. Павер фэнтези, данжнс энд драгонс и Кларк Эштон Смит в одном флаконе. А мы пока на поверхности поживём. Заодно посмотрим, через сколько поколений бородатые социальные технологи изломятся в красивых и славных карл.

Честно говоря, эти дварфы вообще охуели. Я всё понимаю: логос бороды, двемерская пропаганда, желание окончательно срастись с почвой. Опять же, кротовья идеология сама себя не напишет. Но обзываться народом-карликом — уже перебор. У пещерного традиционализма нет чести, нет уважения. Да и пиво тоже куда-то делось.

И про Одиссея, раз уж обсуждают. Много было сказано про борхесовский сюжет возвращения, который целиком представлен мифической фигурой, про метафору вечного путешествия и столкновения с пограничными мирами и событиями. Но больше интересна машинерия, которая делает это путешествие воплощённым — в головах, легендах и биографиях. Одиссей во многом подобен Гермесу (а в одной из вариаций даже является его прямым потомком) — он чертит карты, устанавливает контакты, решает проблемы хитростью и смекалкой, меняет личины и подходы к ситуациям, много и безостановочно лжёт. Словом, создаёт наполняемые сущностью события формы. Гермес — психопомп, проводник мёртвых душ. Но в его роли важны не столько мёртвые души, сколько способность странствовать между порогами, перенося с собой что-то. Или кого-то. Одиссей — тоже переносчик. Герой-посредник, чья сила заключается не столько в героизме или трагедии чужака на чужой земле, сколько в способности вынести соприкосновение с неизвестным и вернуться туда, где всё начиналось. Путешествие воплощается, будучи завершённым — только так спутанность мифических петель и пограничные столкновения могут обрести структуру, став частью гобелена. Что Одиссей берёт с собой, что он переносит? Он переносит саму ткань воображения, карту и покров, плетение морских коридоров и путей между островами, входы в миры чудовищ, богов и мертвецов. В бессчётных формах он хранит ключи, впечатления, столкновения человеческого и нечеловеческого. Циклопы, лотофаги, ведьмы, нимфы, гневные боги, души героев — все они становятся живым вином истории Одиссея. Мифом, сердце которого бьётся внутри бесконечной описательности. Путешествие заканчивается, но миф воспроизводится вновь, переживается в динамике сопричастия. От сказителя к публике, от переложения к переложению, от одного авторского взгляда к другому. Ткань мифа насыщается иными контекстами, домыслами, обликами и силами. Дионис Загрей номинально рождался несколько раз, однако на деле пересечение порогов совершалось гораздо чаще — крылатая история воскрешала его в иных масках и телах, давала ему нити влияний, культы и собственных пророков. Тысячеликий Одиссей — одно из немногих сияний, получивших ту же привилегию. И эпическую традицию своего имени в довесок. Можно сказать и несколько иначе. Одиссея — движение души по миру отражений. В слове, которое станет плотью. К родной гавани, где душа соберёт себя воедино из сырых элементов опыта.

Через убийство священного чудовища сущему жертвуется божественная плоть, что обеспечивает его обновление. Но возможна ли обратная передача — передача богу-палачу скверны, изъятости из единого? В ходе тавроктонии солнечный бог Митра убивает великого быка, из крови и плоти которого рождается земная жизнь. Бык не обретает имени, его суть не поражена чудовищной порчей — он лишь элемент поддержания структуры, тело творения. Однако статус Митры, всепобеждающего солнца, постепенно меняется. Его подземная природа одерживает верх, и раздвоенный бог исчезает в митреумах пещер; подальше от бдительного ока, живым олицетворением которого Митра всегда являлся. Его культ изгнан под землю, передан людям дурного нрава — пиратам и наёмникам. Его святилища запятнаны слухами о неправедных убийствах; молва утверждает, что пещеры митраистов полнятся черепами людей, принесённых в жертву. Объявленный сборищем убийц и демонопоклонников культ ставится вне закона и исчезает в сумерках истории. Так бог-победитель превращается в священное чудовище. В итоге мотивы Митры, его ритуальные даты, священные циклы и элементы служения присвоит себе другой единый порядок. Вы знаете, какой именно.

Что касается модной темы backrooms, разнообразных форм затекстурья и пограничных пространств вообще. В прекрасном и жутком «Доме листьев» генезис оных восходит к примордиальному истоку — критскому Лабиринту. Лабиринт является священным, мифическим пространством;…

Катится Колобок по лесу — видит, на пеньке сидит экстремист. Информация, запрещённая по решению суда, — говорит Колобок. Данные, распространяемые нежелательной организацией, — отвечает экстремист. А давай я тебе на лицо, признанное иностранным агентом заберусь и удалено спою? — предлагает Колобок. И забирается. А экстремист хвать и терроризм терроризм террористический мониторинг противоправное анафема. И разверзлась твердь небесная. И закровоточила вода. Мёртвый язык изломился в семи проклятых местах, пророс полынью и диким терновником. Змеились молнии и вихри серные, восстали колонны зелёного огня и дымы над бездной. Возопило блядвие непроизносимое, бежало в урочища, где пепел и прах земной. И были как гробы повапленные, и во тьму внешнюю истребились, где удалено, удалённый и удаление удалимое.

Теперь понятно, почему после истории с детьми Павла Дурова того сначала одно правительство в тюрьму посадило, а потом другое объявило экстремистом. В Вархаммере все беды тоже начинались с одного одарённого космополита — когда тот решил отыскать своих генетических отпрысков на дальних рубежах галактики. Чуют, к чему всё идёт.

Отращивание новых внутренних органов для духовной коммуникации и создания телесного интернета уже не кажется такой безумной затеей. Технически трудновато, да. Но ведь у древних алхимиков были системы ключей для открытия спящих регионов тела. Значит, и мы справимся — белый Монстр, латяо и бургеры с сырым фаршем помогут в создании любых нечестивых отростков.

«Росстандарт утвердил межгосударственный ГОСТ на детские пистолеты, мечи и бластеры. Документ вступит в силу с 1 января 2027 г. и будет распространяться на изделия, предназначенные для игры детей в возрасте до 14 лет». Чтобы два раза не вставать, предлагаю также внести поправки, регулирующие ключевые правила всякой там детской деятельности: - В игре «выше ноги от земли» расстояние от ног до пола должно превышать пять сантиметров. Нарушители считаются легитимной целью; - В прятках ищущий обязательно должен посчитать до 30 (50-страничный регламент с инструкциями по отсчёту прилагается); - «Жадина-говядина, солёный огурец» объявлена официальной вариацией известной дразнилки. За турецкий барабан — в угол; - В «Царе горы» потенциальный победитель может отбиваться от соперников только ведущей ногой; - Художественные прыжки с гаражей официально запрещены; - Опубликован перечень баллонов с монтажной пеной, которые можно кидать в костёр; - В «море волнуется раз» запрещено применять уловки для ложного самоуспокоения участников; - Для «каспийской росписи» можно использовать только специально утверждённые листы определённого размера; - Во избежание скандалов чётко прописаны все ситуации, в которых применяется мизинчиковое рукопожатие; - В стенке на стенку разрешено применять комбинированные броски, если цепь уже разорвалась; - Гнутые фишки убираются из общей стопки. На них играют отдельно.

Давным-давно, ещё до того, как проклятые психологи изобрели пирамиду Маслоу и бихевиоризм, человечество жило совсем иначе. Не было никакого общества потребления. Не было иерархии потребностей, самоутверждения через золотые унитазы, компульсивных покупок для лечения хронической неспособности удивляться. Не было разнообразных рекламных агентов и хищных коммивояжёров. Не было чёрной магии маркетинга и экономики услуг. Не было всего того, что вогнало мир в петлю бесконечного самопожирания и культурного расточительства. Вместо этого были покой и созерцание. Наши далёкие предки, одетые в кожу волшебных тварей, выходили из пещер и любовались на небо, усеянное гигантскими звёздами. Им не нужно было искать нормальное жильё, уважение и самореализацию. Тогда и вовсе не существовало этих богомерзких слов. Далёкие предки смотрели на движение шерстяных слонов, созерцали безмятежные реки, кишащие антиисторичными ихтиандрами. Всё нехитрое пространство человеческой свободы полнилось чудесами. Да — чудеса могли откусить ногу и уволочь в кромешную тьму. Но чем это хуже консультанта из М-Видео? Бытие первого человека разливалось молочными реками по кисельным берегам. Весь мир был холстом — где чудо сплеталось с возможностью, рождался замысел. Гигантские звёзды, тогда ещё не затянутые облаками потребительского эгоцентризма, смотрели на начинающееся человечество с холодной любовью. Они верили — однажды розоватый гоминид покорит мир чудовищ и вознесётся к бездушным булыжникам, чтобы начать эпоху чудес во всех измерениях и пространствах. Но розоватый гоминид, стоя на пороге вечности, предпочёл посадить себя в клетку ограниченных мотиваций. Когда клетка непомерно разрослась, всё человечество невольно оказалось внутри неё. В какой-то степени даже это было чудом — и оно отменило возможность последующих чудес. Антиисторичные ихтиандры превратились в обыкновенных рыбов. Шерстяные слоны от стыда сбросили волос и голыми бежали в Африку. И гигантские звёзды, неодобрительно качая своими головными булыжниками, смотрели на то, как человечество тонет в гигантской воронке имени собачки Павлова. Всё измельчало. Предсказуемость победила.

Что касается модной темы backrooms, разнообразных форм затекстурья и пограничных пространств вообще. В прекрасном и жутком «Доме листьев» генезис оных восходит к примордиальному истоку — критскому Лабиринту. Лабиринт является священным, мифическим пространством; подразумевается, что он расположен в Кноссе, однако истина Лабиринта — в бытии вовне, в соприкосновении и заражении обыденных мест не-местами иного порядка. Мифические локации нельзя именно «посетить», запечатлеть их в отстранённости, выхватить форму без сути. Поскольку миф есть живая история, вошедший в мифическое пространство становится полноценным участником этой истории, плотью её плоти, логосом её логоса. Мифы проживаются — и так новая кожа нарастает на спетой тысячу раз песне, боги меняют надоевшие маски, а силы и влияния обретают иные крылья. Без личного вживания чертог мифа остаётся герметичным старым саркофагом, пустым яйцом. Олимп — высокая безучастная гора. Авернус — дыра в ландшафте, остывшая утроба выскобленного подземного мира. Лабиринт, в прошлом сакральное место, теперь пожирает пустые, беззначные локусы. Такова природа святилища Минотавра — павшего божества древних минойских культов, чьи жрецы носили отражающие его суть лабрические символы, воплощения разрыва, входа и выхода, разбиения и пожирания. После гибели Минотавра от рук Тесея Лабиринт оскверняется, снижается к своему негативному остатку. Но Минотавра невозможно истребить до конца — он и есть Лабиринт. В бесконечных застенных пустотах «Дома листьев» ужасает не само присутствие чудовища. Ужасает то, что Минотавра там как раз нет. Есть только остаток, негативность, пожранная душа дома. Смерть бога, превращающая его в холодную рану. Современные вариации затекстурья могут заселяться любыми видами кожеходов, палочников, имитаторов и доппельгангеров. Они принимают личины подземных парковок, пустых торговых центров, выхода в noclip на игровых локациях. Суть останется неизменной — выброшенные места и мёртвые боги сливаются в клубки блуждающих червей-лабиринтов, облепляющих публичные места с другой стороны. Мёртвый миф сам предсказывает свою смерть, смешивая холодную космическую пустоту с изнанкой живого творения. Вероятно, именно появление в горизонте человеческого присутствия огромного количества пустых мест без истории, смысла, прошлого и будущего — от парковок до опенспейсов — и обуславливает разрастание тематики застенья. Лабиринт возникает там, где история пожирает себя, оставляя лишь сухую кожуру и бесконечность выеденных комнат.

Если бы жившие несколько сотен лет назад люди заморочились, набили тяжёлые кованые сундуки различными деталями своего быта и закопали их в разных местах — мы бы жили в совершенно другой реальности. Каждый человек претендовал бы на личный квест — узнать слухи в таверне баре у дома, купить пожелтевший дневник путешественника и отправиться в поход, чтобы отыскать легендарные серебряные панталоны. Своего рода гача реальной жизни — с древним мусором изменчивой ценности, духом приключений и приятным ощущением тайны(тм). Поэтому набивайте сундуки безвредным хламом, оставляйте в разных местах обрывки карты, передавайте наводки через сеть местных алкоголиков. Спустя 400 лет живущие в смеси киберпанка и боди-хоррора потомки из тысяч конечностей, глаз и кибернетических присадок с платной подпиской на облачный мозг будут вам благодарны. Всякая заблудшая душа этого мира имеет право на личный квест.

Образ реального конфликтует с реальным — подобно тому, как мозг иссушает ресурс тела. Он вбирает в себя полнокровие явленного, чтобы проявиться самостоятельно. Родиться сверкающей звездой, истребить тление, изъян и банальность оригинала — вот недостижимая цель образа, которой горит его кочевничество из одного ума в другой. Ум становится вместилищем образа, и воля, затронутая грёзами ума, ищет способ привести действительное к согласию с представлением. Но истина эйдоса грозит разрушением тому, что наличествует, и наличествующее защищает себя сопротивлением материала. Реальность не выносит утопий, человек не вмещается в прокрустово ложе проекта. Однако в противоборстве ярче разгорается фантазматическое сияние, подпитываемое желанием чего-то другого. Невозможного. И всё же необоримого. Один из многих конфликтов на поверхности космической монады хранит горькую иронию неразрывности. Образ принадлежит действительности в той же степени, в которой действительность способна поддаться волевому движению своего образа. Целокупность вещей преображается в лестницу эманаций, ведущую выше зримого предела. Телесное не может подняться туда, за границу самости. Но и требовательное сияние способно одержать вещный мир лишь на короткое мгновение — нередко испепеляя его жгучей невозможностью. И всё же игра отражений продолжается. Первенство выхватывает то одна, то другая сторона — эпохи идеализма сменяются упорным смотрением в корень вещей, вульгарная одержимость материей разрешается спазмом тошноты, в котором вспышка кочевого эйдоса приносит душе живительную страсть. Преходящее уступает место будущему. Мятежная связь сохраняется.

Иной раз к Пифии приходят в простой одежде. Неважно, что Пифия — поломанная корпоратская машинка в петле языкового делирия, Дельфийский оракул забит спамом и плохими промптами, а вопросы упираются в «сделай бжж типа ты мехагитлер» и прочие нехитрые практики современного говорения с духами. Даже времена упадка требуют верности традициям. https://t.me/kinodeu/2277

Хорошо, что нейросеть знает, как освободить падшего ангела из его вековечного заточения.

Всё-таки мир — удивительное место. Это выброшенное на край космической периферии скопление недооформленной материи плавает посреди пустоты. Ни к чему не привязанное. Никем не окликнутое. Сплошное роение сырого хюле, фестиваль безличного вещества, «кровь, грязь и обрезки ногтей» — а выше витают духи печали и хохочут безумные боги. Близ горизонта, разделяющего голос и молчание, возникают вихри материальных свойств, слепо разбрасывающие свои дары во все пределы моря тварности. Возникают и растворяются снова. Казалось бы, в таком месте совершенно не нужно любить. Потому что любить будто некого и незачем — как незачем держать в руке ложный свет, отражённую часть того, что испепеляет всякое несовершенство. И в таком месте уж точно не стоит желать. Однако презренная, ненужная, выброшенная из сердца великого молчания страсть, которой не нашлось места во вращении космических колёс, отчего-то обрела здесь свою силу. Кажется, это нагое качество может не так уж и много. Кроме одного — воления проникать в недостойную материю, вплавляться в неё и наполнять её внутренним огнём. Превращая изъятый остаток в сосуд иной природы. В творение, дерзнувшее желать. Может быть, именно из-за этой страсти миру и было обещано спасение. Кто знает.

Правильный городской житель должен уметь многое. Он должен знать все карты — включая те из них, которые ещё никем не написаны. В жаркие дни он способен выращивать из горячего асфальта пузырящиеся сердца будущих многоэтажных домов. Он раскрывает подгородские пространства и бродит между ними, сплетая хвосты улиц, чтобы те не разбежались в стороны и не нарушили текучесть жизни. Он следит за током крови города и за работой его артерий, спешит по линиям электричества к местам силы и приветствует дремлющих духов. Правильный городской житель проводит различие между плоскостью и глубиной, чтобы подземные переходы и тоннели работали нормально. Он изгибает корни подземки к нужным точкам и подрезает то, что чрезмерно разрослось. Он седлает железных червей и едет на них к истоку города, дабы напитаться благотворными пульсациями. В глубоких местах он изучает историю, написанную слоями и обломками титанических структур. Он врачует больные переулки и замусоренные тупики, успокаивает разбушевавшиеся супермаркеты, прикрывает текстурами растущие домики, пока не обретшие собственного лица. Он — господин вечных строек, хранитель союза грязи и бетона. Пастырь человейников в спальных окраинах. Садовник металлических скелетов. Он знает особые колыбельные — и всегда поёт их старым гигантам, которым суждено уйти на вечный покой. Правильному городскому жителю для удобства следует иметь много ног. И длинные пальцы — ведь ими так хорошо цепляться за вертикальные поверхности.

Наконец у меня дошли руки до заметки по Cultist Simulator. Постараюсь обойтись без серьезных спойлеров, но некоторые соображения озвучу. Игру выделяет ее структура — своего рода смешение cut-up и роевого подхода. В основе это все еще классический метод Алексиса Кеннеди: карточки с выглядящими бессвязно предложениями постепенно выстраиваются в микроистории и служат двигателем сквозного сюжета. В нашем конкретном случае — вознесения лидера культа в обрамлении тревожной, из полунамеков, картины деяний местных богов, Часов. Интересно, что в каком-то смысле каждая карточка является простым оператором, блоком кода и языка внутриигровых свершений. Карточки имеют по несколько аспектов. Некоторые из них запускают разные события и ситуации, либо являются таковыми. Другие служат петлями для управления вещами и выборами. Есть и базовые аспекты, принципы, составляющие своего рода алхимическое ядро карт и историй. К примеру, Лампада просвещает, обнажает жестокий свет разума и истины, Стук оформляет раны, двери, ключи и тайны, Мотылек охватывает телесные изменения, деволюции, хаос и блуждание тайными тропами. Таких алхимических принципов ограниченное количество, но они имеют первичное значение. Победа в игре во многом зависит от накопления конкретного «принципа», соответствующего устремлениям внутриигрового персонажа — пусть по итогу это и превращается в банальную гонку за уровнями. Из стихиальной сути аспектов исходит алхимический процесс игры. Мы участвуем в операциях блоков-глаголов, управляем криптоисторическим Деланием в лаборатории, представленной карточным столом. Карты необходимо «разыгрывать», передерживать, вплетать в местные событийные ряды, чтобы их не поглотила динамика угроз или неизбежная конечность. Негативные ситуации, наоборот, нужно «разрешать» через своевременное сожжение улик, трансмутацию, обмен или сокрытие карт в сторонних каруселях. Неофитов культа нужно не только развивать, но и давать задания, соответствующие их алхимическому принципу. Артефакты — чинить, языки — учить, экспедиции — кормить деньгами и талантами неофитов, обряды — накапливать, знания аспектов — обращать в то, что лучше отвечает «родному» принципу. Вся игра построена на связках желательных и нежелательных трансмутаций, полезных и вредных приобретений, на событиях, приближающих к конечной цели и кластерфаках, уничтожающих накопленный прогресс. Удивительно, как в алхимической рутине преобразования вытесняется, собственно, сама суть игры. Рассказывание истории через карты работает куда хуже, когда эти карты вращаются в десятке игровых машин, а соблюдение таймингов с недопущением катастроф имеют куда большее значение, чем чтение. Cultist Simulator — жестокая игра. И в механиках, и в тексте. Но за жестокостью механик очень легко упустить поэтическую инфернальность письма. Игра про создание культа от человека, написавшего мрачнейшие части Fallen London и Sunless Sea, не могла возвестить иной смысл — здесь будут самые страшные жертвы, которые только можно принести, и самые жуткие удовольствия из возможных. Будут смерти, старые закаты, восхитительные финалы, узники, мародерство, запретные ритуалы, чудовищные преступления, графичные трансформации, горькие выборы и неприятные последствия. Увы, эффективный менеджмент настолько эффективен, что за операциями, развитиями и отработками кризисов теряется дух происходящего. Требовательный геймплей противится попыткам склеить обрывки историй, дабы сделать их чем-то цельным и завершенным. Однако ключевой мотив, знакомый по другим играм Кеннеди, все еще сохраняет особую силу. Cultist Simulator — предостережение о пугающем упорстве, которое высасывает из жизни ее малые сокровища, заставляет совершать пугающие поступки ради черной истины существования. Чтобы в конце превратить человека в нечто иное. Большее, чем человек. Меньшее, чем человек. И потому наследие Fallen London и Sunless Sea рождает удивительные пересечения с происходящим в Культисте. Как мы знаем, можно дойти до конца, если получить шесть меток. Шесть меток, чтобы обрести седьмую, последнюю. Никто не должен искать Имя.

Согласно утверждению тёмных романтиков, каждый человек носит в себе своё чудовище. Или неопределённое чудовищное — то, что меньше человеческого ядра, меньше самой человеческой целостности. Меньшее порождает нехватку и жажду, оно всегда выпадает из формы, в которую пытается довоплотиться человек. Оно требует восполнения — но на своих условиях и в собственном хищническом модусе. Эта тема в культуре поднимается достаточно часто — изгоняемый обществом человек-волк предстаёт оборотнем социального порядка, восставший мертвец является как неделимое, взятое от тления и оскорблённое миром живых. Но помимо чудовищ в наличествующей форме блуждает и многое другое. Человеческое — одежда, целиком состоящая из карманов. Карманы раскрываются. Из них выпадают паразиты мышления, обломки идеологий, сухие листья, конгломераты вещей, жабьи пузыри, агенты и домовики, великие тщания и плоды добрых ремёсел. Ради последовательности всё перевязано ниточками, узелками, кусками ремней. Где-то там с места на место переползает и чудовищное. Иной раз в сравнении с неисчерпаемой глубиной человеческого оно сжимается до размеров мышки. Но все карманы однажды будут вывернуты. Что тогда останется в человеческом, если не их пустое молчание?