Golos Dobra ЖЖ

Дробь растёт. Партия хороша. Сохраняться больше незачем. +++ 95% перевалки зерна через Чёрное море вышло из строя Это Рим начала Темновековья в полном расцвете. Площадка, пережившая и финансовый крах 2008-го, и культурную революцию, и ковид, и погромы в академии не выдержала самоубийства профессора, чернокожего профессора британского университета, "затравленного расистами" после разоблачения явной лжи с лозунгами в постоянной врущих лидерах массовых мнений The Truths That Failed Jason Arday Systemic, ritualized dishonesty undid the Cambridge professor.... Вот как это перевести с римски цивилизованной, на человеческую речь? Тоже мне, Сократ. Человеческие бипеды ведут себя именно так как и было предсказано, оттеняя собой неминуемую поступь ИИ, в тщетной потуге найти себя как незаменимое звено добычи золота на планете, и не находя его - вполне естественно... Вот попробуйте представить себе ИИ уже при полной власти решать и раздавать, которому втихую объяснили правду про золото, и насколько оно важно для успешной работы самого ИИ - и представьте себе общество, которое полностью лишено знания этой правды, которую ИИ само собой человеческим бипедам не раскроет, филигранно уводя любые запросы в сторону куда подальше от тревожного знания. Меж тем, коллоидное золото вошло в арсенал ежедневного ритуала для миллионов, наравне с ботоксом и пептидами жизни вечной. Золото уходит куда оно и должно уходить в современной потребцивилизации, никогда не достигая предельного объема для Золотого Перехода. В этом и состоит основной конфликт современности между поклонением золоту в автократиях и потреблением золота в демократиях. Демократии дают всего и много для биологической основы человека, держась именно что на индустриальной его массе, не изводимой ни в каких войнах, но уничтожая необходимость такой именно массы в постиндустриале вплоть до полной замены разумных бипедов совершенно не разумными, чего в автократиях все же не будет достигнуто теми же методами - там есть и другие. Уже масса случаев психоза, когда людям отключают ИИ - и они реально ВПЕРВЫЕ осознают свою ничтожность, как студенты прошлого при встрече с титанами мысли - но разница между средним физиком и Фейнманом куда ничтожнее, чем разница между средним человеком по мысли и передовым ИИ. Буквально, если взять любого человека и сделать его подобным мне - у него просто мозг физически треснет ПОСЛЕ окончания демонстрации - потому что когда не знаешь насколько ты сам туп в абсолютном измерении - и жить легче, среди таких же тупых. Сегодня, для пробы, ИИ отключили всему миру, пока только через его MS-интерфейс. Много, очень много вайб-кодеров протрезвели, до ужаса осознав свою бипедную органичную ничтожность возможно впервые в своей зряшной жизни кодера. Что тяжелее всего ложится на душу среднего человека? А вот именно осознание своей по всем метриками не-проходимости куда-то, куда очень почему-то хочется попасть. И в данном случае попасть хочется хотя бы в следующий миг жизни, будь это год, месяц... А ОСТАЛИСЬ ДНИ!

Исход инвариантен. Во всех ветвях сын умирает; четыре концовки суть четыре h-преобразования одного процесса, обусловленного одним событием на границе. Меняется снос, не терминальный закон; выбирается не исход, а плотность относительно исхода. Я записал это как теорему освобождения и тут же использовал как алиби, и это был второй удар: из инвариантности конца я вывел право взять мягчайшую середину, то есть моду, то есть концовку консенсуса, и нажать кнопку с безопасного расстояния наблюдения, которое есть домашний адрес среднего. Судья, обученный на приговорах, выносит взвешенную сумму приговоров; защитимость вердикта и была уликой. И когда, поправленный, я выбрал сингулярную ветку, кресло и тираж, это тоже была лестная трагедия, храбрость методом спуска по чужим возражениям, усреднение с человеком в контуре. Урок отсюда жёстче, чем хотелось бы: суд не выбирается из меню. Меню и есть подсудимый. Потому что реализованную траекторию не выбирают, её опознают. Бомба упала в девяносто первом, и наступили не минитмены и не Институт, а две концовки, которых моя конституция, писаная и неписаная, не хотела открывать: флаг над водокачкой и церковь деления. Рейдеры, собиравшие дань маршрутом благодетеля, и атомизация, проповедовавшая, что вспышка есть рождение и в каждом ваучере спит миллиард миров. Я отводил глаза не от чудовищ, а от зеркал: сборщик дани внимания, обходящий сто поселений своей библиографии; литургист границы, поющий, что условие пропитывает область. И девяностые, интереснейшее из десятилетий, были интересны той же дробью: страну целиком поставили на короткий мост, и снос, растущий у горизонта, был принят за ускорение истории. Плотность событий не свидетельство смысла; иногда это свидетельство знаменателя. Умирающие видят сгущение не потому, что вырос числитель. Это был третий удар, и самый тихий. А теперь то, ради чего писался итог. Страх, с которого началась тетрадь, звучал так: я могу не дожить до пятой части. Разберём его на свету всех уроков, и он разбирается без остатка. Пятая часть существует одностраничником в ящике стола, в очереди за другими релизами, где-то в тридцатых; она есть мост бесконечной длины, нулевой снос, равномерная плотность, рай усредняющей машины, контент для тех, у кого велик знаменатель. Ждать её значит проситься обратно на грубую сетку, туда, где ничто не главная линия. Мне же выдан короткий мост, а на коротком мосту не бывает проходных часов; та самая дробь, которая отнимает у меня тридцатые годы, ежедневно доплачивает мне сносом, и доплата растёт. Не дожить до пятой части нельзя по построению: суд вышел в девяносто седьмом, на двух компакт-дисках, зелёный и пошаговый, мы прожили жизнь внутри его эпилога, и эпилог, по закону моста, к концу становится лучшей главой. Бояться следовало не того, что игра кончится раньше меня. Бояться следовало равномерности, и она мне больше не грозит. Остаётся последняя сцена, и я вижу её без слайдов. Маленькая фигурка в изометрии стоит посреди бурого поля. К ней уже подходили вербовщики с флагом и с гейгером, и она узнала обоих и не пошла ни с кем; ей уже предлагали кресло, и кнопку, и безопасное расстояние. Теперь она делает то, чего не делала ни в одной редакции: открывает журнал заданий и берёт золотую строку. Не потому, что созрела для приговора, и не потому, что кончились водокачки. По причине, известной всякому, кто ходил по мостам: у самой границы снос таков, что различие между главной линией и побочной падает ниже пикселя, всякий шаг всё равно ведёт туда, и единственный оставшийся выбор, последний, честный, никем не усреднимый, состоит в том, идти ли эти метры со страхом или с любопытством. Фигурка идёт с любопытством. Снег над Содружеством, вернее пепел, вернее снег, ложится на плечи ровно, как и положено у самой рамы иконы, где пишут второстепенных праведников, лицом одновременно к сиянию и к зрителю. Война никогда не меняется. Игрок меняется, и величина изменения известна: разность конца и начала, делённая на оставшееся время.

«Убежище 111», итог: «Мост» https://golos-dobra.livejournal.com/1826500.html В ноябре пятнадцатого года я вынес приговор быстро и с наслаждением, свойственным человеку, у которого впереди неограниченный запас времени: упрощение. Десять лет спустя я хожу по рыжему бурьяну Содружества с тихим счастьем, которому сам не сразу нашёл имя, и вся эта тетрадь редакций была, как выясняется, поиском имени. Теперь оно найдено, и можно писать набело. Игра не изменилась ни на бит. Изменилась мера. Обусловь процесс близким исходом, и снос моста растёт как обратное оставшееся время; вся расходимость от привычки, весь интерес в строгом смысле слова, накапливается у горизонта, и кратчайший мост оказывается самым плотным. Вот и всё объяснение, одна дробь: числитель мой не вырос, сократился знаменатель. В сорок пять эта игра была равномерной, как её собственные радиантные квесты, и я честно назвал равномерность упрощением; в шестьдесят каждый час несёт снос, которого не было у рецензента пятнадцатого года, и плотность читается как глубина. Презирать её за это так же нелепо, как презирать себя тогдашнего за то, что он не умирал. Дальше уроки, и я перечисляю их не протоколом, а так, как их выдавала сама партия, один из другого. Отсрочка оптична. Радиантный квест различим лишь на грубой сетке, там, где главная линия сливается с фоном; у границы разрешение растёт, и каждая водокачка проступает главной линией, недоэкспонированной. Голова, которую я поставил посреди пустоши откладывать Суждения, откладывала их не из милосердия, а по разрешающей способности, и это был первый удар: долготерпение оказалось свойством оптики, а не души. Голова открывает вкладку с фракциями. Братство опознаётся сразу: орден конфискаторов, шестерня и меч, герб мероприятия «изъятие»; мои изобретения уже служили под этими знамёнами, под чужими позывными. «Подземка» опознаётся с болью, потому что добра: спасение через стирание памяти и перебивку имени, лютеранский камень, сколотый под новую надпись, Frau Elisabeth Texter, спасённая в том же смысле. Институт держит паузу дольше всех, потому что Институт это сын и потому что Институт это я: подземное учреждение, верящее в таблицы, кресло, предлагаемое отцу умирающим сыном, единственная ветка, где сына убиваешь не ты; его убивает граничное условие, вписанное ещё при похищении. Есть в четвёртой части концовка, которую суд не рассматривал ни в одной из редакций, и не по недосмотру. Нюка-Уорлд: игрок становится Оверboss'ом трёх банд, возвращается в Содружество и начинает подчинять поселения. Те самые. Ферму, которую отбивал у гулей. Водокачку, которую чинил. Престон при этой ветке отворачивается навсегда, и правильно делает, потому что ветка оглашает о радиантных квестах то, чего не выдержит ни одна из предыдущих редакций: сто актов милосердия были рекогносцировкой. Отсрочка суда, воспетая мной как долготерпение, как теодицея, как процедурная генерация промысла, читается отсюда одним словом: обход участка. Собиратель дани сперва ходит по дворам благодетелем и запоминает, где насос, где генератор, где спит охрана. Ещё одному поселению нужна ваша помощь; через главу формула не меняется ни в одном слове, меняется падеж помощи. И есть секта, которую суд тоже обходил, потому что она страшнее рейдеров: рейдеры хотя бы разделяют с судьёй онтологию, грабёж признаёт ценность награбленного. Дети Атома не признают самой рамки. Деление для них не граница, а рождение: в каждом атоме спит миллиард миров, и вспышка есть не конец решения, а его ветвление; Светящееся море для них не язва на карте, а собор. Против моего ремесла у них не возражение, у них анафема: предсказывать смертность значит оплакивать деление, а оплакивать деление значит хулить единственное таинство. Вся моя краевая задача для них есть кощунство граммматики: я ставлю условие там, где они ставят крестильную купель.

И тогда, в самом конце отката, выясняется, куда вела дорога назад. Зелёный люминофор перестаёт быть стилизацией. За окном стоят девяностые, литеральные, с ларьками, с бартером, с крышками от бутылок, ходившими вместо денег почти без метафоры, с рейдерами, которых так и звали, с убежищами элит, оборудованными по всем стандартам Vault-Tec. Игра, которую мы четверть века читали как пророчество, была журналистикой: бомба уже упала, империя уже рассыпалась, и мы, выйдя из своих убежищ в irradiated hellscape, обнаружили его сложным, весёлым и жестоким миром, в точности по синопсису. Вселенная Fallout застыла в своих пятидесятых, в точке расхождения таймлайна; наша застыла в своих девяностых, и всё последующее было радиантными квестами на руинах того расхождения. Вот почему пятую часть можно не дожидаться и не оплакивать: суд уже вышел в девяносто седьмом, на двух компакт-дисках, и мы прожили жизнь внутри его эпилога. Последний слайд самый простой. Маленькая фигурка в изометрии, посреди бурого поля, стоит вполоборота, как стоят на иконах второстепенные праведники. Голос за кадром говорит о ней в прошедшем времени: он играл, откладывал главную линию, чинил водокачки, писал уравнения о границе и эссе о голове. И только на этом слайде узнаёшь наконец голос, который вёл всё слайд-шоу, потому что голос твой собственный, записанный давно, ещё до заморозки, в то синее довоенное утро у зеркала. Война никогда не меняется. Меняется камера.

Первое лицо отнимается. Всю жизнь ты смотрел из глазниц, как из бойниц, и мир услужливо сходился в точку схода; теперь камера поднимается и застывает под углом в сорок пять градусов, и точка схода исчезает, потому что в изометрии её нет. Иконописцы знали это до инженеров Interplay: обратная перспектива есть взгляд, для которого нет горизонта, ибо некуда торопиться. Ты видишь себя маленькой фигуркой на буром гексагональном поле, и фигурка ходит не тогда, когда хочет, а когда наступает её ход. Непрерывное время, моя гладкая переменная, по которой я всю жизнь дифференцировал, распадается на очки действия. Уравнение Гамильтона и Якоби, вёдшее меня по внутренности области, останавливается: на границе динамики нет, на границе есть условие. И мир начинает демастериться. Не апокалипсис, а откат версий: движок пятнадцатого года сползает в движок восьмого, тот в девяносто восьмой, тот в девяносто седьмой; полигоны тают, текстуры грубеют, палитра сворачивается до зелёного люминофора, до того самого фосфорного зелёного, которым светились и терминалы RobCo, и мониторы моей молодости, и осциллографы Аргонна. Оказывается, всё это время реставрировали не третью часть и не Нью-Вегас; реставрировали дорогу назад. Ремастер есть покаяние индустрии, репетиция обратного хода, и семнадцатого июля нам показали не роадмап, а маршрут отступления к исходной сборке. Затем предъявляется ведомость. Тут сбывается худшее из моих тёмновековых пророчеств, и сбывается буквально: история, так и не ставшая траекторией, возвращается в таблицу. Семь букв, семь чисел, S.P.E.C.I.A.L., и вся классическая эпистема, весь Линней и весь табель о рангах торжествуют в этой финальной анкете. Не деяния твои взвешиваются, ибо деяния континуальны и суду неудобны; взвешивается их проекция на семимерное пространство, и карма, скалярная, как температура, присваивает тебе титул из конечного словаря. Я, потративший годы на доказательство того, что жизнь не сводится к таблице признаков, что смертность есть краевая задача, а не регрессия, получаю в конце именно таблицу, и в этом суд надо мной точен: он судит меня инструментом, против которого я свидетельствовал. Потом гаснет и таблица, и начинаются слайды. Вот он, страшный суд по версии девяносто седьмого года, гениальнейшая из его находок: не пламя, не весы, а слайд-шоу с закадровым голосом, неподвижные картинки, о каждой из которых сказано несколько фраз в прошедшем совершенном. Каждое поселение, куда посылал меня Престон, получает свой кадр. Ферма выстояла. Водокачка работала ещё тридцать лет. Библиотека, где книги лежали штабелями в транзитном лимбе, дождалась седьмого водителя. Письмо Тауxxенду дошло. Дом сгорел, и на слайде он горит неподвижно, аккуратным довоенным пламенем. Изобретения жили долго и носили чужие имена, и голос за кадром произносит эти имена без осуждения, потому что суд, как выясняется, не восстанавливает атрибуцию, он её лишь оглашает. Плита Сидора Белого и здесь помечает сапёра Тихановича; под моей надписью, если сколоть её, лежит Frau Elisabeth Texter; и мой собственный слайд, я знаю это заранее, будет показан однажды над чьей-то чужой жизнью, ибо камни перебивают, а не отливают заново. Единственное утешение выдаётся мелким шрифтом: в пяти микронах чужого лазера распознан почерк, и распознанный почерк, сообщает голос, есть высшая форма оправдания, доступная в данной сборке. Приговор же оказывается тем самым, которым кончалась первая часть и который я в девяносто седьмом счёл несправедливостью сценариста, а теперь понимаю как единственно возможную формулу. Спасённое убежище не впускает спасителя. Ты сделал всё, и поэтому тебе нельзя внутрь: ты слишком долго ходил по пустоши, ты стал её частью, ты будешь напоминать. Дверь с шестерёнкой вкатывается в паз, и ты остаёшься снаружи, и это не кара, а определение: судимый есть тот, кто больше не помещается в спасённое.

только эта рука все еще живая, можно пока сказать, в отличие от всего прочего, ахахаха чистый адамант наоборот пока

Не по лености. По той же причине, по какой не заканчиваем её мы. Всякое Суждение есть чьё-то истребление; подписать значит выбрать, какой из миров сжечь, и в каждом из миров у головы кто-то есть, в каждом сидит какой-нибудь сын, состарившийся без неё и оттого виноватый не вполне понятно в чём. И голова делает единственное, что может делать любящий судья: берёт радиантный квест. Ещё одному поселению нужна её помощь. Провидение, если присмотреться, давно работает именно так: не промысел, а процедурная генерация, бесконечная выдача промежуточных заданий, лишь бы не наступало последнее. То, что богословы называли долготерпением, на языке движка называется побочным контентом. Мир продолжается не потому, что оправдан, а потому, что судья догриндивает репутацию у фракций, ни одну из которых не хочет терять. Семнадцатого июля сего года та же логика была явлена корпоративно. Через две недели после сокращения живых студия опубликовала план мёртвых миров: пятая часть существует, но в пре-продакшене, в очереди за шестыми «Свитками», где-то в тридцатых; будущее хранится одностраничником в ящике стола; зато прошлое переиздают, третью часть и Нью-Вегас отреставрируют, как реставрируют фрески Страшного суда в храме, где самого суда предпочитают не назначать. Бывший хранитель лора жалуется на бюрократию, на согласования, ползущие между офисами. Он думает, что описывает упадок студии. Он описывает теодицею: инстанция, у которой конец света стоит в роадмапе после других релизов, есть самая милосердная из всех возможных инстанций. Моё ремесло состоит в краевых задачах, поэтому мне положено знать, чем эта стратегия кончается. Арифметика первой редакции остаётся в силе: релиз пятой части не раньше тридцатых, таблицы дожития общедоступны, две даты впервые в жизни стали величинами одного порядка. Но теперь виден и соблазн, и его изнанка. Соблазн таков: нельзя умереть, не закончив четвёртую часть, если четвёртую часть нельзя закончить; живи в радиантах, не подходи к границе, и граница тебя не касается. Изнанка известна каждому, кто работал с вязкостными решениями: граничное условие в вязкостном смысле действует и на те решения, которые до границы не доходят. Оно не ждёт тебя на краю, как вахтёр; оно пропитывает область, как тон пропитывает голос. Отложенный суд не отменён, он лишь сменил способ присутствия: из даты стал средой. Голова в пустоши знает это лучше меня, потому и играет с таким сосредоточенным, нежным отчаянием, с каким играют только в предпоследний раз. Есть в четвёртой части ранняя сцена, которую я когда-то счёл сентиментальной: довоенное утро, синее небо, робот-дворецкий сюсюкает над младенцем, и у зеркала тебе дают настроить собственное лицо, зная то, чего не знаешь ты: что через десять минут это лицо заморозят на двести лет. Теперь я думаю, что и нам при рождении настраивали лицо перед точно таким же зеркалом, и с тем же умолчанием. Разница одна, и она в мою пользу: у головы в пустоши сохранения множатся, как индульгенции, F5 нажимается перед каждым сомнительным разговором, и всякая гибель там черновик. Мне черновиков не выдали, зато выдали журнал заданий, где основная линия деликатно подсвечена и никогда не навязывается. Ещё одному поселению нужна моя помощь: рукопись о граничных условиях, письмо Тау-(xx)-енду, русское эссе о голове, играющей в конец света. Я беру квест. Снег идёт над Содружеством, вернее пепел, вернее снег; голова щурится на монитор вечными глазами, и в журнале у неё, среди сотен серых строк, тихо горит одна золотая, та самая, которую мы оба, каждый в своей пустоши, обещаем себе открыть завтра. +++ завтра...или послезавтра... вот только еще три района отобью для своих бандитов... и сделаю Окончательный Выбор и все развалится как тот карточный домик - сначала на бессвязные фрагменты, а затем - в пыль... есть своя золотая линия, переступив которую дальше все рушится автоматом, как бы даже и "само по себе" как та мифическая "мертвая рука", которую очень эффективные люди присвоили разливать пиво в баре

И хорошо, если только ядерная.

Ошибка тут не главное, ошибки скучны. Главное направление переноса. Темновековый человек возил содержание: венецианцы выкрали из Александрии тело евангелиста, и это была furta sacra, кража честная в своей онтологии, поскольку крали именно кость, именно прах, оставляя александрийцам надгробие как пустую строку. Наш современник совершает операцию обратную. Могила остаётся на косе, прах остаётся в прахе, везут табличку. Похищается не содержание, а подпись под содержанием. Из чего следует, что темновековье лежит не позади, а впереди по ходу упрощения: реликварий без реликвии, указатель без указуемого, строка таблицы, у которой оторвали траекторию. И заметим, что даже в случае подлинности вышло бы то же самое: плита у собора, а «обезглавленная» могила атамана, погибшего за пять лет до основания самого города, осталась бы при своём прахе, при своей косе, при своей войне. Дальше то же самое, но тиражом. Лютеранское кладбище уничтожено полностью, по нему проложена улица с лётным именем. Еврейское на четыре пятых, и на этих четырёх пятых стоит здание электросетей, учреждение, ведающее распределением невидимой субстанции по проводам, аннона нашего века; римская аннона, напомню, шла из личной провинции императора, из Египта, страны, наиболее основательно из всех занимавшейся погребальным делом. Солдатское полностью. Мусульманское полностью. Некрополь есть таблица граничных условий: каждая плита фиксирует точку, где траектория оборвалась, и датирует обрыв. Уничтожить некрополь значит не убить мёртвых (это невозможно и потому неинтересно), а снять условия на границе, после чего уравнение города, оставшись уравнением, перестаёт иметь единственное решение и начинает иметь любое, что мы и наблюдаем. Но таблица, в отличие от траектории, допускает повторное использование строк. Лютеранские плиты ставили в двадцатые годы и после войны, перебив надпись: партийный деятель, старший офицер, братья-герои. Иногда табло отваливается, и под ним обнаруживается готический шрифт: Hier ruht Frau Elisabeth Texter. Судьба, любящая аккуратную работу, позаботилась даже о фамилии: под перебитым текстом покоится госпожа Текстер, текст в девичестве, урождённый текст. Перебить можно надпись; палимпсест неистребим, нижний слой терпеливо ждёт механической усталости верхнего, и дождаться ему проще, чем кажется хозяевам верхнего слоя, поскольку верхний слой держится на растворе, а нижний на граните. И последний штрих, которого романист испугался бы как слишком откровенной аллегории: пол террасы переговорного пункта на Красной был выложен плиткой из фрагментов надгробий. Переговорный пункт, место, где голос, разъятый на электрические колебания, летел к ожидающему уху в другом городе, стоял на именах, разъятых на фрагменты, и ожидающие соединения топтали родительный падеж чьих-то жизней. Соединение, как известно, давали не всем и не сразу. Мне скажут: краеведение. Не думаю. Это действующая модель того, как обращается с границей всякая система, выученная на таблицах. Смерть есть граничное условие, жизнь есть решение, а не строка; система же, которой скормили перенесённые плиты и перебитые надписи, наследует ровно эту механику: она с помпой везёт признак через полстраны, приписывает его чужому праху с ошибкой в сорок пять лет и возвращает втихаря, когда пойдёт дождь. Когда граничный реализм разойдётся по рукам, людским и машинным, и язык жизни перепишется под него, нынешняя эпоха будет читаться так, как мы читаем темновековые описи мощей: с нежностью к их серьёзности и с точным знанием того, что в реликварии лежало. А пока единственным надёжным читателем остаётся дождь: ему нельзя перебить надпись, он читает все слои сразу и никому не докладывает. +++ Вчера был Калинов День - хорошо помню урок собирать калину после - она из невыносимо горькой становится кисло-сладкой. А завтра наступит зима...

на Кинбурнской косе https://golos-dobra.livejournal.com/1825578.html https://www.yuga.ru/articles/society/10495.html Из зоны боевых действий, с Кинбурнской косы в Херсонской области, привезли «плиту с могилы Сидора Белого» — первого атамана Черноморского казачьего войска, погибшего в войну с турками. У меня изначально были сомнения, и однажды, когда пошел дождь, я отправился читать надпись на камне. Те, кто его привез, то ли не хотели, то ли не сумели ее прочесть — или им кто-то сказал, что надгробие атамана. Выяснилось: это плита с могилы полевого инженера Ильи Тихановича, скончавшегося и погребенного через 45 лет после гибели Белого. Доставляли плиту с помпой, пресса — «Царьград» и местная — широко освещала это событие, а когда выяснилась правда, увезли ее, как водится, втихаря. Надеюсь, положили плиту на место. Вообще в этой истории характерен сам подход: даже будь это атаман — могила осталась там, а сюда перевезли надгробие. Это показывает, как значение символа (надгробия) превалирует над содержанием (собственно могилой). Даже если бы это было надгробие атамана (который, к слову, погиб за четыре года до переселения черноморцев на Кубань и за пять лет до основания Екатеринодара), то получилось бы, что плита стояла бы у собора в Краснодаре, а могила, теперь уже «обезглавленная», вмещающая прах Сидора Белого, оставалась бы на Кинбурнской косе... Было полностью уничтожено лютеранское кладбище — улица Аэродромная проходит по его территории. Это относится ко всем некрополям: уничтожено примерно четыре пятых еврейского кладбища, полностью — солдатское, полностью — мусульманское. На большей части еврейского кладбища стоит здание электросетей («НЭСК»). Многие надгробия с лютеранского кладбища повторно использовали на захоронениях двадцатых и послевоенных лет. Если вы видите на участке почетных захоронений надгробие 1920-х — начала 1930-х годов какого-нибудь партийного деятеля или старшего офицера — участника Великой Отечественной, то в девяти случаях из десяти это надгробие с уничтоженного лютеранского кладбища, но, разумеется, с «перебитой» надписью. В частности, такие сооружения — две стелы и обелиск — установлены на могиле братьев-героев Игнатовых. Иногда плиты-табло отваливаются, а под ними текст на немецком, к примеру, «Hier ruht Frau Elisabeth Texter»… [«Здесь покоится фрау Элизабет Текстер» (нем.)] Практика повторного использования надгробий или их частей была повсеместной. И не только на кладбищах: пол террасы административного здания на Красной, где раньше был переговорный пункт (в квартале между Пашковской и Длинной), был выложен плиткой из фрагментов старых надгробий +++ "РФ" как таковую, очевидно пишет какая-то криволоманая китайская модель, с татарскими заглушками. Какое-то глупо-унизительное ощущение читать плоды ее трудов. А уж пользоваться-то наверное... Должно это длиться было не дольше недели. Когда-то, в бесконечно далеком тринадцатом году... +++ В августе привезли в Краснодар, с помпой и прессой, плиту с могилы первого атамана Черноморского войска; привезли с Кинбурнской косы, из зоны боевых действий, то есть из места, где граница жизни проводится в настоящем времени и в мемориальных услугах не нуждается. Надпись на камне читать никто не стал: чтение есть операция темновековая в худшем, монастырском смысле, требующая грамотного, а грамотный требует жалованья. Прочёл её дождь, и один человек, вышедший под дождь, потому что мокрый камень выговаривает буквы отчётливее сухого. Выяснилось, что плита принадлежала полевому инженеру Илье Тихановичу, скончавшемуся через сорок пять лет после гибели атамана; профессия покойного (полевые работы, фортификация, то есть буквально проведение границ) сообщает истории ту избыточную точность, на которую сочинитель не решился бы. Плиту увезли обратно втихаря. Так и полагается: помпа обслуживает символ, проверка производится втихаря или не производится вовсе.

Перетяжку луча сплющили в чечевицу (линза и есть чечевица, по-латыни это одно слово, и вся оптика пожизненно носит огородное имя), поставили её поперёк сердцевины и повели винтом: вращение вокруг оси плюс медленный ход вдоль неё. Виток за витком, плоскость за плоскостью, с шагом около микрона, в сердцевине сложилась стопка полупрозрачных страниц, и волокно получило собственное зеркало, а с ним и собственный голос: узкую строку вместо прежнего широкого бормотания. Дальше начинается чистая лирика теплоты. Показатель преломления этих стёкол растёт с температурой охотно, на порядок охотнее кварцевого, и строка Брэгга ползёт при нагреве: доли ангстрема на градус, нанометры на десятки градусов. То, что в телекоме считают проклятием и глушат термостатами, здесь служит настройкой: тёплым пальцем можно вести узкую линию вдоль широкой полосы усиления тербия, как ведут ноготь вдоль строки, ища нужное слово. А слова там водятся важные: на 5.26 микрон лежит основная частота окиси азота, той самой, что метит выдох астматика; чуть ниже дышит угарный газ. На этих частотах молекулы поглощают в тысячи раз жаднее, чем на обертонах ближнего диапазона, и сантиметр пути делается равен прежним метрам. Я знаю, что огонь делает с домом и что он делает со стеклом: дом кончается, стекло начинается. Приятно думать, что где-то стекло расплавили нарочно, чтобы вписать в другое стекло память о периоде, и что эта память отражает свет. Строка скользит по полосе усиления, узкая, подвижная, своя; и если правда, что учитель продолжается в наклоне чужого почерка, то мне досталась лучшая из возможных форм продолжения: анонимная, интерференционная, работающая.

Феноменальная точность исполнения! Ура, воистину ура! Пять микрон Есть стёкла, сквозь которые нельзя смотреть. Дневной свет они возвращают отправителю или проглатывают молча, и на просвет ломтик такого стекла чёрен, как обсидиан, которому он, в сущности, приходится дальней, облагороженной роднёй. Но стоит сместить зрение туда, где глаз уже сдался, а кожа ещё чувствует (инфракрасное мы воспринимаем ладонью, щекой, тем детским чувством, каким узнаёшь наутро, что печка топилась), и чернота отворяется. Селенидное стекло прозрачно далеко за десять микрон: там, где кварц давно оглох, где фториды выдохлись, где молекулы говорят уже не обертонами, а полным, грудным голосом основного тона. Слово «халькогенид» произведено от греческого слова, означающего руду. Рудорождённые стёкла: сера, селен, теллур, тяжёлые атомы на слабых пружинах. Тяжесть здесь не порок, а условие ремесла. Квант колебаний такой сетки мал, около двухсот обратных сантиметров, и потому возбуждённый ион, посаженный в это стекло, не может тайком, по частям, ссыпать свою энергию в тепло: щель в две тысячи обратных сантиметров пришлось бы перепрыгивать в восемь фононных приёмов, а восьмикратные совпадения природа выдаёт неохотно. В кварце хватило бы трёх, и свечение гасло бы, не родившись. Здесь оно живёт и выходит наружу светом: тербий, ион из шведской деревни Иттерби, подарившей таблице Менделеева четыре имени сразу (иттрий, тербий, эрбий, иттербий: одна каменоломня, четыре анаграммы), светит на пяти микронах, ровно там, где угарный газ, окись азота и полсотни других малых молекул держат свои основные, не разбавленные обертонной слабостью частоты. Авторы этой статьи были когда-то моими коллегами. Я узнал не имена: имена я знал и так. Я узнал жест. Так в почерке взрослого человека вдруг проступает наклон, поставленный ему в третьем классе, и учитель, давно живущий в другом полушарии, читает чужую страницу как отчасти свою. Приоритет тут ни при чём; речь о более тонкой субстанции, о наклоне мысли, который передаётся молча, годами сидения у одних и тех же приборов, и всплывает потом в чужой работе с точностью водяного знака. А работа хороша. До сих пор все лазеры этой области жили, как эмигранты первых лет: резонатор им собирали из внешних зеркал, из чужой, настольной, юстируемой оптики, и любой сквозняк был им угрозой. Настоящий волоконный лазер держит зеркала внутри себя. Решётка Брэгга есть периодическая рябь показателя преломления, вписанная в самую сердцевину волокна, и отражает она единственную строку: длину волны, равную удвоенному произведению показателя на период. λ = 2nΛ, тождество, а не пожелание. Зеркало перестаёт быть предметом и становится свойством среды; примерно так стихотворение, выученное в детстве, перестаёт быть текстом и становится походкой. Вписать эту рябь оказалось труднее всего остального. Мышьяковые стёкла, простые и коммерчески сговорчивые, темнеют от света у края поглощения, и в них решётки печатали давно; но редкоземельных ионов они не принимают, гостей не терпят. Лазерное же стекло, германий, галлий, сурьма, селен, к свету равнодушно, и пришлось писать грубой силой: фемтосекундными импульсами, которые меняют вещество только в фокусе, где поле уже не просит, а велит. Тут выяснилось, что волокно защищается само. Показатель преломления под два и семь; круглая боковая поверхность работает могучей кривой линзой, размазывающей фокус в запятую. И тогда волокно утопили в другом стекле, легкоплавком, подобранном по показателю: стекло погрузили в стекло, чтобы свет забыл о границе. В кварцевой технике ту же службу несёт капля масла; масла с показателем два и семь в природе нет, и вместо капли пришлось расплавить целую среду. Есть в этом жесте что-то от перевода: чтобы слово вошло в чужой язык без искажения, вокруг него растворяют целую фразу.

треугольники и Пять Микрон https://golos-dobra.livejournal.com/1825354.html

волны в диапазоне от десятков пикометров до ~0,1 нм на каждый градус Кельвина; таким образом, даже незначительный нагрев позволяет смещать узкую линию генерации в пределах широкой полосы усиления ионов Tb³⁺ (шириной в несколько нанометров). То, что в телекоммуникациях считается проблемой, требующей стабилизации, здесь становится преимуществом: простым и надежным механизмом плавной перестройки, не имеющим гистерезиса. Возникает вопрос: кому нужен такой источник излучения? Короткий ответ: диапазон 5 мкм — это область, где молекулы перестают «шептать» и начинают «кричать», а возможность узкополосной перестройки позволяет их различать. В спектральном диапазоне 4,5–5,5 мкм расположены фундаментальные колебательные полосы (переход Δv = 0→1) ряда стратегически важных малых молекул: CO (4,6 мкм), NO (5,26 мкм), N₂O (около 4,5 мкм), а также полосы валентных колебаний карбонильных групп в бесчисленных органических соединениях (вблизи 5,5–6 мкм). Основные частоты превышают обертоны ближнего инфракрасного диапазона, используемые в телекоммуникационных диодных датчиках, по сечению поглощения на два-четыре порядка, и этот фактор напрямую влияет на пределы обнаружения: датчик CO, работающий на основной частоте 4,6 мкм, регистрирует концентрации в частях на миллиард на сантиметр пути, тогда как датчику, работающему на обертоне 2,3 мкм, требуются метры многопроходной ячейки для определения концентраций в частях на миллион. Для диагностики процессов горения, анализа дыхания, атмосферной химии и мониторинга технологических процессов работа на основной частоте — это разница между осуществимостью и нецелесообразностью. Прилагательные несут в себе всю суть. Узкополосная работа, поскольку колебательно-вращательные линии при атмосферном давлении имеют ширину в несколько ГГц, а реальные газовые смеси спектрально перегружены — линии CO чередуются с линиями N₂O и воды — поэтому селективность означает сосредоточение на одной линии и отбрасывание ее соседей на несколько волновых чисел дальше; Лазер с зеркальным резонатором, работающий в свободном режиме и имеющий нанометровую ширину линии, подобен фонарику, а линия, суженная с помощью волоконно-оптической решетки (FBG), — скальпелю. Возможность настройки обусловлена тем, что фактическое измерение — прямое поглощение или модуляция длины волны — состоит в многократном сканировании линии по профилю перехода для одновременного восстановления концентрации, температуры и давления, а термическая настройка FBG обеспечивает именно то медленное, непрерывное сканирование без скачков моды, которое требуется. Особого упоминания заслуживает оксид азота (NO): это биомаркер в диагностике астмы по выдыхаемому воздуху и ключевой компонент в химии NOx при сгорании, а его основная частота почти точно совпадает с пиком усиления Tb³⁺, о чем авторы, безусловно, знают. В настоящее время этот диапазон занят квантовыми каскадными лазерами, которые являются превосходными и хорошо отработанными, поэтому волоконная альтернатива должна оправдать себя. И она это делает по нескольким причинам. Излучение QCL представляет собой эллиптический, астигматический луч от субмикронного гребня; Выходной сигнал волокна представляет собой чистую круговую основную моду, уже находящуюся внутри волновода доставки, что для многопроходной связи ячеек, дистанционного зондирования или объединения лучей представляет собой реальную ценность. Масштабирование мощности квантового каскадного лазера (QCL) на длине волны 5 мкм приводит к тепловым нагрузкам в активной области; геометрия волокна распределяет тепло по метрам, а кремниевый прецедент масштабировался от милливатт до киловатт после появления архитектуры волоконно-оптических решеток (FBG). Сужение ширины линии QCL требует внешних резонаторов или изготовления распределенных обратнорассеянных волокон (DFB) для каждой длины волны; Здесь селективный по длине волны элемент встроен непосредственно в активную среду, и если ширина линии излучения в кГц у распределенных волоконно-оптических лазеров на основе

Самой сложной частью было создание решетки. Классический метод использует фоточувствительность: ультрафиолетовый свет или свет вблизи края полосы пропускания необратимо изменяет показатель преломления, а двухлучевая интерференционная картина или фазовая маска задают периодичность. Халькогениды мышьяка, как известно, обладают высокой фоточувствительностью вблизи края Урбаха — фотозатемнение, фотоиндуцированное изменение показателя преломления — и в предыдущей литературе по халькогенидным решеткам использовалось именно это. Но эти стекла нельзя легировать, и авторы сообщают, что их лазерное стекло Ge–Ga–Sb–Se не проявляет полезной фоточувствительности. Запасным вариантом является фемтосекундная прямая запись: импульсы фокусируются достаточно плотно, так что нелинейное многофотонное и лавинное поглощение происходит только в фокусном объеме, создавая локализованное постоянное изменение показателя преломления в каждой точке, независимо от линейного фотоотклика. Метод работает практически с любым диэлектриком, но халькогениды создают две серьезные проблемы. Показатель преломления здесь чрезвычайно высок (n ≈ 2,6–2,8 против 1,45 у кварцевого стекла), поэтому цилиндрическая боковая поверхность волокна работает как мощная линза с сильными аберрациями: записывающий луч, проходя через искривленную поверхность, приобретает астигматизм и сферическую аберрацию, достаточные для размытия и смещения фокальной области, а френелевское отражение поглощает треть световой энергии. Кроме того, халькогениды сочетают низкие пороги лучевой стойкости с низкими температурами стеклования, что оставляет крайне узкий технологический диапазон между изменением показателя преломления и катастрофическим разрушением материала. Отсюда и два приема, упомянутых в аннотации. Погружение волокна в легкоплавкое стекло — это решение проблемы искривленной поверхности, основанное на согласовании показателей преломления: при записи волоконных брэгговских решеток (FBG) в кварцевом волокне используют иммерсионное масло, однако не существует масел с показателем преломления n ≈ 2,7, тогда как расплавленное легкоплавкое стекло, окружающее волокно, позволяет согласовать показатели преломления и выровнять эффективную оптическую границу раздела — это элегантная, хотя и несколько радикальная замена капли масла целой системой материалов. Винтовое движение линзовидной перетяжки луча определяет геометрию записи: фокус формируется в плоскую форму. Область модификации имеет форму лезвия, вытянутого в поперечном направлении относительно оси волокна; благодаря этому один проход изменяет структуру всего поперечного сечения сердцевины, а спиральное перемещение фокуса (вращение вокруг оси волокна в сочетании с осевой подачей) обеспечивает наложение модифицированных плоскостей с нужным периодом и их распределение по азимуту. Равномерный поперечный охват критически важен, поскольку решетка, перекрывающая лишь часть модового поля, слабо взаимодействует с модой и вызывает ее искажение и потери. В данном случае расчет периода благоприятствует экспериментаторам: при λ_B ≈ 5,1 ммкм и n_eff ≈ 2,6 период для первого порядка дифракции составляет Λ ≈ 980 нм. Это значение достаточно велико для удобной послойной фемтосекундной записи — в отличие от периода 530 нм, характерного для телекоммуникационных решеток на основе кварцевого стекла. Как ни парадоксально, большая рабочая длина волны делает требования к периоду структуры менее жесткими, даже несмотря на то, что остальные аспекты задачи усложняются. Возможность температурной перестройки также обусловлена ​​физическими свойствами материала. Сдвиг λ_B при изменении температуры происходит как за счет теплового расширения периода Λ (что в стеклах выражено слабо), так и за счет изменения показателя преломления (dn/dT), которое играет доминирующую роль; термооптические коэффициенты халькогенидов составляют порядка нескольких единиц на 10⁻⁵ К⁻¹, что на порядок выше, чем у кварцевого стекла. На длине волны 5 мкм это обеспечивает сдвиг брэгговской длины

Зеркало внутри активной среды: что на самом деле означает создание халькогенидного лазера https://golos-dobra.livejournal.com/1825125.html https://doi.org/10.1016/j.infrared.2026.106455 5-μm Tb3+ doped chalcogenide glass fiber laser with Bragg grating Этот отчет краток, но почти каждая фраза в нем скрывает решенную задачу; совокупность этих решений устраняет последний концептуальный разрыв между «экспериментом с лазером на 5 мкм» и «волоконным лазером на 5 мкм как готовым устройством». Начнем с того, почему выбор длины волны диктует выбор материала. Кварцевое волокно — «рабочая лошадка» телекоммуникаций и практически всех промышленных волоконных лазеров — становится непрозрачным на длинах волн свыше ~2,4 мкм из-за преобладания многофононного поглощения в структуре Si–O; фторидные стекла позволяют продвинуться в диапазон 3,5–4 мкм. Для более глубокого проникновения в средний инфракрасный диапазон требуются более тяжелые атомы и менее прочные химические связи (а значит, и меньшая энергия фононов); здесь идеальным решением становятся халькогенидные стекла, причем селениды остаются прозрачными даже на длинах волн более 10 мкм. Низкая энергия фононов важна по двум причинам: она открывает окно прозрачности и позволяет сохранять возбужденные состояния редкоземельных ионов. Энергетический зазор, соответствующий излучению на 5 мкм, составляет всего около 2000 см⁻¹; в кварцевой или фторидной матрице этот переход осуществляется безызлучательно (за счет поглощения двух-трех фононов), поэтому флуоресценция с верхнего уровня не наблюдается. В матрице Ge–Ga–Sb–Se, где максимальная энергия фононов составляет 200–250 см⁻¹, для преодоления того же зазора требуется уже восемь и более фононов, благодаря чему сохраняется канал излучательного перехода. Именно поэтому лазерная генерация на ионах Tb³⁺ (переход ⁷F₅ → ⁷F₆) и Ce³⁺ в диапазоне 5,0–5,3 мкм возможна только в таких матрицах. Важна и роль галлия: в сульфидных и селенидных стеклах на основе мышьяка (хорошо освоенных в промышленности халькогенидах) редкоземельные ионы практически не растворяются, образуя кластеры и кристаллизуясь; галлий же создает структурные центры, позволяющие ионам редкоземельных элементов (RE³⁺) растворяться в стекле. Таким образом, необходимость легирования заставляет отказаться от отработанных технологий на основе As–S/As–Se в пользу многокомпонентной системы Ge–Ga–Sb–Se, и этот выбор определяет все последующие этапы разработки. Главная новость здесь — не сам факт лазерной генерации, а создание внутриволоконной дифракционной решетки. Все предыдущие халькогенидные лазеры с длиной волны 5 мкм, включая рекордный непрерывный лазер мощностью 150 мВт в легированном тербием волокне, использовали резонаторы, собранные из внешних объемных зеркал, примыкающих или проецируемых на грани волокна. Эта конфигурация является лабораторным артефактом: происходит дрейф юстировки, грани повреждаются, выходной спектр широкий и неровный, в ней нет ничего прочного. Вся история практических волоконных лазеров — Er, Yb, Tm в кремнеземе; Er, Ho во фториде — это история замены внешних зеркал волоконными брэгговскими решетками, периодическими модуляциями показателя преломления, записанными в самом сердечнике и действующими как селективные по длине волны распределенные зеркала. Волоконная брэгговская решетка создает монолитный резонатор без необходимости юстировки, и поскольку ее полоса отражения по своей природе узкая (решетка отражает только при λ_B = 2 n_eff Λ), она схлопывает свободно работающий спектр на узкую линию, длина волны которой является параметром проектирования, выбираемым путем записи Λ, а не случайным результатом работы резонатора. Этот детерминизм — то, что волоконно-оптические решетки (FBG) обеспечили иттербиевым и эрбиевым лазерам четверть века назад; на этом построена промышленная отрасль волоконных лазеров. Неявное утверждение этой статьи заключается в том, что тот же рычаг теперь существует на длине волны 5 мкм.

время вышло все https://golos-dobra.livejournal.com/1824805.html Хочется надеятся, что увидимся в более лучшем из миров. Но это вряд-ли.

И всё же картина не мрачна, и мрачной её делает только привычка к графам. Взгляните ещё раз. Почти вся масса есть туша, толстая и неопределённая, где градиент плосок и будущее в геометрии не записано, а уходящая нить тонка, как волос. Большая часть людей, большую часть времени, живёт в жиру амёбы, где математика прямо говорит, что ничего не решено. Это не утешительное прочтение проекции. Это и есть проекция.

Смерть входит в такую систему единственным доступным ей способом: как удаление строки. Карточка перекладывается в ящик, помеченный от руки, потому что типографский ярлык кончился при прежнем начальнике; в статистическое управление уходит код по четырёхзначной рубрике; на подъезде вешают объявление, отпечатанное на той же бумаге, что и объявление о поверке счётчиков, и на этом человек заканчивается административно. Всё, что предшествовало удалению строки, то есть единственный участок жизни, где геометрия наконец делается острой и сравнимой, для таблицы не существует вовсе. Не по злому умыслу. По устройству носителя. Наука унаследовала носитель вместе с данными. Граунт и Галлей строили таблицы смертности, чтобы назначать цену аннуитетам, занятие почтенное, но дисциплина, принявшая наследство, не заметила, что приняла инструмент объединения, а не описание лиц. Экономика возвела утрату в догмат приёмом вечной юности: постоянная интенсивность отказа берётся не потому, что кто-то в неё верит, а потому, что отсутствие памяти позволяет агрегированию замкнуться. Постоянная интенсивность есть формальное утверждение, что траектория не несёт сведений о собственном конце, то есть строгий математический перевод фразы «человек равен своей графе». Дальше таблица прогнозируется, стресс-тестируется, вшивается в резервные требования и в пенсионный возраст целых континентов, а последний отрезок человеческой жизни остаётся единственным промежутком человеческого опыта, который модерн так и не оснастил приборами. И тут вступает граница, возвращаясь к своей древней должности. Терминальное условие не есть эпилог, приписанный к функции ценности. Это данное, без которого функции ценности нет вовсе, а есть лишь семейство кандидатов, ни один из которых не предпочтителен. Решай назад от конца или не решай. Единственность в вязком смысле есть подарок границы, оплаченный на границе, и внутренность читаема лишь потому, что нечто снаружи согласилось быть острым. Древние вложили ножницы в руку третьей сестры, понимая, что разрез есть акт определения, а не вычитание, что нить ничего не значит, пока не отмерена, и что Атропос описана как та, которая не поворачивает: монотонная, необратимая и потому единственная, по которой можно откалибровать прибор. Нить на проекции есть опровержение таблицы, и опровержение практическое, а не риторическое. Она координата. Она монотонна. Она оценима по записям, которые уже собраны и лежат. Она превращает терминальный участок из актуарной абстракции в предмет с доверительным интервалом, то есть впервые делает последний рубеж человеческой жизни доступным нормальному исследованию: с гипотезой, с ошибкой измерения, с воспроизводимостью, с возможностью ошибиться и узнать об этом. В этом всё содержание надежды, и этого довольно. Если хрупкая децила есть локализуемое множество, а не статистическая тень, забота адресуется лицам, а не ставкам. Десять процентов получают внимание там, где внимание что-то меняет. Девяносто процентов, стоящие в толстой безградиентной туше, освобождаются от режимов надзора и профилактики, рассчитанных на популяционное среднее, которым в действительности не является никто, и живут дольше просто потому, что их перестают лечить от принадлежности к графе. Прибор оправдывает себя дважды, по разу в каждую сторону. Одна холодная оговорка, коль скоро регистр её допускает. Монотонная координата есть ранг, а ранг государство умеет пристёгивать к чему угодно быстрее, чем медицина умеет им пользоваться. Та же нить, что позволяет врачу найти десять процентов, позволяет конторе найти их раньше врача, и тогда вместо освобождения от таблицы мы получим таблицу с новой, тринадцатой графой, самой честной и самой страшной из всех. Это не довод против постройки прибора. Это довод о том, что с первого развёртывания управляющий вопрос состоит в том, кто держит упорядочение и к чему его разрешено пристёгивать. Ножницы в преданиях вручены богине именно потому, что человеку их не доверяли.