итогдалие

Меня попросили почаще писать сюда о Венеции. Исправляюсь! Мадонна Дель Орто. Огородная Богоматерь. Церковь с колокольней, напоминающей минарет, — внутри работы Тинторетто, внутри же он и похоронен. А имя церкви дала статуя Мадонны, найденная когда-то в соседнем огороде: не явление, не чудо, а находка среди грядок. Хозяйственная святыня. Эта остановка водного трамвая — непарадный, северный въезд на остров. Сюда я приплыла почти пять лет назад (не зная, что переезжаю навсегда), отсюда же отправляюсь во все свои путешествия, будь то командировки или поездки к семье. Это самая короткая водная дорога к самолёту: всего полчаса — и ты уже у стойки регистрации. Туристический сезон давит на вместимость водных трамваев, и несколько раз мне приходилось выбирать автобус с Пьяццале Рома, потому что лодки прибывали на Мадонна Дель Орто уже переполненные возвращающимися домой туристами. Уплывать в шесть утра в четверг хорошо: в лодке со мной всего семь человек, включая капитана, с горного запада веет свежий ветер, с востока — с горизонта Адриатики — быстро поднимается августовское солнце. Про себя я шучу, что Мадонна Дель Орто — это «панельки» Венеции. Берег стоит к домам неплотно, и в отлив вода обнажает дно: камни, водоросли, осколки кирпича и черепицы, битую керамику — строительный мусор нескольких веков, из которого, оказывается, и сложен город у самой кромки. По вечерам здесь всегда шумно — в этот сезон люди возвращаются домой с пляжа (прямая водная ветка до острова Лидо), на закрытых брезентом лодках — чайкин детский сад. Бело-серые подростки по привычке громко канючат у родителей еду.

Прочитала эссе Адриана Лахуда «Scale as Problem, Architecture as Trap» из сборника Climates: Architecture and the Planetary Imaginary (пдф тут же прикрепляю). Текст директора факультета архитектуры Royal Academy начинается почти как проза: частицы аэрозолей летят с севера на юг, люди движутся с юга на север, и эти два потока — движение и контрдвижение — оказываются связаны причинностью, которую десятилетиями мы не могли (или не хотели) разглядеть. Центральная история — про Сахель и засуху 1970–80-х. Западная наука тогда объясняла засуху «опустыниванием»: этот термин в основе своей предполагал, что местные фермеры якобы неправильно управляют землёй, нерациональны, негибки, «сами делают себе погоду». Из этой диагностики выросло целое поколение катастрофических программ помощи и реформ. А потом климатические модели показали обратное: Сахель осушили океаны, а температуру океанов меняли аэрозольные выбросы европейской и американской индустрии. У народа загава в Чаде, оказывается, есть поговорка — «мир умирает с севера», — и наука в итоге просто её подтвердила. Самое сильное в тексте — мысль о том, что каждая модель содержит скрытую калькуляцию жизни и смерти. Масштаб — не техническая настройка, а политический выбор: «средние 2 градуса», согласованные в Копенгагене в 2009 году, означали 3,5 градуса для субсахарской Африки, и суданский дипломат Лумумба Ди-Апинг назвал это климатическим геноцидом. Вопрос «какова допустимая средняя температура планеты» звучит нейтрально ровно потому, что усреднение стирает конкретных людей (то же можно говорить о средних и медианных зарплатах). Финальный ход — про ловушки — одновременно самый эффектный и самый спорный. Через Альфреда Гелла (эссе о капканах как произведениях искусства) Лахуд предлагает архитектуре роль ловушки: объекта, который работает именно потому, что нечитаем для своего субъекта, воплощает асимметрию и знание чужого характера. Красиво, но когда он призывает архитектуру стать «аморальным, анти-просвещенческим объектом», живущим в наших слепых зонах, — остаётся ощущение жеста, который эффектнее на бумаге, чем в любой возможной практике. Кто здесь хищник и кто добыча, если вся предыдущая часть текста была ровно об опасности того, когда одни моделируют характер других? При этом сама рамка — что модели среды и модели человеческой субъективности перехватывают друг друга, и следы причинности дрейфуют, размывая связь между атрибуцией, ответственностью и справедливостью, — кажется мне очень точной. «Every contact leaves its trace», принцип Локара из криминалистики, но с поправкой: контакт и след расходятся в пространстве и времени. Что улетело аэрозольной частицей, возвращается климатическим беженцем.

Увлекшись биографией Вячеслава Иванова (наверное, все слышали про его знаменитую «Башню» в Петербурге), я продолжила чтением статьи Сергея Аверинцева – «Скорешниц вольный гражданин», где он пишет: Повсюду гость и чужанин, И с музой века безземелен, Скворешниц вольных гражданин, Беспочвенно я запределен. Бегло, оставляя тему для подробного рассмотрения в дальнейшем, отметим отрешенное спокойствие тона, которое столько раз называли «холодностью» и которое так резко контрастирует с надрывом, присущим обычно трактовке темы изгнания в творчестве эмигрантов. За эмигранта Вяч. Иванов себя, в сущности, и не почитал; о том, что он «беспочвен» и «запределен», или, как сказано в этом же стихотворении чуть ниже, «скиталец» и «отщепенец», он узнал не сегодня и не вчера, а еще до всяких политических катаклизмов. Ведь и само это стихотворение — переработка сонета, датированного еще 1915 годом, в коем уже были чудные строки: …Я — царь подоблачных лачуг И жрец беспочвенных молелен. И в Петербурге, в шумную, людную пору «Башни», он был «запределен»; и в родной Москве, вешние тополя и старинные колокола которой снились ему под конец жизни, он был «беспочвен». Другим он быть не мог. Это судьба — а судьбу свою поэт, послушный сначала учению Ницше об amor fati, а затем христианским заветам о сыновней покорности Отчей воле, всемерно старался любить и, по любимому своему выражению, «волить». Да и художническая ортодоксия в понимании Вяч. Иванова требовала «святого Да» связному сюжету судьбы. Мне нравится идея беспочвенности без космополитизма (который как будто лишает нас идентичности, культурного года, сформированного семьей и детством) и нравится отсутствие надрыва. В мемуарах дочери меня поразило, с каким счастьем описаны римские десятилетия семьи – при том, что это был период Муссолини, оккупации, войны и тд, а она пишет о том, как они «нагуливали свое римское счастье» и даже в летнюю жару оставались в Риме, потому что это было частью жизни в любимом городе.

На прошлых выходных в дороге (из Нукуса в Ташкент, затем в Дубай, затем Милан и Базель) «проглотила» мемуары Лидии Ивановой, дочери поэта Вячеслава Иванова. Как всегда в мемуарах той эпохи – огромное количество исторических анекдотов, читая которые, с одной стороны, очаровываешься духом времени (точнее – его людей), а с другой – понимаешь, как мало всего меняется. Вот как Лидия Вячеславовна вспоминает свою учебу в римской консерватории, куда она попала в 1925 году после революции, гражданской войны, голода и смерти матери, а также старших брата и сестры: На первом уроке Респиги велел мне начать писать струнный квартет. Я уже написала в Баку две-три странички, но вещь остановилась и дальше не шла. Чтобы принести в класс что-нибудь, я выучила несколько тактов и сыграла Респиги. Он выслушал, потом встал, подошел к окну и, отодвинув большую белую штору, так, что класс залился ослепительным римским солнцем, сказал мне улыбаясь: — Почему Вы так озлоблены? Взгляните, какое чудное солнце! Действительно, я приехала из России, хотя внешне радостная и молодая, но в глубине как бы с немного помятой, испуганной душой. И это темное, надломленное прорывалось в моих первых творческих опытах. Слова учителя о солнце руководили всей моей дальнейшей работой в Риме.

В Scuola Piccola Zattere в Венеции Никима Ягудажев — художник и хореограф, родившийся в США, австрийско-узбекских корней, — показывает LIKE, продолжение проекта Basically, который он ведёт с 2020 года. Виртуальный лицей, шесть персонажей, цифровые двойники живых исполнителей; зритель не смотрит, а входит — выбирает реплику, фразу танца, аккорд. Ягудажев называет это «re-schooling»: пересборкой того, чему нас недоучили, когда мы были детьми. В центре одной из комнат — вышивка, к которой приглашают присоединиться. Здесь и обнаруживается, что именно люди хотят оставить после себя, когда им дают иглу и нитку и ничего не диктуют. Не цветы, не имена. В основном — ругательства. Маленькая правда о том, что такое свобода в институции: первое, что делает рука, освобождённая от задания, — это нарушает приличие.

Были в Базеле. Хочется ещё раз поздравить нашу дорогую подругу и коллегу Азизу Кадыри, которая получила награду Emerging Artist | Art Basel, а также отдельный стенд на ярмарке в рамках секции ZERO10 (представляющей цифровое искусство). Я не проверяла, но по-моему Азиза там самая молодая художница. Мы познакомились в 2024, когда Азиза вместе с Qizlar collective представляли Узбекистан на биеннале — павильон, организованный Фондом развития культуры и искусства Узбекистана во главе с Гаянэ Умеровой. Азиза создала тогда в павильоне тотальную инсталляцию, своего рода театральное закулисье, где искусственный интеллект соединялся с традиционной узбекской вышивкой Сюзане, созданной искусственной ташкентской мастерицей Мадиной Касымбаевой. Азиза — одна из самых трудолюбивых людей, которых я знаю. Тот человек, который всегда осознает те возможности, которые даются, оставаясь при этом и humble, и sharp.

“G‘oyalar festivali: Aralasiv” Nukus shahrida Orolbo‘yi mintaqasining madaniy, ekologik va ijtimoiy salohiyatini o‘rganishga bag‘ishlangan xalqaro ta’lim dasturi — Orol maktabining birinchi mavsumiga yakun yasadi. Festival davomida dastur ishtirokchilari mahalliy hamjamiyatlar bilan hamkorlikda ishlab chiqqan loyihalar namoyish etildi. Mazkur loyihalar yanada takomillashtirilib, 2026-yil 11–13-sentabr kunlari Nukusda bo‘lib o‘tadigan Orol madaniyat sammitida taqdim etiladi. Tashrif doirasida Gayane Umerova Orol madaniyat sammiti bosh qarorgohi, Orol maktabining yangi binosi, Bolalar kutubxonasi hamda kreativ sanoatni rivojlantirish markazi joylashadigan bo‘lajak madaniy-ta’lim majmuasi qurilishi bilan ham tanishdi. Shuningdek, ushbu hududda Osaka “Expo 2025” xalqaro ko‘rgazmasida namoyish etilgan O‘zbekiston pavilioni va Milan dizayn haftaligida O‘zbekiston tomonidan taqdim etilgan “Bog‘ pavilioni” ham o‘rnatiladi. ____ «Aralasiw: Festival of Ideas» в Нукусе завершил первый этап Аральской Школы — международной образовательной программы, посвящённой исследованию культурного, экологического и социального потенциала региона Приаралья. Фестиваль представил проекты, созданные участниками программы совместно с местными сообществами. Проекты будут доработаны и представлены на Аральском Культурном Саммите, который пройдёт 11–13 сентября 2026 года в Нукусе. Во время визита Гаянэ Умерова также ознакомилась с ходом строительства будущего культурно-образовательного комплекса, где разместятся штаб-квартира Аральского Культурного Саммита, новое здание Аральской Школы, Детская библиотека и пространство для развития креативных индустрий. Здесь же будут установлены павильон Узбекистана с Expo 2025 Osaka и Garden Pavilion, представленный Узбекистаном на Milan Design Week. ____ Aralasiw: Festival of Ideas in Nukus marked the completion of the first phase of the Aral School, an international educational programme dedicated to exploring the cultural, environmental and social potential of the Aral region. The festival showcased projects developed by participants in collaboration with local communities. The projects will be further developed and presented at the Aral Culture Summit, which will take place in Nukus on 11–13 September 2026. During her visit, Gayane Umerova also reviewed the progress of the future cultural and educational complex, which will house the headquarters of the Aral Culture Summit, the new Aral School building, a Children’s Library, and a space dedicated to the development of the creative industries. The complex will also become home to Uzbekistan’s National Pavilion from Expo 2025 Osaka and the Garden Pavilion presented by Uzbekistan at Milan Design Week. ACDF | Instagram | Facebook | YouTube | LinkedIn

По старым представлениям форма и окраска были «подписью Бога», подсказкой о целебных свойствах. А названия несут собственный смысл: например, эстонская «трава бегуна» лечила ревматизм и объединяла под одним именем около семидесяти разных растений. А заканчивается интервью совсем по-домашнему — историей про подарок. На пятидесятилетие Рената преподнесла собеседнику банку медвежатины. Оказывается, в Эстонии её спокойно купишь в супермаркете и даже можно найти в таллинском аэропорту. Медведей в стране около сотни, для такой маленькой территории это много, поэтому популяцию приходится регулировать, а мясо стало доступным, хоть и недешёвым. Никакой мистики ему не приписывают: охота исторически была под запретом, так что эта традиция совсем молодая. «Дикой охоты на нашу природу мы себе позволить не можем», — говорит Рената, и мне нравится ее отношение.

Очень советую это интервью с профессором Ренатой Сыуканд, эстонкой, которая преподаёт в Венеции и почти всю жизнь изучает, что (и как) люди знают о растениях. Рената преподавала нам на на первом курсе «Биокультурное разнообразие», и эти занятия я вспоминаю до сих пор. На первый урок по составлению гербариев нужно было принести что-то из еды, свойственной твоему дому 🌱💚 Самое красивое в их беседе с другим этноботаником Лукашем (кстати, советую его блог на ютубе) — понятие «травяного ландшафта». Это карта, которую каждый из нас носит в голове, сам того не замечая: мы знаем, где растёт нужное растение, где на кухонной полке стоит банка с сушёными одуванчиками на случай простуды, в каком углу огорода рвать зелень на суп. Знание здесь не книжное, а пространственное — география, вписанная в тело и память. И вот что тревожит Ренату: этот ландшафт стремительно сжимается. Когда исчезает деревня или традиция дачного огородничества, у горожанина остаётся ящик укропа на балконе и полка в супермаркете. Мы разучились добывать и готовить собственную еду, и за этой потерей умения скрывается куда более серьёзный вопрос продовольственной устойчивости. Эстония оказывается идеальной декорацией для такого разговора — страна, крещённая поздно и неохотно. Формально её крестили ещё в XIII веке, но по-настоящему христианство пришло только в XVIII. Дохристианское знание здесь не музейный экспонат, а живая практика (кстати, недавно в Венеции я познакомилась с замечательной литовкой, которая долго и подробно рассказывала про языческие ритуалы и травничество, которые по-прежнему сильны в литовской культуре — христианство туда тоже пришло достаточно поздно). Так вот в Эстонии есть священные леса — старые и новые сразу, часть когда-то вырубили, теперь они под охраной, и существует даже официальная карта таких охраняемых зон. На деревню приходится один-два таких леса, бывают и семейные. Что там делают? Ничего показного. Просто приходят и разговаривают с лесом, иногда оставляют еду. То, что эстонцы вообще сумели сохранить это знание, — отдельная история про грамотность. В конце XIX века энтузиасты бросили через газеты клич: записывайте, что старики помнят о растениях. И поскольку грамотность тогда достигала почти всеобщих 93% (спасибо протестантизму), молодые действительно сели и записали за дедами и бабушками огромный корпус сведений. Сегодня всё это живёт в базе данных. Получается, письмо законсервировало устную традицию ровно в тот момент, когда она начала исчезать. Когда в беседе Лукаш просит назвать три главных эстонских растения, Рената сопротивляется самой постановке вопроса: она не мыслит такими категориями, и эстонская флора мало чем отличается от соседской. Но всё же уступает — рябина (священное дерево, оберег дома), берёза, дуб. А за ними тянется целая чувственная вселенная бани: берёзовый и крапивный веники, можжевельник, «игра боли и удовольствия. Только не путайте с мазохизмом — это лечебная практика». По старому укладу суббота была банным днём, а четверг — днём магии. В бане рожали, потому что только там была вода, а новорождённого через несколько дней легонько «обхлопывали», чтобы кожа стала гладкой. Делали это, конечно, те, кто умел. Рената превратила эти исследования в настольные игры. «Плантазия» выходит на четырёх языках, включая польский: на одной стороне карточки растение, на другой — его культурное применение. Маковое молочко, которым успокаивали детей; цикорий, ставший салатом под влиянием итальянской кухни. А ещё на карточках появляются муравьи и лисы — «просто для веселья», потому что иначе дети не станут играть в одни лишь травы. Вторая игра построена по образцу пчелиных сот — из шестиугольных плиток складывается целый биокультурный ландшафт, где растение должно сойтись со своим местом обитания, животными и способами использования, а очки считаются почти как в скрэббле. За играми стоит серьёзная теория. Рената училась семиотике в Тарту и называет её «наукой о науке», выросшей из философии и математики. Растения, говорит она, тоже знаки.