u know

слова — это звери и они не любят клеток, а я пытаюсь загнать их в предложения. они царапаются, кусаются, метят территорию. мой текст — это вольер, в котором стоит запах страха и мочи, я смотрю на зверей из-за решётки и думаю: кого я тут держу: их или себя? может, я тоже зверь, просто умею писать?

список тем для следующих монологов в этом канале: 1. почему я все еще не курю шмаль и никому не советую (мне представляется каждая тяга как удар плетью) 2. долгое время я думала что песня ‘я показывал пенис цыганам’ оригинал звука уУухХууу (надо послушать) 3. молоко это не вкусно 4. в следующей жизни я хочу быть деревянным крестом в молельне женского монастыря 5. насколько сильно я хочу удариться в религиозную истерию по десятибалльной шкале

другая сторона

поцелуй иуды: предательство как форма узнавания в евангельском повествовании поцелуй иуды (мф. 26:48–49; мк. 14:44–45; лк. 22:47–48) — по своей структуре принадлежит сфере близости, доверия и признания. именно поэтому он оказывается радикально несоразмерен тому, что за ним следует. предательство здесь совершается через форму любви, и в этом заключается его богословская и антропологическая аномалия. в религиоведении подобные жесты рассматриваются как инверсивные знаки: символы, сохраняющие внешнюю форму сакрального действия, но радикально меняющие его направление. поцелуй, традиционно связанный с миром, ученичеством и передачей благословения, становится инструментом передачи власти. искусствоведческий анализ новозаветных сюжетов (особенно в традиции западноевропейской живописи) показывает устойчивую визуальную формулу: иуда изображается максимально близко к христу, почти сливающимся с ним лицом, в то время как остальные фигуры отодвинуты. это так называемое визуальное утверждение: зло не приходит извне, оно возникает в зоне максимальной близости. этот мотив подробно анализируется у мутера в связи с развитием психологической выразительности в религиозной живописи позднего средневековья и ренессанса. в богословской традиции вопрос о мотивации иуды никогда не сводился к простому объяснению — уже у отцов церкви подчеркивается, что иуда не является карикатурным злодеем. его поступок возможен именно потому, что он включён в общину, слышит те же слова и участвует в том же ритуале. это делает поцелуй жестом узнавания: иуда знает, кого он целует. предательство трактуется как предел участия. человек оказывается внутри события, смысл которого превышает его способность удерживать ответственность. поцелуй в этом контексте — последняя форма контакта, за которой следует утрата позиции ученика и переход в зону исторической функции. в современной философии религии, в том числе в работах, посвящённых идолопоклонству и дистанции, подчеркивается, что сакральное становится опасным именно тогда, когда исчезает дистанция. иуда не выдерживает этой дистанции: он слишком близок, чтобы отступить, и слишком вовлечён, чтобы остаться нейтральным. поцелуй фиксирует этот момент схлопывания расстояния. в массовом сознании образ иуды редуцирован до функции «предателя», тогда как в тексте он выступает оператором перехода: без его действия не происходит ни ареста, ни суда, ни распятия, потому поцелуй здесь — структурный узел повествования. в этом смысле поцелуй иуды — это искажённая форма веры. он сохраняет жест, но теряет направление, и потому именно он остаётся одним из самых тревожных эпизодов евангельской истории, тк он показывает, что священное может быть предано без ненависти и конфликта — через точное, узнающее прикосновение. и если в других сценах евангелия насилие всегда очевидно, то здесь оно совершается тихо, и даже в каком-то смысле нежно, именно поэтому этот жест до сих пор остаётся неразрешённым — ни в богословии, ни в искусстве, ни в личном опыте чтения. ⸻ источники 1. см.: п. антес, религии и современность — разделы о трансформации сакральных символов в современном и традиционном контексте. 2. р. мутер, история живописи от средних веков до наших дней, тома о религиозной живописи позднего средневековья. 3. там же: анализ евангельских сюжетов и психологизации образов. 4. традиция патристического толкования; см. обзоры у зеньковского: религиозное переживание как основа психологии религии. 5. см.: проблема человека в дискурсе философии жизни — разделы о предельных ситуациях и ответственности. 6. см.: религиоведение как научная дисциплина и проблемы изучения символики и атрибутики религиозных движений — о функциональной роли персонажей священного текста.

«acedia» — смертный грех уныния монахов

где я и кто я на данный момент: fem! — камерная отдушина выплеском печатных букв о будничных днях божий ритмичный смех — о боге с богом под луной с костром наедине

воздух стал не средой, а сопротивлением

starter pack my lonely and sentimental girl (me): темный шоколад, тяжелый парфюм, крест на шее, старое платье, мать (луна), 0,6 кофе, мандарины, банты в волосах, кухонный нож и мотыль

‘я нашла ее голую в ее же квартире, на груди лежал распятый иисус в позолоте размером с ладонь, а на левой икре виднелась тройка танцующих граций, набитая пару часов назад. в ее глазах было что-то ироничное и беспокойное. она валялась под стать иисусу на махровом ковре.’ отрывок ‘очерки безрассудства и тыквенный сироп’

хочу лик иисуса набить на гортани и чтоб изнутри // говорить буду гласом божиим.

солнце всегда сменяет луну. луна всегда на страже смены солнца. навсегда, верно? как несгораемый свет керосиновых ламп, как бесконечные тысячи ‘ты‘ в стихах о любви, как летнее утро в дороге домой. как отдельная планета. как отдельный космос.

« какой я хотела [бы] быть. сильной. достаточно, чтобы не накручивать себя до состояния немоты. достаточно, чтобы не зацикливаться на мнении других, чтобы безразлично смотреть на чувства чужих и бережно относиться к чувствам дорогих мне людей. запоминающейся. достаточно, чтобы быть не просто мутным пятном с места учебы или в соц. сетях. достаточно, чтобы меня выбрали среди десятка таких же, чтобы меня ставили в приоритет, чтобы со мной делились тем, что есть на душе. самоуверенной. настолько, чтобы зубы сводило. настолько, чтобы на меньшее я уже была не согласна. чтобы не возводила других выше себя, а ставила на один уровень и чтобы забыла ощущение самобичевания. какая я прямо сейчас. неуместная. достаточно, чтобы чувствовать себя лишней в любой компании, достаточно, чтобы ощущать пустоту каждый вечер из-за неправильно вкинутого слова, чтобы не уметь отказывать из-за возможных неудобств. слабая. достаточно, чтобы не ставить на первое место себя и видеть идеал лишь в других. достаточно, чтобы накручивать себя из-за малейшего холода, чтобы перестать видеть свою ценность. та, которую я презираю. достаточно, чтобы ненавидеть за каждый шаг, чтобы не замечать свои потребности, чтобы не понимать, как взаимодействовать с дорогими мне людьми. достаточно, чтобы осуждать себя каждый вечер. каждый блядский вечер. »

я умру на куче грязных чашек из-под кофе

спустя три секции по циферблату, пять вырванных бьющихся органов жизни, чередуя ягнят и простых овец я у девы просила златые вставки для реберных трещин, ставила темно бордовой печатью себе на лбу метку о послушании, желчью метая я строила свое настоящее, совершив необдуманно глупые действия в сторону будущего.