Новый человек

Если турист платит ребёнку за выступление — участие ребёнка становится экономически оправданным. А потом мы смотрим на результат и говорим: «Какие ужасные люди». Но подождите. Кто сделал это поведение выгодным? Мы. И поэтому мне кажется очень удобным обвинять человека, который просто научился пользоваться правилами среды.

Вы же не видели людей с табличками «у меня депрессия» в метро или электричках. Почему? Потому что люди реагируют на то, что работает в конкретной социальной среде. Если определённая форма страдания начинает приносить внимание, деньги, сочувствие или другие ресурсы — она начинает воспроизводиться. И самое неприятное здесь то, что мы сами участвуем в этом процессе. Мы каждый день своим вниманием, деньгами, лайками, жалостью и одобрением меняем вероятность того, какое поведение человек выберет завтра. А потом через несколько лет смотрим на результат и говорим: «Господи, почему вокруг столько людей ведут себя именно так?» Да потому что мы показали им, что именно это работает. Мы не просто наблюдаем за социальной реальностью. Мы постоянно её подкрепляем. И поэтому иногда стоит перестать спрашивать: «Почему люди стали такими?» и начать спрашивать: «Что именно мы каждый день делаем более выгодным своим поведением?» Потому что человек выбирает не в вакууме. Он учится на последствиях. И если мы хотим другого поведения — недостаточно его требовать. Нужно начать подкреплять другое.

я считаю что если ты хочешь сделать человеку благость — сделай его хоть на чуточку сильнее, хоть на долю. дать кусок хлеба — значит накормить человека сегодня, но если постоянно решать за него его проблемы, ты можешь закрепить социальную модель, в которой жертвенность и беспомощность становятся способом получать помощь. но ты не меняешь мир — мир по-прежнему остаётся нестатичным, сложным и непредсказуемым, и человеку всё равно придётся сталкиваться с трудностями, отказами и разными странностями жизни. и тогда возникает вопрос — мы повысили его толерантность к этому миру или понизили её? потому что мир не обязан становиться удобнее только потому, что мы один раз спасли человека от его сложности. и, наверное, одни из самых сильных слов, которые мне когда-то помогли, были не словами утешения и не советом. это был просто кричащий вопрос: «Ты мужчина или кто?»

Не каждое движение с болью опасно. И не каждое движение без боли безопасно. И вот это, мне кажется, одна из самых важных вещей, которую человек должен понять, прежде чем вообще начинать заниматься фитнесом. Боль — это не рентген ваших тканей. Это работа защитной системы организма. Она учитывает состояние тканей, но также учитывает предыдущий опыт, ожидания, страх, контекст и то, насколько опасным мозг считает происходящее. У тебя может возникнуть вопрос: «Хочешь сказать, что боль — это плод моего воображения?» Это, вероятно, один из самых частых вопросов, который задают люди, когда начинают изучать биологию боли. Будем честны: да, боль возникает благодаря работе мозга. Нет мозга — нет боли. Но это совершенно не означает, что боль выдуманная или нереальная. Давайте для начала примем простую вещь: изменения в наших тканях — это нормальная часть жизни. С возрастом меняются суставы, диски позвоночника, сухожилия. На снимке у человека можно обнаружить признаки артроза или дегенеративные изменения, но сам человек при этом может спокойно ходить, тренироваться, работать и вообще никак этого не замечать. А зачем вообще нужна боль? Если бы боль была просто прямым показателем повреждения тканей, она всегда должна была бы точно соответствовать степени повреждения. Но мы знаем, что это не так. Есть ситуации, когда повреждение может быть серьёзным, а человек испытывает относительно небольшую боль. И наоборот — иногда небольшое раздражение тканей может сопровождаться очень сильной болью. Представьте глубокий порез: ткани повреждены серьёзно, но человек может сначала почти не чувствовать боли, потому что в условиях сильного стресса или опасности организм способен временно изменить обработку болевых сигналов. А теперь другой пример — порез бумагой. Повреждение микроскопическое, но иногда боль настолько неприятная, будто тебе отрезали палец. Почему? Потому что боль — это не линейная шкала повреждения. Более того, боль и ноцицепция — это разные явления. Боль является личным сенсорным и эмоциональным переживанием и зависит от биологических, психологических и социальных факторов. Поэтому по одной только боли нельзя точно определить состояние тканей. И вот здесь возникает ещё одна интересная вещь. Мы знаем, что мозг может вызывать боль как часть защитного ответа, чтобы мотивировать человека защищать своё тело. В состоянии угрозы он также может повышать готовность организма к действию: изменяется мышечное напряжение, внимание, дыхание и двигательное поведение. В краткосрочной перспективе это прекрасно работает. Ты готовишься бежать или драться. Но если система защиты постоянно находится в состоянии повышенной готовности, человек может начать хронически напрягаться, двигаться осторожнее, ограничивать амплитуду и постоянно контролировать своё тело. И здесь уже недостаточно просто сказать: «Растяни эту мышцу и укрепь вот эту». Иногда необходимо разобраться и с самой системой защиты — постепенно возвращать человеку ощущение безопасности и доверие к движению. Или другой простой пример. Ты долго сидишь — и у тебя начинает ныть поясница. Это не обязательно говорит о слабости мышц или о том, что у тебя неправильный двигательный паттерн. Очень часто это может быть просто сигналом: «Ты слишком долго находишься в одном положении. Измени его». Встань. Пройдись. Потянись. Поменяй положение. Сделай несколько движений. И посмотри, что произойдёт. Если после изменения положения дискомфорт уменьшается, то возникает простой вопрос: зачем сразу перестраивать весь твой естественный двигательный паттерн? Ткани нашего организма — мышцы, суставы, сухожилия, кожа и нервная система — адаптируются к нагрузке и движению. Мышцы можно укреплять на протяжении всей жизни. Суставам и другим тканям также необходима адекватная нагрузка. И для этого не всегда нужно перестраивать всю свою жизнь, искать идеальную технику и контролировать каждое движение. Иногда человеку нужно не научиться двигаться идеально. Иногда ему нужно просто снова начать доверять своему телу и больше двигаться

Что я буду делать, когда окажусь под сильным воздействием желания? Когда я не делал то, что действительно хотел, и не делал того, что считал необходимым, всегда возникало третье пространство — я начинал делать то, что вообще не соответствует ни моим желаниям, ни моим ценностям - это буквально “НИЧТО” И этим “НИЧТО” может быть все, что угодно чтение книги, секс, отношения! Сегодня я понимаю - самое опасное — когда ты настолько долго не делаешь ни того, что хочешь ни того что необходимо, что начинаешь заполнять жизнь чем угодно. И когда я это делаю, то я формирую слабую архитектуру - которая заставляет меня реагировать на то, что я испытываю в моменте, а я хочу развивать сильную архитектуру чтобы испытывать это, но что бы состояние и настроение не определяло мое поведение Ведь в моей жизни есть ценности которые говорят, что Мужчина не должен становиться жертвой собственного настроения. И поэтому я начал разделять две вещи, которые раньше постоянно смешивал: хотеть и получать удовольствие. Это два разных процесса, которые могут совпадать, но не обязаны следовать друг за другом. Сам факт того, что какой-то стимул вызывает во мне сильное желание, ещё не означает, что я действительно получу от него то удовольствие, которое обещает мне мой мозг. Не всякое сильное желание означает сильное удовольствие. Иногда мы очень сильно хотим вещь именно потому, что наш мозг научился придавать ей огромную мотивационную значимость. Желание может быть абсолютно настоящим — ты действительно можешь чего-то сильно хотеть. Но это ещё не значит, что ты сам выбрал, почему именно тебе этого захотелось. Я понимаю, что причин возникновения желания может быть сотни даже если это просто сексуальное желание От физиолоического возбуждения до скуки И что бы сигнал не направлял мое поведение - у меня должна быть строгая направленность благодаря ценностям У меня есть вещи, которым я решил служить. И если желание вступает с ними в конфликт, я не пересматриваю свою жизнь каждый раз, когда во мне что-то зашевелилось. Но если ценность существует только как фраза в голове — она действительно почти ничего не весит. Это абсолютное решение ответить на что от меня требует жизнь Если я принял решение открыть дело, заботишься о человеке, тренируешься, создаёшь что-то важное — ты можешь быть уставшим, испуганным, возбуждённым, ленивым. Но смысл не исчезает вместе с изменением состояния. Я могу сегодня не хотеть работать. Это ничего не говорит о том, насколько я привержен своему делу. Потому что приверженность определяется не интенсивностью сегодняшнего желания, а тем, продолжаешь ли ты сохранять направление.

Когда человек не может делать то, что действительно хочет, и не делает того, что считает необходимым, возникает третье пространство — он начинает делать то, что вообще не соответствует ни его желаниям, ни его ценностям. Он делает "НИЧТО" и ничто в какой-то момент становится компульсивной активностью

Слабая архитектура психики делает внутреннее состояние причиной поведения. Сильная архитектура позволяет внутреннему состоянию оставаться внутренним состоянием, не превращая его автоматически в действие.

Желание может быть совершенно настоящим по своему переживанию, но мы не всегда контролируем, почему именно оно возникло. И разные механизмы, породившие желание, могут быть связаны с совершенно разным уровнем удовольствия от последующего действия.

Тогда зрелая женщина не должна была бы в тридцать лет воспитывать взрослого мальчика в вопросах секса. Она могла бы просто продолжить с ним тот разговор, который общество должно было начать гораздо раньше.

А что вы хотели от поколения, которое получило безграничный доступ к фантазиям и удовольствиям, но совершенно не получило инструкций о собственном теле — о сексе, наслаждении, фантазиях, эякуляции, оргазме, о том, как вообще устроена собственная сексуальность? Обо всём этом человек начинает задумываться особенно остро, когда рядом оказывается более зрелая женщина, которая пытается пробиться через его эго и показать ему: это не то, от чего нужно отмахиваться и делать вид, что тебя это не касается. Это то, о чём нужно говорить. Потому что за всеми нашими доставками, удобством, заботой и материальными благами может оставаться человек, который совершенно не умеет получать удовольствие, говорить о своих желаниях и понимать желания другого. И тогда отсутствие удовлетворения одного человека начинает становиться страданием другого. Мне кажется, что этому давно пора перестать быть исключительно личной темой. Это вопрос образования. Человеку нужно объяснять не только, как устроены его мышцы, сердце и пищеварение, но и как устроена его сексуальность, что такое возбуждение, удовольствие, близость, фантазии и почему собственное поведение иногда перестает быть свободным выбором. Потому что мастурбация сама по себе не является патологией. Но компульсивная мастурбация, как и любое другое компульсивное поведение, может становиться способом постоянно регулировать свое состояние — убегать от скуки, тревоги, одиночества или напряжения. И тогда проблема уже не в самом удовольствии. Проблема в том, что человек постепенно теряет способность выбирать. Он уже не получает удовольствие — он использует удовольствие, чтобы что-то заглушить. И мне кажется, именно об этом нужно говорить гораздо честнее. Не запрещать удовольствие, не стыдить сексуальность, а учить человека понимать собственное тело и отличать свободное желание от компульсивного поведения. Потому что можно иметь практически неограниченный доступ к удовольствиям и при этом совершенно не уметь наслаждаться.

Мышцы учатся двигаться, а мозг учится доверять этим движениям. Пока мозг не почувствует, что движение безопасно, он будет ограничивать его, даже если ткани уже готовы к нагрузке.

Самообман требует постоянных психических усилий. Правда освобождает эти силы.

Мы почему-то называем это дружбой. Друг никогда не осудит. Друг принимает тебя таким, какой ты есть. Друг не давит. Друг не критикует. Красиво звучит. Но вот вопрос. Если я каждый день медленно закапываю себя — едой, алкоголем, наркотиками, азартными играми, бесконечной прокрастинацией или любой другой зависимостью, — а ты молча смотришь на это, остаешься ли ты моим другом? Или ты становишься самым вежливым свидетелем моего саморазрушения? Мы очень любим говорить о принятии. Но почему-то редко говорим о мужестве быть неудобным. Иногда самая добрая фраза — не «я принимаю тебя таким, какой ты есть», а «я больше не могу делать вид, что это тебя не убивает». Забавно, что если друг собирается прыгнуть с моста, мы хватаем его за руку. Если он начинает тонуть, мы бросаемся в воду. Но если он медленно убивает себя годами, общество вдруг начинает называть невмешательство уважением к личным границам. Странная логика. Мы готовы спасать человека от мгновенной смерти, но боимся спасать его от медленной. Возможно, дружба — это не только способность принимать человека. Возможно, дружба — это готовность рискнуть отношениями ради его жизни. Потому что иногда самая жестокая форма безразличия выглядит очень вежливо. Она улыбается, кивает головой и говорит: «Это твой выбор.» Хотя настоящий друг хотя бы однажды должен сказать: «Я уважаю твою свободу. Но я не могу делать вид, что не вижу, как ты разрушаешь себя.»

Всю его здоровую внешнюю активность можно подавить, а взамен дать ничто, чтобы под конец он мог сказать, как сказал один мой пациент, прибыв сюда: «Теперь я вижу, что большую часть своей жизни я не делал ни того, что я должен был делать, ни того, что мне хотелось». А христиане говорят, что Враг — это Тот, без Кого ничто не обладает силой. Нет, НИЧТО очень сильно, достаточно сильно, чтобы украсть лучшие годы человека, отдать их не услаждающим грехам, а унылому заблуждению бессодержательной мысли. Ничто отдает эти годы на утоление любопытства, столь слабого, что человек сам его едва осознает. Ничто отдает их постукиванию пальцами, притопыванию каблуками, насвистыванию опротивевших мелодий. Ничто отдает их длинным, туманным лабиринтам мечтаний, лишенных даже страсти или гордости, которые могли бы украсить их, причем, окунувшись однажды в эти мечтания, слабый человек уже не может стряхнуть их с себя.

Я всё чаще думаю о том, что большинство людей живёт исключительно животной жизнью. Не в оскорбительном смысле, а в буквальном. Поесть, получить удовольствие, избежать боли, обеспечить безопасность, продолжить род, отвлечься от тревоги. Но человек — это не только тело. Внутри него есть дух. Та часть, которая способна любить, искать истину, жертвовать собой и жить ради чего-то большего, чем собственное выживание. Проблема в том, что многие принимают любой внутренний спад за конец. Исчезло вдохновение — значит, дело не моё. Пропали чувства — значит, любовь закончилась. Стало сухо в молитве — значит, Бог исчез. Но всё живое движется волнами. Человек не может постоянно испытывать вдохновение, любовь, веру или силу. Это не поломка психики — это её природа. Настоящая духовная жизнь начинается не тогда, когда тебе легко чувствовать, а тогда, когда ты остаёшься верен тому, что считаешь истинным, даже в периоды внутренней пустоты. Животное живёт импульсом. Дух живёт смыслом.

Самая тяжёлая проблема человеческой психики — это не сама боль, а привязанность к роли жертвы. Когда человек влюбляется в собственное страдание, он готов говорить обо всём, кроме изменений. Он бесконечно обсуждает прошлое, диагнозы, обстоятельства, других людей, но избегает главного вопроса: «Что я могу сделать, чтобы изменить свою жизнь?» Я прожил так десять лет. Я не видел миллионов возможностей, которые были вокруг меня. У меня были деньги, но я боялся их потерять. Я мог вложить их в своё развитие: нанять лучших специалистов, уехать на два года учиться, полностью изменить своё окружение. Но вместо этого я снова и снова выбирал привычное страдание. Роль жертвы освобождает от ответственности. Пока виноваты обстоятельства, диагнозы, прошлое или окружающие, не нужно рисковать. Не нужно принимать решения, которые могут закончиться неудачей. В какой-то момент объяснения превращаются в убежище. Человек начинает защищать свою историю страдания сильнее, чем возможность её изменить. Даже такие реальные трудности, как зависимость, СДВГ, депрессия или другие особенности психики, могут незаметно стать частью нашей идентичности. Они действительно существуют и способны серьёзно осложнять жизнь. Но иногда человек начинает использовать их не только как объяснение своих трудностей, но и как причину ничего не менять. Иногда между человеком и новой жизнью стоит не отсутствие возможностей, а привязанность к собственной боли. Самое страшное — не страдать. Самое страшное — настолько привыкнуть к своему страданию, что начать защищать его от любых перемен.

Не так важно иметь самое лучшее, как важно почувствовать, что это единственное, что тебе необходимо

Мне кажется, у меня огромное преимущество перед многими тренерами, которые выдохлись, устали, которые желают слишком многого получить от жизни. Они не попутешествовали, не посмотрели мир, у них куча желаний и соблазнов. Их жизнь — от работы к тому, чтобы как-то отвлечься от неё или помечтать. Я же устал от отдыха и путешествий. Я хочу посвятить себя делу. У меня нет соблазнов и лишних желаний — только фокус на своём деле. Я имею огромное преимущество перед уставшими тренерами, ведь я голоден до знаний. Я получаю настоящее наслаждение от работы с людьми, потому что десять лет изолировался от них. Вы даже не представляете, насколько я внимателен к каждой детали. Не знаю, что будет со временем. Возможно, однажды я стану таким же уставшим. Но сейчас люди получают от меня стопроцентное внимание к каждой детали.

Наконец я дошёл до этапа, когда в моей жизни и в моей голове осталось только то, что действительно волнует меня. Последнее время я встречаю много русских, но мне даже не хочется ни с кем знакомиться. Не хочу пустых диалогов. У меня есть мои подопечные, мой фокус на них, на фитнесе, на том, чтобы разобраться с собой, вернуться домой и построить семью.