Литбез

Прослушала наконец альбом, который выпустили «Стоптайм», группа Наоко. В целом впечатление сырой работы (хотя гражданское уважение у меня к ним безмерное), но есть пара наблюдений, которыми хочу поделиться. Например, в песне «Тоска», осмысляющей эмиграцию, она поет: Как мне тебе объяснить, что такое тоска, Если мы не говорим на одном языке? И это очень красиво. Учитывая, что слово «тоска» Набоков называл в ряду непереводимых на иностранные языки. Переводимо или не переводимо, передают ли тоску всевозможные sorrow, longing или blue — спорить можно. Но красиво ведь.

Читаю «Отчаяние» Набокова. В какой-то момент герой, атеист, пускается рассуждать о том, что бессмертия быть не может, и главным доказательством называет вот что: допустим, попадаете вы в рай, а как вы можете быть уверены до конца, что этой рай? И что ваши милые сердцу покойники — это правда они, а не «мелкие демоны-мистификаторы»? Будет ли рай ощущаться раем в сомнении? Неа. Поняла, что, пусть герой мне и антипатичен, и мысли эти антипатичны, но выдал он важную вещь (как иначе у Набокова? изящные подлецы рассуждают о мире): сомнение в близком, паранойя, — это правда не рай, а ад, и совсем необязательно применять к бессмертию. Когда князь Мышкин у Достоевского впервые подозревает Рогожина в том, что тот может его убить, — с Мышкиным уже случается лихорадка, потому что он, — человек, безусловно принимающий людей, — поймал себя на сомнении в ближнем. Причем небезосновательном! Но ему самому становится от этого очень плохо. От самого чувства, от разъедающего подозрения. Сколько нужно сил, чтобы оставаться наивным Мышкиным, не сомневаясь в людях.

Прослушала «На Верхней Масловке» по совету одной замечательной девушки и испытала редкое удовольствие — от наблюдения за историей любви совсем не романтической, а христианской. Потому что её участники — 95-летняя скульптор Анна Борисовна, умирающая московская богема, и несостоявшийся режиссер Петя лет тридцати, сварливый и обиженный на весь мир. Кому-то кажется, что Петя прижился с Анной Борисовной ради московской прописки, а он на самом деле оказался единственным, кто готов по-настоящему о ней, невыносимой, заботиться. Корысть заключалась разве что в питании ее талантом и «дьявольским умом». Если хотите прочитать душеспасительную современную книжку, написанную легко и игриво, хотя по существу там все совсем не легко и не игриво, — это она. Фрагмент: «…Достаточно бывало неверного слова, пустякового, пусть не слишком красивого поступка друга или женщины, и он с усталым удивлением убеждался — оборвалось. Человек сорвался с его души, как червивое яблоко». #чтопочитать P. S. Слушала в озвучке автора — самое правильное решение.

Хорошая новость последних дней — «Мастер и Маргарита» Михаила Локшина всё-таки выходит в прокат в США, уже в сентябре. Изначально выйти в мир им помешал февраль 22-го, а потом были какие-то юридические разборки с американскими продюсерами, хотя в Европе кино уже видели. Словом, наконец-то! Всё ещё абсолютно искренне считаю этот фильм лучшим по Булгакову и очень верю в его мировой успех (читать: жду англоязычных эдитов с Дилем и Цыгановым).

Добрым традициям не изменяем, время для #литбез_первое Что сейчас читаете? P. S. Я правда не ожидала вчера такого отклика и теперь моему внутреннему параноику неловко от всех добрых слов, которые вы написали. Спасибо за эту чуткость. Надеюсь больше не ломаться, расти и не пропадать.

Итак, перед вами пост про депрессию. В июле я впервые с конца февраля уснула без снотворного. Мне сложно делиться личным, но, кажется, это может быть ценным, а для меня — выступить неплохой тренировкой смелости. Я не занимаюсь ничем деструктивным, не курю и не пью, всегда считала себя цельным человеком со стабильной самооценкой (это когда ты о ней даже не думаешь). А в феврале мне поставили депрессию, и личность посыпалась. После звучало ещё много интересного, но главным симптомом на протяжении 5 (!) месяцев оставалась жуткая, изнуряющая бессонница. Если первым возникает вопрос «отчего?», ограничусь тем, что на фоне нескольких крупных для себя ошибок впервые с 21 года почувствовала себя совсем не сильной и не независимой. А дальше — как на подбор: на фоне замедляющегося мышления добавляем синдром самозванца, паранойю и чувство вины. И частной, и глобальной — от того, что вокруг война, болезни, настоящие проблемы, а ты, в целом благополучная, «выдумала». Ощущалось это так, будто мир не настоящий, а какая-то симуляция. Не было сил, концентрации, памяти (это пугало, возможно, больше всего). Книжки не читались, фильмы не смотрелись, музыка не слушалась, от всех хотелось спрятаться. Казалось, что ты просто пуст, и самое страшное — из головы не выйдешь. Благодаря лечению стало легче только к середине июня, и только в этом месяце удалось восстановить сон. Теперь, вспоминая себя в конце февраля и весной, я просто не верю, что это вообще была я. Зачем пишу об этом? Потому что не хочу больше избегать. Потому что сама хотела бы прочитать это раньше от знакомого человека, казавшегося со стороны очень светлым и счастливым. Потому что хочу обнять всех, кто подобное переживает. В теории и я год назад понимала, что депрессия — это такая же болезнь, как что-то физическое и измеримое, но теперь знаю на практике. И демонизацию таблеток все еще вижу, а хотелось бы не. И лечение хотелось бы начать гораздо раньше (я боялась). Выводы, которые высечены теперь в моей душе: 1) Мы зависим от психики больше, чем от объективных обстоятельств. А в случае, когда работа завязана на головушке и обаянии, рискуешь сойти с ума, когда головушка забарахлит, а обаяние исчезнет. Ещё в апреле я на полном серьезе считала, что все хорошие слова учеников за 4 года — случайность, а мне надо срочно искать другую работу. 2) Когнитивные искажения надо изучать в школе на уроках биологии. 3) Пусть даже один раз соврать близкому, потому что страшно признаться в масштабе ошибки, в надежде, что разберешься сам, — путь в никуда. 4) Любой кризис легче переживать с теми, кто знает тебя тысячу лет, потому что кажешься самому себе другим человеком, и только близкие друзья точно видят, что это выкрутасы психики, а не великое саморазоблачение. Причем семья-то примет тебя даже дурацким, — нужен кто-то, кто тебя выбрал. В начале мая ко мне прилетела подруга, с которой мы выбираем друг друга с третьего класса, и это помогло едва ли не так же сильно, как антидепрессанты. В один из дней она посадила меня на стул, сделала локоны, как сестренке, и повела в Третьяковку… Это было единственное фото здорового человека за тот месяц. Я уже давно называю её сестрой. Маша, люблю. Весной я была уверена, что это состояние никогда не пройдет и будет только хуже, что мозг заперт в камере-обскуре. Но, оказывается, оно правда проходит. И память восстанавливается, и силы, и работоспособность. Как-то так. И еще одно важное: до того, как восстановишься полностью, нельзя принимать никаких lifetime решений, но внутри ты, конечно, этого не осознаешь.

Вы знали, что существует интервью Пелевина? Представляла себе его именно так: говорит загадками, хихикает и раскачивается на стуле… *Интервью на английском, это разговор с американским профессором в 1996-м

Представляете, моя подруга Поля, работающая в ГЭС-2, придумала и организовала мастер-классы по блэкаут-поэзии. Это та самая практика «закрашивания» текста для создания нового смысла. А проводит встречи поэт Андрей Черкасов, сейчас идёт запись на 11 июня…

Детские стихи Блока про унылого «котика милого» я знала, но Нина Берберова в биографии приводит ещё один пример: Зая серый, зая милый, Я тебя люблю. Для тебя-то в огороде Я капустку и коплю. Александр Блок, 5 лет. Надеюсь, вы тоже умилились.

В разгар ЕГЭ я прочитала воспоминания Лидии Чуковской об отце: о детстве на берегу Финского залива, о соседстве с Репиным, об играх без соревнований (чтобы дети научились ценить процесс, а не победительство, чего нам всем не хватает), о чтении на ночь, о спасительных веселых стихах во время шторма, о самом «воздухе искусства», которым дышали дети Корнея Ивановича. Представьте: к ним приходят Маяковский, Андреев, Шкловский. И дети, к счастью, не понимают, что в этом особенного. А у Репина в «Пенатах» их заботит только то, как бы поиграть в прятки среди всех его холстов. Признаюсь, чтение вызвало не только восторг, но и глупую личную боль. Стыд от осознания, что я, только на словах прикидывая, что такое хорошо и что такое плохо, совершенно не представляю, как когда-либо найти в себе силы и душу общаться с детьми так, как Чуковский, воспитывать так. Какой-то верх благородства и изобретательности одновременно — то, каким описан Чуковский. И это при всем при том, что он вовсе не идеализирован в книге: Лидия вспоминает и минуты отчаяния, когда отец мог вовсе забыть о ней, стать равнодушным, — например, от волнения перед публичной лекцией. Чуть не потерять ребенка. И всё же, всё же. Чуковский своими силами выбился в интеллигенцию из мещанства, — тогда еще Николай Корнейчуков, — никогда не курил и не пил, презирал «тупосердие», но тут же и жалел «обокраденные души», которым не привили чуткости, в которых не развили интеллект; писал день и ночь, так и не признав своего таланта, называя себя «чернорабочим» в литературе. Какой-то невероятной души великан (Чуковский был таким высоким, что Лидия рассказывает, как они с братьями измеряли всё папами: тут полтора папы, а тут все десять пап). Это восхитительная книга. #чтопочитать