Материк ТВ

Владимир Путин и Дональд Трамп, встреча на Аляске, 15 августа 2025 года (Фото: Сергей Бобылев / РИА Новости) Дух Анкориджа: иллюзии и разочарование Год назад в Анкоридже произошло то, что почти сразу нарекли духом, и в самом этом слове уже таилась ошибка, потому что дух нельзя проверить, в него можно только верить. Россия покинула ту встречу с ощущением, что наконец подул тот самый ветер перемены участи, которого долго ждут и который, однажды возникнув, уже не отступает. Прошел год, и стало понятно, что дух этот не был предан и не развеялся. Он просто никогда не был тем, за что его принимали, а мы всё это время жили внутри громкого имени, за которым не оказалось тела. Стоит поговорить о природе этой подмены, потому что она повторяется в русской истории с поразительной регулярностью. Россия привыкла понимать слово, данное между государствами, как нечто почти священное. Если оно произнесено, то связывает надолго, и отказ от него воспринимается не как пересмотр интересов, а как вероломство. Соединенные Штаты живут в другой логике. Для них договоренность это скорее снимок, фиксация текущей выгоды, который сохраняет силу ровно до тех пор, пока ситуация не изменилась, и никто не чувствует себя отступником, заменяя старую фотографию новой. Это нельзя называть ни американским цинизмом, ни русской доверчивостью, хотя со стороны обе оценки кажутся соблазнительными и регулярно озвучиваются. Перед нами два разных отношения ко времени, которые внешне выглядят одинаково, но по сути не совпадают. Беда приходит тогда, когда эти два времени сталкиваются, не подозревая о существовании друг друга. Именно поэтому логика, с которой Россия выходила на переговоры, не могла сработать. Мы исходили из того, что понятная и выгодная американской стороне конструкция должна связать её не только сейчас, но и в будущем, потому что так любое данное слово связывает нас самих. Но это наша собственная ограниченность зрения. Мы ищем в оппоненте собственное отражение и отказываемся допустить, что за чужой переменчивостью в частностях может стоять постоянство в главном — не верность данному конкретному слову, а верность собственной цели, ради которой слово и меняется от случая к случаю. Уступка России в этой логике не измена курсу, а лишь один из множества ходов, обслуживающих цель, которая от самой встречи никак не зависит и потому выглядит почти неотменимой. Нам трудно увидеть в другом волю иного устройства, не обязанного походить на нашу. Мы наделяем оппонента собственной верностью слову и потому принимаем чужую изменчивость за измену, хотя на деле сталкиваемся лишь с другим устройством воли, слову не тождественным. В этом, пожалуй, и скрыта главная трагедия минувшего года. В ней нет злодея. Обе стороны действовали честно по отношению к самим себе. Россия не лгала, когда говорила о верности духу Анкориджа, потому что для неё верность и есть единственно возможная форма достоинства в политике. Соединенные Штаты не предавали, потому что в их системе координат не было самого события предательства. Один снимок сменился другим, и только. Но легче от этого не становится, потому что итог остается прежним: страна целый год носила в себе несуществующий завет, вслушивалась в тишину и принимала молчание за знак согласия, тогда как молчание было просто молчанием. Отсюда и внутренняя раздвоенность, которая слышна в заявлениях внешнеполитического ведомства. Там в одном дыхании соединяются приговор старому миропорядку и просьба к нему же признать чужие нарушения. Выглядит как слабость или лицемерие, но по факту это голос ведомства, которое уже не верит старому порядку, но ещё не может обойтись без его подписи. Год спустя дух Анкориджа не развеялся и не был предан. Он продемонстрировал нам то, в чём мы не признаемся сами себе. У слова, данного между государствами, нет общей природы. И пока Россия не научится отличать завет от снимка, не утрачивая при этом верности завету, каждая следующая встреча будет завершаться тем же безмолвным недоумением, каким завершилась эта. ⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Весь двадцатый век искусство билось над одной задачей: как изобразить то, чего не видно. Импрессионисты и символисты уже пытались уйти от буквального воспроизведения мира, но деформируя видимое, переживали его, оставаясь у него в плену. Авангард сделал следующий шаг, оборвав эту связь окончательно. В поиске нового языка Кандинский уходил в цвет, Малевич в геометрию, Матисс в плоскость и линию. Мир восторженно встречал их творения. Но если присмотреться, этот искомый язык уже несколько сотен лет жил в русских церквях. Классическая живопись от Возрождения до реализма строилась на одном негласном договоре со зрителем: художник изображает мир таким, каким его видит глаз. Перспектива, светотень, анатомия, пространство с горизонтом работали на убеждение смотрящего, что перед ним окно в реальность. Чем убедительнее иллюзия, тем выше оценивалось мастерство. Иконописец ставил перед собой задачу принципиально иную. Он изображал то, чего не видел и видеть не мог, ведь предмет его работы находился за пределами чувственного. Царство Божие, преображённая плоть, нетварный свет, вечность — всё это не имеет оптического аналога, и значит, для этого нужен другой язык, который и был выработан внутри канона. Обратная перспектива: предметы на иконе не сходятся в одной точке за горизонтом, они раскрываются навстречу смотрящему: источник света и смысла не в глубине картины, а перед ней. Золотой фон обозначал пространство вне времени и вне любой системы координат, которую знает земной глаз. Вытянутые фигуры, условные жесты, неподвижные лики без мимики — не примитивизм, а последовательный отказ от телесной оптики ради оптики иного рода. Именно это и делает икону родственной тому, что авангард откроет спустя пятьсот лет. Когда Кандинский писал, что живопись должна действовать как музыка — напрямую, минуя узнавание, — он формулировал то, что мастера Новгорода и Пскова давно уже воплощали в левкасе и темпере. Когда Малевич убирал с холста всё лишнее, оставляя только структуру и свет, он двигался туда, куда икона пришла гораздо раньше. В иллюзии состояния абсолютной свободы, без богословия и канона, авангард изобретал то, что уже существовало. В 1911 году Анри Матисс приехал в Москву. Художник Илья Остроухов показал ему собрание икон Третьяковской галереи. «Это доподлинно народное искусство. Здесь — первоисточник художественных исканий. Французские художники должны ездить учиться в Россию: Италия в этой области даёт меньше» Восхищение Матисса — признание собственного поражения: искусство Запада, дойдя до края своих возможностей, обнаружило, что в России давно было то, что они искали. Кандинский, Малевич, Гончарова. Все трое выросли внутри нашей визуальной традиции, и именно они были среди основоположников авангарда. Случайность ли это? Люди, с детства окружённые иконой, создали искусство, которое мировая критика объявила революцией. Парадокс в том, что сами мы смотрели на это иначе. Икона в массовом русском сознании прочно заняла место церковного предмета: намоленного, духовно значимого, но художественно как будто стоящего в стороне от «настоящего» искусства. Музеи, академии, художественные школы выстраивали историю русской живописи начиная с XVIII века, с Петровского разворота к европейскому образцу. Были, однако, люди, которые видели иначе. Павел Третьяков собирал иконы не как церковную старину, а как живопись, подбирая их по художественному значению. Илья Остроухов делал то же самое. Именно их усилиями иконы впервые оказались в музейных залах рядом с Репиным и Суриковым. Можно спорить о значении передвижников, восхищаться Репиным или Крамским. Даже русский авангард, при всём его блеске, был частью общеевропейского движения. Но когда речь заходит о том, что такого уникального Россия подарила миру, всё это отступает в тень. Иконопись. Самобытная, ни на что не похожая художественная система, выросшая из византийской традиции, но обретшая собственную интонацию и не имеющая аналогов в мировой живописи. ⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Начало Подвиг Павки Корчагина возможен только там, где существует идея самопожертвования ради общности, а это не марксистская категория, это категория православной аскетики, переведённая на язык революционного романтизма. Множественные подвиги Великой Отечественной происходят из той же антропологии: человек призван отдать себя за других, и это не слабость, а высшая форма достоинства. Называть это «общечеловеческим» значит делать вид, что традиционные ценности в России и в условной Сирии суть одно и то же. Западные элиты в это не верят сами: на практике они последовательные расисты, убеждённые в собственной исключительности. Печально, что именно мы изображаем их версию универсализма — секулярную, пустую, без антропологии и без Бога. Результат предсказуем. У людей эта каша из «скреп» и «многонационального народа» вызывает уже не равнодушие, она вызывает идиосинкразию. А при попытке встроить эти формулы в ежедневную жизнь наступает буквально шизофрения: человека просят быть патриотом страны, которая не может назвать его культурный код вслух; быть верным традиции, которая стыдится своего религиозного корня; любить государство, которое само не знает, куда идёт и зачем. «Движение первых» Бастрыкин раскритиковал не без оснований: «И куда они первые идут? Надо восстановить октябрят, пионеров и комсомол. Росмолодёжь ничего не делает, только гранты получает». Справедливая претензия. Но парадокс в том, что сама по себе смена вывески ничего не изменит. «Движение первых» пусто не потому, что плохо называется, оно пусто потому, что государство, его учредившее, не предлагает содержания, сопоставимого по глубине и охвату с советским. Можно переименовать пионеров хоть в орлят, хоть в витязей. Без ответа на вопрос «куда мы идём и зачем» выйдет ровно то же самое: дети в форме, слушающие правильные слова, которые никого ни к чему не обязывают. Апофеоз этой пустоты — недавнее решение о внедрении изучения арабского языка в российских школах. Зачем? Наши мусульмане — татары, башкиры, кавказские народы — веками исповедуют свой ислам, укоренённый в местной традиции, выросший в соседстве с православием и встроенный в русскую культуру. Вместо того чтобы укрепить эту локальную, столетиями державшуюся традицию, государство пытается их арабизировать — вписать в чужой культурный код, подменить собственную традицию завозной. Это не поддержка мусульман, это лишение их субъектности. И это ровно та же самая логика, что и с «многонациональным народом»: русским не дают лица, мусульманам предлагают чужое лицо взамен своего. Ни там, ни там нет укоренённости. Всем предлагают симулякр. Нынешняя конструкция содержания не несёт. Она требует лояльности к бессодержательным формам. Это не кризис идеологии, это отказ от самой попытки её сформулировать. А природа не терпит пустоты: в вакуум заходят арабские учебники, гранты иноагентов и песни полувековой давности, которые трогают людей больше, чем все официальные доктрины вместе взятые. У России есть собственная идея. Она старше советского проекта на тысячу лет, она пережила монголов, Смуту, Петра и большевиков, и она по-прежнему ощущается в том, как люди относятся друг к другу в момент настоящей беды, в том, почему «умереть за своих» до сих пор не звучит здесь абсурдом. Имя этой идее православная этика. Но называние — это не просто политическое решение. Это акт вспоминания. Не изобретение новой идеологии, не очередная доктрина из кабинета, а возвращение к себе — к тому, чем этот народ был до того, как его начали переделывать в советского человека, в homo economicus, в гражданина многонационального государства без лица. В православной традиции есть слово для этого движения: преображение, то есть явление подлинного облика сквозь наросшее чужое. Народ, который вспомнит, кто он есть, не нуждается в казённых организациях. Пока государство стыдится произнести это имя вслух, предпочитая туманные «скрепы» и казённые аббревиатуры, никакой «пионерии» не возникнет. Возникнет только её тень, очередная форма без содержания. ⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

«И Ленин такой молодой»: почему ностальгия побеждает, а возродить ничего не выходит На Петербургском международном юридическом форуме глава Следственного комитета Александр Бастрыкин спел две строки из советского хита «И вновь продолжается бой». Сидевшие в зале юристы и чиновники разразились аплодисментами. «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди! Помните? А теперь что?» — обратился главный следователь страны к аудитории. И призвал возродить октябрят, пионерию и комсомол, пусть и под другими названиями, если старые кому-то неугодны. Оставив в стороне умиление, стоит задаться вопросом: почему вообще две строки из песни полувековой давности вызывают у взрослых серьёзных людей реакцию сильнее, чем все современные государственные инициативы по воспитанию молодёжи вместе взятые? Ответ кроется в том, что стоит за мелодией. Бастрыкин вырос в шестидесятых и семидесятых. Семидесятые — время, которое принято считать упадком советского проекта, застоем, вырождением идеологии в ритуал. Да, люди вступали в партию и комсомол в погоне за карьерой, квартирой, путёвкой. Внешне всё выглядело как форма без содержания. Но это поверхностный взгляд. Форма — пионерский галстук, комсомольский значок — была наполнена содержанием не потому, что каждый конкретный Саша Бастрыкин ежедневно сверял свою жизнь со скрижалями марксизма-ленинизма. А потому, что всё общество было прошито внятной идеей. Культура в виде песен той же Пахмутовой, фильмов, книг. Образование — от октябрятской звёздочки до вузовской кафедры. Плакаты на улицах. Кодекс строителя коммунизма. Партсобрания. Это была вертикаль, в которой на вопрос «зачем?» всегда существовал готовый, непротиворечивый, миллионы раз повторенный ответ. Можно было не верить в коммунизм лично. Можно было относиться к политзанятиям как к скучной повинности. Но ты жил в мире, где у общества была цель. Эта цель была сформулирована, она висела в воздухе и задавала координаты. И когда сегодня Бастрыкин поёт две строчки про «юный Октябрь впереди», он вспоминает не учение о смене формаций. Он вспоминает ощущение: я был внутри понятно устроенного целого. У меня было место. Будущее было нарисовано — пусть утопически, но нарисовано. Что предлагает сегодняшнее государство взамен? Конституция прямо запрещает государственную идеологию. Официальная повестка вращается вокруг «традиционных ценностей», формулы, которую власть употребляет с видимым удовольствием, но так и не решается до конца наполнить. Отсылки к православию появляются лишь в виде стыдливых намёков, хотя именно православная этика — не как церковный институт, а как способ воспринимать мир, человека и общность — и есть тот фундамент, на котором Россия была выстроена и освоила пространства Евразии, не имеющие аналогов в истории. Государство признаёт государствообразующую роль русского народа, но предпочитает укрываться за концепцией «многонационального народа», где никто никому ничего конкретного не должен и не означает. Это конструкция без фундамента: ценности без источника, воспитание без антропологии, патриотизм без образа будущего. Парадокс в том, что эта этика никуда не делась. Она не нуждается в государственном признании, чтобы воспроизводиться: она прошита в людях глубже, чем любая идеологическая надстройка, глубже, чем конституционные запреты и бюрократические аббревиатуры. Православная этика формировала русского человека тысячу лет: его отношение к смерти, к общности, к власти, к страданию — задолго до того, как появились советские плакаты и марксистские кафедры. Именно она позволила обжить пространства Евразии, которые не давались ни одной другой цивилизации: не потому что русские были сильнее или умнее, а потому что у них был другой счёт с миром — не рыночный и не завоевательный, а жертвенный. Даже советский проект, последовательно вытравливавший религиозное содержание, воспроизводил её структуру помимо своей воли. Продолжение

Цена доверия Сегодня 22 июня. Восемьдесят пять лет назад на рассвете германские войска перешли советскую границу. Договор, скреплённый подписями, лежал на столе и не значил ничего. С экранов любят говорить: нас обманули. Это правда. Да не вся. История же не остановилась на том рассвете. Женева. Хельсинки. Будапештский меморандум. Обещания о нераспространении НАТО. Минск. Каждый раз находились слова, стол, рукопожатие. Каждый раз бумага оказывалась ширмой. Ангела Меркель, человек не склонный к случайным признаниям, прямо заявила: Минские соглашения принесли не мир, а лишь передышку для перевооружения. В августе прошлого года в Анкоридже встретились Путин и Трамп. Красные дорожки, дружеские улыбки и рукопожатия, десять из десяти по шкале взаимопонимания. Судя по всему последовавшему, встреча была ритуалом. Не более. И каждый раз мы верили. Объяснение этого кроется в нашей культуре. В русской традиции слово обязывает: не бумага, не печать, а именно слово, произнесённое перед людьми. Купеческое рукопожатие держалось крепче любого нотариуса, потому что нарушить его значило стать другим человеком, меньшим. Мы судим по себе и поэтому раз за разом надеемся: а вдруг на этот раз по-настоящему. Противник давно заметил эту нашу уязвимость и научился ей пользоваться. Но дело не только в культуре. Дело в том, что нам очень нужно верить: нас считают равными. Что за столом переговоров сидит человек, который видит напротив себя тоже человека. Гитлер этой иллюзии не поддерживал. В его картине мира славяне были не народом, а расходным материалом. Договор с недочеловеком не налагает обязательств. Его нарушение не задевает честь. Именно это, а не военный просчёт и не дипломатический провал, сделало возможным 22 июня. Принципиальный, идеологически обоснованный отказ видеть в другом человека. После войны эту идеологию осудили на весь мир. Но сама идея оказалась живучее приговора. В апреле этого года глава Palantir Алекс Карп опубликовал манифест. Palantir — крупнейший подрядчик Пентагона и ЦРУ, и разработанный компанией искусственный интеллект уже вшит в планирование ударов по российской территории. В манифесте прямо сказано: культуры бывают созидательными и вредоносными. Ядерное сдерживание устарело. Мягкая сила исчерпала себя. Вопрос сегодня уже не в том, появится ли боевой ИИ, а в том, кто создаст его первым. Это сформулированная операционная доктрина компании, которая уже воюет против нас. Когда культура, для которой договор является инструментом, встречается с культурой, для которой слово есть обязательство, происходит то, что происходит. Один приходит договариваться. Другой приходит за тем, что можно взять, пока первый ведет переговоры. Как на это реагировать? Превращать это в вечный плач об обмане значит предавать погибших. Они отдали жизни не для того, чтобы мы восемьдесят пять лет спустя культивировали обиду. Они отдали жизни, чтобы мы стали умнее, тверже и холоднее. Международный договор не клятва и не дружба. Это временная фиксация баланса сил, записанная на бумаге. Он держится ровно до тех пор, пока его соблюдение выгоднее нарушения. Единственная гарантия, которая не подведёт, та, что выстроена собственными руками. Нас обманывали. Обманывают сейчас. Обманут снова или попытаются. Достойный ответ на это не крик об уязвлённом достоинстве. Достойный ответ — состояние, при котором чужое мнение о нашей человечности перестаёт влиять на нашу безопасность. Когда сила достаточна, чтобы не нуждаться в чужом признании. Не верить. Не обижаться. Не зависеть. Каждому делать максимум на своём месте. ⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

День свободы России от самой себя Не каждый праздник можно почувствовать, некоторые просто стоят в календаре. 12 июня из таких — день, который замечаешь в основном потому, что не надо идти на работу. Сегодня День России. Официально — это годовщина Декларации о государственном суверенитете 1990 года. Но само событие было странным: Россия провозгласила независимость, оставаясь частью СССР. РСФСР была не окраиной, а центром, имперским ядром, вокруг которого всё держалось. И вот это ядро объявляет суверенитет над собой. Голова, которая решает, что она отдельно, а тело — отдельно. Никакой борьбы, никакого врага — просто проголосовали и назвали это свободой. Несколько лет праздник не мог найти себе имя. Сначала был День независимости по аналогии с 4 июля в США. Потом — длинное юридическое название из восьми слов. Наконец, просто и коротко: «День России». Но яснее смысл праздника от этого не стал. Праздники с большой буквы рождаются из общего переживания, из боли или радости, пережитой всей общностью. 12 июня 1990 года большинство людей просто жили свою жизнь. Проголосовали депутаты Съезда, а для самих жителей РСФСР не изменилось ровным счетом ничего. Свобода пришла, а вместе с ней возник и вопрос, который оказался неподъёмным: кто мы теперь? Государственную идеологию запретили в Конституции, что наверное было логично для страны, которая только что освободилась от одной обязательной идеи. Но без идеи долго не живут — и вот уже тридцать лет Россия мечется в поисках национальной объединительной мысли. Её пытаются конструировать в кабинетах, облекать в сложные формулировки, спускать сверху. Но в сердцах народа она не отзывается, потому что идея придуманная это не то же самое, что идея рождённая. Возможно, ответ придёт через то, через что обычно и приходят настоящие ответы — через кровь, боль и трагедию. Через опыт, который не забудешь и не перепишешь. Многие чувствуют, что этот момент уже наступил, просто слов для него ещё не нашлось. Тогда и праздник обретёт содержание. Не придуманное и внедренное социальными архитекторами, а прожитое народом. Пока же 12 июня — это день вопроса без ответа. Страна свободна. И всё ещё не знает от кого и для чего. ⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Пропаганда уныния Откройте любой крупный Telegram-канал военной или политической тематики и пролистайте ленту за сутки. С высокой вероятностью вы увидите одну картину: несколько постов про обломки дрона в российском регионе, скриншоты с дымом или пожаром, гневные комментарии и призывы «потребовать ответа». Где-то в конце, мельком, сообщение об успехах на фронте. И это не случайность. Человеческий мозг устроен асимметрично: плохая новость «весит» в разы тяжелее хорошей. Психологи называют это «негативным смещением». Эволюционная логика проста: пропустить тигра было смертельно, пропустить ягоду лишь неприятно. Авторы каналов давно освоили эту особенность как инструмент роста. Тревожный пост про дроновый удар набирает кратно больше репостов, чем сообщение о взятии укрепрайона. Результат предсказуем: читатель постоянно возбуждён. Тревога чередуется с гневом, гнев с кратким облегчением, и мозг требует продолжения, новой дозы дофамина. Канал получает просмотры, а рекламодатель в свою очередь получает эмоционально заряженную аудиторию. Характерный пример — освещение украинских ударов по территории России. Каждое попадание сопровождается десятками постов с видео и требованиями «принять меры». Между тем даже Пентагон указывал: военный эффект таких ударов ничтожен. Их цель — создать картинку. И картинка создаётся, только не у противника, а в головах российских читателей, которые часами смотрят на падающие обломки и приходят к выводу, что ситуация катастрофична. Информационный противник достигает цели руками самих российских авторов, в погоне за охватами тиражирующих этот контент. Реальные оперативные новости при этом тонут. Продвижение армии, нейтрализация позиций — всё подаётся вскользь, без эмоциональной упаковки, делающей пост вирусным. Это осознанный выбор. Хорошая новость не держит в напряжении, не генерирует комментариев с восклицательными знаками. Формируется устойчивая асимметрия: угрозы огромны и повсеместны, достижения малозначительны и сомнительны. А далее в игру вступают структуры информационного противодействия. Человек, которого часами держали в тревоге и гневе, теряет критическое мышление. Он готов верить вбросам, подтверждающим худшие опасения, и распространять непроверенную информацию, резонирующую с его состоянием. Фоновый шум тревожных новостей — это артподготовка. Когда аудитория деморализована, в неё вбрасывается целевое сообщение: о «предательстве элит», «скором поражении», «необходимости протестов». Критический фильтр уставшего мозга сломан, фейк заходит как истина. Мой призыв к информационной гигиене — это не призыв закрыть глаза. Осведомлённость и паника суть разные состояния. Первое позволяет принимать решения, второе парализует и делает человека управляемым. Разница не в том, что вы читаете, а в том, как вы это делаете: с холодной головой или с колотящимся сердцем. Тот, кто спокойно изучил сводку и сделал выводы, информирован. Тот, кто прочитал двадцать постов про один дрон и не может уснуть, уже не читатель, а мишень. Как же выйти из воронки? Просто «перестать читать» не сработает: потребность контролировать ситуацию остаётся, и человек находит другой канал с тем же содержимым. Надо найти иной тип источника: кто объясняет, а не нагнетает, кто разбирает событие в контексте, а не эксплуатирует его эмоциональный потенциал. Сократить число источников в пользу таких, сделать паузу перед тем, как поделиться тревожным постом — это и есть гигиена. И помните: в православной традиции уныние не случайно считается одним из тяжелейших грехов, ведь отчаяние парализует волю. Зрадо-переможные качели существуют ровно до тех пор, пока на них кто-то раскачивается. Без вашего страха картинка противника — просто пиксели. ⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Начало Автор сам приводит пример Петра I, видимо не до конца осознавая, что он работает против его же схемы. Пётр начал реформы после поражения под Нарвой, но ключевое слово здесь «после», а не «благодаря». Пётр не ждал, пока враг дойдёт до столицы и страна погрузится в тотальный разгром, который, согласно «циклу Краснова», якобы необходим для запуска реформ. Нарва была не итогом войны, а её первым эпизодом. Пётр использовал этот пинок не для философского принятия поражения как исторической закономерности, а для немедленной мобилизации. Он сломал местничество, ввёл Табель о рангах, перестроил армию и через девять лет победил под Полтавой. Это алгоритм прямо противоположный тому, что следует из концепции Краснова: не сидеть в ожидании «полезного» полного разгрома, а реагировать мгновенно на первую же неудачу. Статья Краснова не про историю. Она про сегодняшний день. Тезис «поражение полезно» — это не научная гипотеза, а политический нарратив, обслуживающий конкретный запрос. Запрос той части элит, которая публично выступает за переговоры любой ценой. Той части общества, которая устала от войны и ищет моральное разрешение не воевать. В информационной войне это называется прогрев. Сначала аудитории рассказывают, что поражений бояться не надо, так уже бывало, история всё исправит. А когда идея укореняется, на стол кладут готовое решение — мир на любых условиях. Статья Краснова и есть первый этап этого прогрева. Им нужна история, которая скажет: проигрыш — это нормально. Именно такую историю они и заказали. Именно такую историю Краснов и написал. Автор статьи в МК не призывает к капитуляции прямо. Он делает кое-что похуже — убеждает читателя, что в капитуляции нет ничего страшного. Что это просто очередной виток цикла. Что так уже бывало. И когда это убеждение укоренится, тем, кто захочет сопротивляться, не на что будет опереться. Даже собственная история окажется против них. ⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Рецепт капитуляции под видом урока истории «МК» опубликовал колонку Дмитрия Краснова «Поразительные поражения». Материал подан как исторический анализ: автор доказывает, что крупные геополитические проигрыши были для России порой полезнее, чем блистательные победы. Схема проста: поражение заставляет государство урезать аппетиты элит, дать свободу народу и через реформы выйти на новый виток могущества. Написано гладко. Исторический материал подобран так, что спорить с фактами трудно. Но проблема в том, что вывод, к которому подводит читателя этот текст, не исторический, а сугубо политический. И публикуется он не в научном альманахе, а в общественно-политическом издании в 2026 году, когда страна ведёт тяжёлую войну. В этом контексте любой разговор о «пользе поражений» перестаёт быть академической рефлексией и становится инструментом деморализации. Краснов выстраивает изящную логическую конструкцию: монгольское иго заставило князей умерить усобицы, Столбовский мир лишил выхода к Балтике и через сто лет Пётр взял реванш, Крымская война уничтожила флот, а в ответ Россия отменила крепостное право. Вывод читателю предлагается готовый: поражение — двигатель обновления. В этой цепочке сознательно перепутаны причина и следствие. Отмена крепостного права готовилась задолго до Крымской войны. Проекты лежали в столах, комиссии заседали, необходимость реформирования системы была очевидна ещё при Александре I. Но помещики блокировали её десятилетиями с таким упорством, что ни один царь не мог продавить её в мирное время. Поражение не породило реформу — оно лишь сломило сопротивление тех, кто её хоронил. И даже продавленная через национальный шок, реформа вышла кривой: крестьяне получили свободу с выкупными платежами, которые часть из них выплачивала до 1907 года, без земли и без средств. Это не «освобождение», а смена формы закрепощения. Представлять такой результат как закономерный «цикл оздоровления», запускаемый поражением, значит выдавать агонию за терапию. Автор упоминает «целые губернии по Брестскому миру», но лишь в ряду других потерь: Севастополя и Порт-Артура. Этого упоминания достаточно для приличия, но для честного анализа недостаточно. Аргументы в пользу того мира звучат до боли знакомо, чуть ли не дословно совпадая с сегодняшней риторикой сторонников перемирия любой ценой: армия разложена, народ устал, нужна передышка. Но есть один аспект, который частенько упускают: ставка делалась не только на внутреннюю передышку. Расчёт строился на том, что мир это лишь короткая тактическая пауза, которую очень скоро отменит сама история. Большевики были убеждены: вот-вот грянет мировая революция, германский пролетариат сметёт своё правительство, и все границы, контрибуции и аннексии, записанные в «похабном мире», исчезнут сами собой. Революция в Германии действительно произошла, но её подавили. Мирового пожара не случилось. И Россия осталась у разбитого корыта: с отторгнутыми территориями, без армии, с Гражданской войной и интервенцией. Это оказался фатальный двойной просчёт. Просчёт внутренний — надежда на то, что смертельная усталость общества сама собой превратится в энергию возрождения. И просчёт внешний — вера в то, что враг или история будут действовать по нашему сценарию. Почему Краснов не разбирает Брест подробно? Потому что этот пример ломает всю его стройную теорию. Здесь поражение не запустило никакого «цикла обновления». Оно запустило распад. Принципиальный изъян статьи в том, что «цикл Краснова» работает даже не на всём русском историческом материале, а лишь на тщательно отобранных примерах. Смутное время автор включает в свою схему, но реформы при Михаиле Романове были реакцией не на поражение в войне, а на угрозу полного исчезновения государства. А Смоленск, потерянный в той смуте, Россия возвращала десятилетиями. Брестский мир упомянут, но не разобран — именно потому, что там обновления не случилось. Цикл, который работает только на избранных примерах — это подгонка фактов под тезис. Продолжение

Начало Рим не рухнул в одночасье. Он выдохся — тихо, через миллионы решений, в каждом из которых личный комфорт перевешивал продолжение рода. А ответ на это угасание дали не философы и не императорские эдикты. Его дали те, кто подбирал выброшенных младенцев с римских улиц, потому что знал наверняка: каждая жизнь есть образ Бога, а не функция от дохода или желания. Христианство не повысило рождаемость и не спасло Империю. Оно сделало больше: оно пережило её. Когда всё рухнуло, именно эти люди — с их странной, нерациональной убеждённостью, что жизнь ценна не полезностью, а самим фактом своего существования, — оказались носителями будущего. Они подбирали детей не потому, что государство ввело пособие, и не для того, чтобы вырастить работников. Они делали это потому, что не могли не сделать: таков был ответ на вопрос «зачем», который они не выдумали, а услышали. Сегодня мы стоим ровно в той же точке. Вопрос «хочу ли я» вытеснил вопрос «зачем я». Свобода понимается как отсутствие обязательств — однако обязательств платить по счетам никто не отменял. Плодами цивилизации — миром, медициной, гуманизмом, самим правом выбирать — мы пользуемся. А цену платить отказываемся. Мы хотим пенсию, которую заработают наши внуки, но не хотим этих внуков растить. И мы стали первыми людьми в истории, которые умудрились превратить нежность в инструмент самоуничтожения: если любовь некуда девать, кроме как на собачку или котика, значит, исчез её настоящий адресат — тот, кто примет и передаст дальше. Само право спрашивать «хочу ли я» — продукт христианской цивилизации. Достоинство личности, забота о слабом, представление о том, что жизнь вообще имеет ценность, а не цену, всё это выросло из Евангелия. Но гуманизм, оторванный от своего источника, приходит к единственно возможному финалу: ценность жизни становится условной, а сама жизнь опциональной. Цивилизация, которая утратила вопрос «зачем продолжаться», перестаёт продолжаться. Не через катастрофу, а через бесшумную капитуляцию. Через миллионы по-своему понятных решений, каждое из которых — крошечный акт отречения от будущего. Развилка перед нами та же, что была у Рима. Первый путь нам хорошо знаком. Субсидии, пособия, робкие призывы повышать рождаемость при одновременном вытравливании любого высшего смысла из публичного пространства. Это сродни лекарствам, которые не лечат, а продлевают агонию. Мы платим себе за то, чего не хотим, и удивляемся, что результата нет. Второй путь — не про деньги и не про политику. Он про возвращение вертикали. Про восстановление того порядка, в котором человек — не мера всех вещей, а звено в цепи, уходящей выше него. Для России этим вертикальным измерением всегда было православие; для других народов — их собственная живая традиция. Смысл не выписывается по рецепту и не утверждается парламентским актом. Он либо есть — в семьях, которые передают не только гены, но и историю, в общинах, которые помнят, откуда они, в культуре, которая не стыдится своих корней, — либо его нет. Именно так христианство когда-то пережило Рим. Не сверху. Снизу. Через людей, которые просто продолжали жить: с надеждой рожать детей, подбирать брошенных и хоронить умерших, когда империя вокруг них исчерпала себя до дна. Цезарь, глядя на римлян с собачками, спросил: «Разве женщины у них не рожают?» Сегодня этот вопрос звучит иначе: «Разве мы больше не хотим жить дальше?» Собачка не конкурент ребёнку — она симптом. Симптом того, что нежность утратила адрес. Того, что вертикаль рухнула и человек остался один — сам с собой, со своей свободой и своим комфортом, которые в тишине оказались неотличимы от пустоты. «Нет ничего нового под солнцем». История уже предлагала эту развилку Риму. Он выбрал пособия и государственный культ. Мы знаем, чем всё кончилось — во всяком случае, для тех, кто так и не сумел ответить на вопрос «зачем». Сегодня выбор делаем мы. Каждый день. Каждым решением, которое кажется только нашим. Вопрос лишь в том, на чьей стороне мы окажемся. ⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Ничто не ново под луной Удивительно, как поворачивается жизнь. Мы привыкли считать свои переживания и опыт уникальными, но стоит копнуть в глубину веков и открыть античных авторов, как обнаруживается: многое из того, что кажется нам приметой сегодняшнего дня, уже когда-то было. Вот Плутарх пишет: «Цезарь однажды увидел на улицах Рима состоятельных иностранцев — они прогуливались, прижимая к груди щенков и обезьянок, лаская их и разговаривая с ними, как с детьми. Он не сдержался и спросил вслух: а разве женщины в их краях не рожают детей? Он упрекал тех, кто расточает на животных ту способность к любви и нежности, которую природа вложила в нас для наших ближних». Не правда ли — готовая статья про демографический кризис, только написанная две тысячи лет назад? Рим эпохи поздней республики переживал острейший кризис семьи. Среди состоятельных граждан распространилась сознательная бездетность. Разводы стали обыденностью, как и практика выбрасывать нежеланных новорождённых на улицу — не таясь, при свете дня. Август попытался развернуть этот процесс законами: штрафовал холостяков, ограничивал бездетных в праве наследования, вводил привилегии для отцов троих детей. По большому счёту это была первая в истории Запада государственная программа стимулирования рождаемости. И она не сработала. Почему не сработала — вопрос не академический. Сегодня большинство государств мира, включая наше Отечество, столкнулись с той же проблемой. Принято думать, что люди не заводят детей потому, что это дорого, а государство недостаточно помогает. Скандинавские страны и Южная Корея наглядно опровергают этот аргумент: щедрейшие пособия, превосходные ясли, многомесячные декретные отпуска — и суммарный коэффициент рождаемости, неуклонно ползущий вниз. В Южной Корее он опустился ниже единицы. Деньги не работают. И не должны — потому что проблема не в деньгах. Глубинная причина в том, что из жизни исчез вопрос «зачем». В традиционных обществах семья была вписана в космический порядок. Бог заповедал плодиться и размножаться. Брак был таинством, а дети — «наследием от Господа», даром и обязанностью перед чем-то несравнимо большим, чем личное удобство. Человек рожал детей не потому, что взвесил доходы и расходы, а потому что иначе было нельзя — в том глубоком смысле, в каком невозможно отказаться от своего места в мироздании. Когда этот фундамент убрали, а именно это секуляризация последовательно и методично проделывала на протяжении двух последних столетий, — семье стало не на что опереться. Рациональный человек смотрит на неё и видит одни издержки. «Гуманизм» Просвещения совершил незаметную, но роковую подмену. Он не просто забыл Бога — он методично вытеснил Его, чтобы занять освободившийся трон. Когда высшей инстанцией становится не Божественный закон, а человеческая воля, безусловная ценность жизни держится на общественном договоре — а договоры, как известно, пересматриваются. Ребёнок начинает восприниматься как помеха комфорту — то, от чего отказываются или что «планируют» в удобное, выверенное до месяца время. Цивилизация, приучающая себя говорить «нет» ещё не рождённым, неизбежно тренирует в себе способность к отказу как таковому. Если жизнь не дар, она либо обуза, либо товар. Третьего не дано. И то, что сегодня происходит с детьми в самых «развитых» и «свободных» обществах мира её закономерный итог. Итог мира, в котором страх перед Высшим окончательно упразднён. Вернёмся в Рим. К I веку до н.э. образованный класс утратил живую веру в своих богов — и семья лишилась высшей опоры, той самой, что делала её чем-то большим, чем бытовой договор. А за образованным классом, как всегда, потянулись остальные. Боги стали государственным ритуалом, полезным для черни, но необязательным для мыслящего человека. Эпикур сформулировал дух эпохи в двух словах: «живи незаметно» — для себя, уклоняйся от обязательств, береги покой. Август попытался заполнить вакуум законами и культом, но духовную проблему административными мерами не решить. Продолжение

Прочувственное воззвание с экрана телефона Вчера на Каннском кинофестивале режиссёр Андрей Звягинцев, получив гран-при, зачитал с экрана смартфона проникновенное обращение к Владимиру Путину с просьбой остановить войну. Только он, мол, и может. Миллионы людей по обе стороны линии боевого соприкосновения якобы этого ждут. Оставим в стороне выразительную деталь: речь длиной в двадцать пять секунд была именно зачитана, слово в слово, не отрывая взгляда от экрана. То ли заслуженный мастер не в силах удержать в памяти столь краткий текст, то ли текст был согласован заранее и отступить от него было никак нельзя. Оба варианта по-своему красноречивы. Но дело не только в этом. Давайте зададимся простым вопросом: кому адресовано это воззвание? Путин его не услышит. Российский зритель его не увидит, за некоторым исключением. Реальная аудитория сидела в зале в Каннах, и именно она аплодировала. Высказывание было обращено не к тому, кому адресовано. Двадцать пять секунд с телефона на церемонии вручения награды это не Поступок, а ритуал. Галочка. Звягинцев известен тем, что снимает исключительно хтонические фильмы о России. Судя по его кинематографу, в остальных частях света сплошной рай. Фирменный синий фильтр, давно ставший визитной карточкой «честного взгляда на Россию», исправно превращает экранную страну в безнадёжно мрачное место. Приём нехитрый, но работающий там, где надо. Болезнь нашей творческой интеллигенции давняя и, судя по всему, неизлечимая. Чем острее ненависть к собственной стране, тем громче аплодисменты на западных фестивалях. Похлопывание по плечу западным господином по-прежнему ценится выше, чем любовь собственного зрителя. Именно к нему и было на самом деле это воззвание, чтобы продемонстрировать, что "я ваш, буржуинский, за всё хорошее против всего плохого", ну и, конечно, деньги Франции, Литвы и Германии, финансировавших производство последнего фильма, надо отработать. Так что послание Звягинцева, в общем, достигло своей настоящей цели. Просто не той, которая была объявлена с экрана телефона. ⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Эдуард Бояков: русский художник — человек служения Почему Россия сегодня провинция в мировой культуре и можно ли это изменить? Кто должен создать новый русский стиль — и почему одни и те же люди с фигой в кармане продолжают получать бюджеты? Говорим с Эдуардом Бояковым — режиссёром, продюсером, автором спектакля «Лавр» о культурном суверенитете, иноагентах, Донецке и о том, кто такой русский художник сегодня. YouTube ВКонтакте RuTube Дзен 00:00 Интро 1:32 Спектакль «Лавр» на новой сцене — что изменилось 3:05 О совмещении художником разных практик 05:25 Есть ли новый язык русской культуры 07:14 Почему Россия сегодня провинция в мировой культуре 10:05 100 лет назад Россия была на первых ролях в любом виде искусства 13:54 Почему русские умеют брать чужое и делать своим 16:34 Без культурного суверенитета не будет ни политического, ни экономического 17:20 Почему нельзя больше следовать западной культурной парадигме 21:31 Должен ли художник быть голодным, чтобы творить 25:04 Можно ли измерить духовность показателями 27:56 Как государство должно работать с художником 29:15 Последний раз законченный цельный стиль был при Сталине 31:15 Каким должен быть Большой Русский стиль сегодня 33:00 Кто создаст институты репутации в России 37:05 Об иноагентах 39:05 Кого предали иноагенты 40:35 Уехавшие и те кто остался и молчит на определенные темы — в чём разница 41:41 О первом приезде в Донецк 44:29 Почему те кто против войны продолжают получать госбюджеты 45:55 Стоит ли совмещать творчество и политику 47:30 Три главных проекта в жизни 49:19 Проекты, за которые стыдно 51:25 Можно ли отделять личность художника от его работ 54:30 О семье и силе исповеди 57:18 Кто такой русский художник сейчас и завтра 58:29 Блиц #гостиМатерика ⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Великая Светлая Победа В России нет семьи, которую не затронула та война. Мой дед дошёл до Берлина, был несколько раз ранен. О войне почти не говорил, как и многие другие ветераны Великой Отечественной. В детстве мне казалось, что он просто не хочет вспоминать о тех страшных годах, но сейчас я понимаю, что по-другому и быть не могло. Некоторые вещи, если их проговорить вслух, становятся меньше, чем они есть. День Великой Победы в этом году вновь пришёлся на пасхальные дни, и я предлагаю попробовать осмыслить события 81-летней давности именно через эту оптику. В 1945 году православная Пасха отмечалась шестого мая, за три дня до того, как смолкли пушки. Когда смотришь на ту войну через пасхальный сюжет «смертию смерть попрал», что-то встаёт на место, чего не объясняет ни один учебник. Своя Гефсимания: отступление сорок первого, когда, казалось, всё кончено. Своя Голгофа: Сталинград, блокада, лагеря на оккупированных территориях, сожжённые деревни. И своё Воскресение: май сорок пятого. Звучит как красивая метафора, но если задуматься по существу, так оно и было. Над Европой тогда поднялось нечто, что трудно назвать иначе, чем абсолютным злом в буквальном смысле слова. Не просто жестокая власть, не просто агрессивное государство, а выстроенная, методичная, индустриальная система уничтожения людей по признаку крови. Освенцим, Треблинка, Бухенвальд и другие были буквальным адом, воздвигнутым руками людей на земле. Адом как административным проектом. И этот ад был взят штурмом. Советский солдат вошёл в него и вывел из него живых, заплатив за это миллионами жизней. Жертва ради других, смерть ради жизни. Сошествие в самую тьму ради того, чтобы вывести из неё людей. Народ, лёгший в землю, чтобы другие народы могли жить, любить и творить. Истинно смертию смерть попрал. Та людоедская идея не сгорела в мае 1945-го. Она пересидела в укрытии, дождалась удобного часа и поднялась снова — с той же логикой, что одни люди важнее других, с той же готовностью убивать тех, кого назначили недочеловеками. И снова именно нам, потомкам тех победителей, выпало стоять на пути этого зла. Победа — это только начало пути. После неё нашим дедам предстояла огромная работа — отстроить страну из пепла — и они справились. Теперь наша очередь. Нам предстоит одержать свою Победу в той войне, что идёт сейчас. Не только на поле боя — духовная победа не менее важна! Потому что если мы выстоим в войне с внешним врагом, но сломаемся внутри, измельчаем, забудем, за что воевали, то жертвы окажутся напрасными. Какой будет наша Победа — настолько же подлинной, как та, которую мы празднуем сегодня, или нет — каждому из нас предстоит ответить на этот вопрос: тем, как он живёт и что делает сегодня для этой новой победы. Ибо нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя. (Ин 15:13) ⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Начало Именно здесь официальная версия Захаровой даёт трещину. Она утверждает, что сотрудники действовали строго по российскому законодательству и Венским конвенциям, и одновременно три года не сообщали ведомству о том, что их детям присваивают гражданство враждебного государства. Одно из двух здесь ложь. Либо сотрудники не были так образцово законопослушны, либо МИД получал сигналы и предпочитал их не замечать. Есть, конечно, и третий, бюрократический вариант: шифровки писались, но ложились под сукно на среднем уровне из-за страха принимать решение в нестандартной ситуации. В любом случае картина невинных жертв американского произвола не складывается. Но и это не весь абсурд ситуации. Дональд Трамп пришёл к власти с центральным предвыборным обещанием ограничить право почвы для детей нелегальных мигрантов, что дошло до Верховного суда и стало главной иммиграционной битвой его президентства. И одновременно подконтрольный ему Госдеп расширяет то самое право почвы на детей сотрудников российских миссий. Захарова списывает это на глубинное государство, действующее за спиной Трампа. Но какое бы объяснение ни было верным, оба варианта говорят об одном: американская исполнительная власть не является монолитом, и правая рука в ней зачастую не знает, что делает левая. Тогда возникает вопрос: почему сор всё-таки вынесли из избы именно сейчас? Нынешняя активизация Госдепартамента происходит именно тогда, когда на основе «духа Анкориджа» предпринимаются попытки устранения таких «раздражителей». Скандал, поднятый в момент наметившегося диалога, не только обвинение, но и козырь: проблема обозначена публично, и теперь её снятие можно предъявить как жест доброй воли на переговорах. Заявление работает и на внутреннюю аудиторию, что легко не заметить за внешнеполитической риторикой. Москва будет требовать от Вашингтона подтверждения в каждом конкретном случае, что новорождённый не находится под американской юрисдикцией. Это позволяет провести ревизию задним числом: выяснить, у скольких детей сотрудников за последние три года есть американские свидетельства о рождении. Те, кто получил такой документ и не доложил, ставятся перед выбором: признаться и попасть под кадровые меры или пытаться скрыть, что станет отягчающим обстоятельством. Индивидуальная проверка каждого случая запускает внутреннюю зачистку, скрытую под формулировками внешнеполитического заявления. В итоге история, поданная как скандал об американском произволе, оказывается историей о глубокой и давней эрозии российского дипломатического корпуса в США. Десять лет высылок и изъятий собственности создали среду, в которой люди закономерно начинали думать о собственном будущем иначе, чем предписывала должностная инструкция. Американская сторона нашла способ этим воспользоваться, особенно там, где консульский иммунитет давал для этого формальные основания. Часть сотрудников, судя по всему, этому не сопротивлялась. А МИД предпочитал не знать до тех пор, пока молчать не стало политически невыгодно. ⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Три года молчания Сегодня официальный представитель МИД России Мария Захарова опубликовала в «Ведомостях» статью о том, что Госдепартамент США с 2023 года принудительно присваивает американское гражданство детям российских дипломатов, рождённым на территории Соединённых Штатов. Москва возмущена, называет это давлением и инструментом шантажа. Всё это звучало бы убедительно, если бы не одно но: почему об этом заговорили только сейчас? Захарова сама называет дату начала практики: 2023 год. Между этим моментом и сегодняшним заявлением прошло три года. Для дипломатии это вечность. Ноты протеста пишутся в течение суток, послов вызывают на следующий день, публичные заявления следуют немедленно, если инцидент воспринимается как враждебный акт. Три года тишины означают одно из двух: либо МИД знал и молчал осознанно, либо, что ещё хуже, не знал. Прежде чем попытаться разобраться в ситуации, надо признать, что количество реальных случаев предоставления американского гражданства детям сотрудников российских дипведомств неизвестно. Если речь идёт о единицах, молчание МИД объясняется банальным нежеланием раздувать мелкий инцидент. Если случаев десятки, это уже системная проблема, и тогда три года тишины требуют куда более серьёзного объяснения. Захарова не называет цифр, и это само по себе говорит о многом. Важен и юридический нюанс, который в заявлении МИД намеренно размыт. В стратегическом руководстве Службы гражданства и иммиграции США чётко говорится, что дети иностранных дипломатов не получают американского гражданства по «праву почвы», так как обладают дипломатическим иммунитетом и не подчиняются в полной мере юрисдикции страны пребывания. Однако Захарова говорит именно о сотрудниках консульств, а не о полноценных дипломатах. Венская конвенция о консульских сношениях 1963 года предоставляет консульскому персоналу существенно более ограниченный иммунитет, чем дипломатическому. Консульские сотрудники находятся в серой зоне, где американская сторона может формально аргументировать применение права почвы. Это не делает практику законной, но делает её юридически куда менее однозначной, чем подаёт Захарова. И даже с этой оговоркой гражданство не присваивается автоматически: для его оформления существует процедура, в которой есть место для того, чтобы не возразить, не заявить об иммунитете, просто не заметить. Предлагаю посмотреть на хронологию развития российско-американских отношений чуть шире, чем предлагает Захарова. Давление на российский дипломатический корпус в США началось задолго до СВО. В декабре 2016 года администрация Обамы обязала 35 российских дипломатов покинуть Америку и закрыла доступ к двум объектам дипломатической собственности в штатах Нью-Йорк и Мэриленд. В 2018 году закрыли консульство в Сиэтле и выслали 60 российских дипломатов, включая 12 сотрудников постпредства при ООН. В 2021-м Вашингтон выслал ещё десять российских дипломатов, заявив о причастности части из них к разведывательным службам. После февраля 2022 года больше двух десятков стран выслали сотни российских государственных служащих из посольств и консульств по всему миру. К 2023 году люди, остававшиеся работать в российских миссиях в США, делали это в атмосфере, принципиально отличавшейся от той, в которой работали их предшественники. После начала СВО активность западных спецслужб по давлению и попыткам вербовки российских дипломатов существенно усилилась. В такой обстановке американское гражданство для ребёнка перестаёт восприниматься как политический акт. Для кого-то из сотрудников оно могло выглядеть как страховой полис: ребёнок вырастет и сам решит, гражданином какого государства ему выгоднее быть. Подобный ход мыслей психологически объясним не идеологией (хотя и это нельзя полностью исключать), а элементарной родительской предусмотрительностью в условиях многолетней неопределённости. Продолжение