Поток

Куршская коса – место туристическое. Безумно красивая природа, песок цвета светлой яичной скорлупы на солнце и бутылочно-лазурная Балтика, запах которой ни с чем не спутаешь. Ночь в глэмпинге стоит, как месяц моих трудов для «Фонтанки», обед в ресторане – как пара недель. Копчёный угорь в магазине – всего пара дней. Этой осенью я для разнообразия поехала на Балтийскую косу. В ту часть Калининградской области ездят меньше, с 1 октября до Балтийска идёт всего одна электричка в день, и та вечером.  Балтийск украшают завораживающе красные пятиконечные звёзды, у здания администрации – памятник Ленину, который как будто взлетает, подхваченный ветром с моря (подумала мельком, как можно было утратить настолько развитое искусство скульптуры, потерять столь прочно усвоенные навыки).  Всюду серые бока кораблей и моряки, не привыкшие к туристам; те, что моложе, стеснительные. Паром на косу ходит раз в два часа, но можно не ждать и за те же двести рублей переправиться на катере. Со мной ехали трое: муж с женой лет пятидесяти пяти (у женщины стильная шерстяная лиловая шапка и перчатки в цвет) и девушка в кожаном плаще с сумкой «Karl Lagerfeld». Из инфраструктуры на косе – руины немецкого аэродрома и немецкого же форта, ещё несколько оборонных объектов, бетонка. Есть кафе, но работает оно, кажется, только в высокий сезон. Я зашла в маленький магазин, рассчитывая на сосиску в тесте, но там были только ватрушки. Играла песня «Ты моя надежда» Льва Лещенко. Ватрушка обошлась в сорок пять рублей. Я съела её на дюне над каким-то фашистским бетонным сооружением и у меня скрутило желудок, который вообще-то выносливый. Среди руин аэродрома гуляли женщины средних лет с пакетом продуктов из супермаркета «Виктория» и обсуждали, как можно сделать настойку из водки и какого-то жмыха. Я услышала: «Безотходное производство!».  Всеобщее (то есть человек пяти-семи туристов) внимание привлекли лебеди возле форта: море было спокойное, они ныряли головой и шеей под воду, плавая белыми тушками среди обломков кирпичных стен.  На Балтийской косе я впервые видела кошку, играющую с мышкой. Ухоженная серая шерсть, ловкие хищные движения – она выпрыгнула из кустов с панически пищащим пушистым комком в зубах, выпустила мышонка, посмотрела на меня с выражением «тебе что надо?» и продолжила измываться над дезориентированным грызуном. На пароме до материка со мной переправлялись женщины с тележками и вёдрами, полными шиповника и яблок. Говорят, паром много лет стоил семьдесят рублей, а из-за туристов подорожал втрое (теперь – двести десять), это никуда не годится, за шиповником ездить невыгодно. В электричке на обратном пути мужчина смотрел видео с рецептом какой-то выпечки, людей в вагоне было немного и все молчали, слушая, как именно нужно смешивать муку и яйца.

В кафе, где я нашла розетки возле столов и свежую булочку, стены цвета яичной скорлупы и мебель цвета полегчавшей после ливня тучи. Передо мной делает заказ женщина лет пятидесяти пяти в костюме (юбка, жакет). У неё яркий маникюр, золотые кольца, короткая стрижка, типаж – уставшая Валентина Ивановна. Сливочный суп с форелью, карбонара, бокал рислинга и сэндвич «Библиотека», сэндвич заверните с собой, пожалуйста. За кассой очень молодая девушка, которая даже объём порции супа (0,3? 0,5?) уточняет на кухне. Ваш заказ, Валентина Ивановна: суп с форелью, карбонара, каша… Каша? Валентина Ивановна чеканит: я не заказывала кашу. Пауза. – Я сказала «рислинг». – А… – Рислинг - это вино. Валентина Ивановна терпеливо ждёт, когда другая очень молодая девушка поможет коллеге отменить кашу. Девушка, не знающая, что такое рислинг, переживает, её бледная кожа становится ещё бледнее, а потом розовеет. Валентина Ивановна садится за столик у окна, я – за соседний. Ей забыли принести приборы. Наконец, она делает глоток рислинга и, наверное, прощает девушкам их неумение сонастроиться; она обедает не быстро, но скоро, деловито, но с удовольствием. Она устала, но не сбавляет темп, она могла бы показать раздражение, но не тратит на него время и силы; всё же сливочный суп с форелью не слишком горячий, а рислинг – достаточно прохладный, и солнце уже не резкое, бархатное, как во второй половине дня.

Парагвайские персики Летом мы собирались каждую неделю. Друзья всегда опаздывали, как-то они пришли почти ночью, шумные, с фруктами: хотя денег ни у кого быть не могло, в кухню вкатили арбуз, внесли дыню. – Припоздали, мать. Ты-то у нас всегда рано, как…

Мы расходимся, завтра – новая неделя в жарком городе, и столько больших переживаний, что, возможно, в следующее воскресенье тёплая речка и чубушник с ними не справятся.

Парагвайские персики Летом мы собирались каждую неделю. Друзья всегда опаздывали, как-то они пришли почти ночью, шумные, с фруктами: хотя денег ни у кого быть не могло, в кухню вкатили арбуз, внесли дыню. – Припоздали, мать. Ты-то у нас всегда рано, как снег на сакуру. Арбузный хруст перебивает сладкое треньканье музыки, которая нравилась кому-то из нас. Теперь я злюсь, когда уже новые друзья опаздывают в гости, но никто не остужает меня метафорами про сакуру. В каком-то романе Хемингуэя было – в те две недели герой был слишком счастлив, чтобы работать. У меня было две или три осени, два или три лета. Две или три зимы и весны в пуховиках «гусеницей», которых мы стеснялись, некрасивых шапках (как для бассейна, только вязаных). Держа руки в карманах «гусеницы», мы гуляли по рынку у трамвайной остановки, где продавали котят и щенят, и нам было их жаль. Мы молчали, считая, что продавать котят – бесчеловечно. Потом весело говорили о первой любви, которая расстроилась, как мне казалось, только из-за некрасивой шапки и пуховика-«гусеницы». Летом торец дома без окон, похожий на кусок шоколадного масла, грел рынок – от палаток пахло забродившим инжиром, черносливом, ароматной южной сыростью. От дома, от шоколадной штукатурки – мочой. Мы с Полиной выбирали фрукты. – Ты когда-нибудь ела такие персики – сплющенные? – Да. Недавно первый раз. – И как они? – Точно такие же, как нормальные персики. – А я думала, раз дорогие – не такие. Они парагвайские, кажется? – Не знаю, может быть. По вкусу не понятно, из Парагвая они или нет. – Как будто персики кладут на ленту конвейера и какой-нибудь парагваец отбивает каждый молотком, перед тем как их отправят на прилавок. – Да, наверное, так. Улица похожа на громадную печь и, возможно, над нами уже занёс молоток неизвестный парагваец, но мы об этом не знаем. У нас лето. Кожа под волосами потеет. В горячий размягчённый асфальт проваливаются каблуки, и вмятины отдаются в голове. Полина рассказывает истории из настоящих путешествий: берег Греции и необыкновенные кондитерские, улыбчивые мулаты, один из которых обещал пригласить её в гости, и море, и отдых. А совсем недавно ей пришлось орудовать на даче электропилой. Сначала она боялась пилы – как бы озверевшее железо не отгрызло ей пальцы, забрызгав бурьян кровью. Но она подумала, что пальцы и кровь могут быть, в крайнем случае, не её, а отчима, повеселела и взялась за дело. Я не была в Греции, но у меня нет отчима, который возил бы на море – у меня папа. В магазин не надо было брать паспорт. Он, ещё новый и с чистыми жесткими страничками, лежал в маминой тумбочке, а мы покупали вино, оно стоило сорок девять рублей. Субботним вечером все в городе пьют, а некоторые потом блюют на изрытый оспинами – следами каблуков – асфальт. Фонтан вяло тычется струёй в небо. Мы пришли к кому-то домой. Еще дважды ходили в горячую темно-синюю ночь за вином – его продавали круглосуточно. Второй раз я увела с собой мальчика, который мне нравился, и заставила его долго и нудно говорить со мной под цветущим кустом чубушника. Чубушник пах вкуснее дешёвого кислого вина, а мальчик – еще вкуснее чубушника, хотя он курил почти без остановки, а вкусным на самом деле был папин одеколон, которым он тайком пользовался. Проснулись поздним утром – часов в десять, было уже жарко – я нашла в холодильнике кефир, на столе – парагвайские персики, мы позавтракали на лавочке у чубушника, решив после обеда ехать на пляж. От жары вода в реке спала, и мы легли на мелководье, чтобы волны приятно катались вдоль ног и рук. Два парня на велосипедах с улюлюканьем катят по мокрому песку. – О-па, тут три лежачих полицейских! Мы смеёмся – день прошёл, вечер спустил на нас кусачих мошек. Идём ещё раз поплавать, пока вода не стала совсем тёмной и оттого чужой. Когда она темнеет, надо много смелости, чтобы вмешаться в её жизнь. Уходим с пляжа в мокрых купальниках, и легкий ветер незаметно холодит. – Настик, ты вроде советовала почитать кого-то… Кого-то из иноземцев. – М, нет, инопланетян я не читаю. – Вот коза. – Ладно, завтра понедельник, давай, пока. – Пока. Звони.

Светлогорск похож на южный берег Крыма – вода, густые волосы хвои (деревья-колли с длинными мягкими иголками и деревья с короткими непричёсанными иголками), курортные люди не знают, за что хвататься: покупать бессмысленные кружки, платки, футболки, брелки, есть плохую дорогую еду, суетливо повторять: перестань, не нервируй, хватит, мы же на отдыхе. Напряжённое стремление отдохнуть во что бы то ни стало на короткой дистанции отпуска, в редкой точке, где человек с красным паспортом может выйти к морю, преодолев тысячи километров континента, непохоже на ленивое наслаждение аборигенов. Прожив у моря пару недель, человек перестаёт лежать на солнце каждый день, в обед находит тень и спит в ней, волосы выгорают и становятся светлее кожи, мужчины перестают брить лицо, женщины – ноги. Отдохнуть можно, только перестав думать, что надо отдохнуть срочно, сейчас, пока континент не затянул обратно. Возможно, города у моря похожи, хочется даже написать пошлый каламбур: все сухопутные города безводны по-разному, все города у моря одинаковы, но это не так – никто не знает «всех этих» и «всех тех» (и Толстой не знал). Когда-то море, наверное, было безопаснее суши: на каждом лоскуте земли были войны, неизвестные законы, обычаи, валюты и летоисчисления. Главной опасностью моря была стихия – неудивительно, что его полюбили романтики. Более и менее качественный научпоп говорит про древних греков: у них был миллион слов, обозначающих море, у них было хорошее зрение, потому что они постоянно смотрели на море, они хорошо плавали и были в целом счастливы. Близость к морю кажется самым естественным состоянием человека, море приравнивается к счастью. Но ещё море – это пограничье, на южном берегу Крыма в 2010 можно было слушать турецкое радио, гиды в Калининградской области уверенно жестикулируют перед туристами: вот там – Швеция, там – Литва, а там продают немецкое бутылочное пиво и сыр из Нидерландов. Море говорит, что возможности – рядом, другие реальности – реальны. Главная черта аборигена – скруглённость души, он как галька, выточенная плавными движениями воды.

В очереди в отделение МВД – я, женщина в сарафане с цветами, мужчина с бородой, чёрной гривой и цепью на чёрных шортах (и в чёрной футболке), подвижный лысый парень, который не может долго сидеть на месте – на ступеньке – и то и дело сворачивается в странные асаны и парень, который сидит совсем не двигаясь с пакетом документов и украинским паспортом в руках. Мужчина с цепью сказал, что накануне в очереди была почти драка, и сегодня он предлагает быть адекватными. Парень, скрутившийся в асану, согласен. Мы пришли за час до начала приёма – успели постоять молча, посмотреть в телефоны, пошутить про бесконечный обед госслужащих. Когда в 14 часов женщина в форме открыла дверь в отделение – коридор с четырьмя дверями, две из которых служебные – нас было уже около пятидесяти. Передо мной оказалась девушка, которая обошла всех в очереди, повторяя: «У меня талон на подачу, я переезжаю в Финляндию». Странно, подумала я – она так уверенно говорит, хотя ей, видимо, ещё нужны какие-то документы. А если начальница отделения не пустит её в Финляндию? В третьей части «Властелина Колец» голос за кадром озвучивает мысли Фродо: как найти и подобрать нити прежней жизни? Драма была в том, что дома ничего не изменилось, и жить надо было по-старому, а от героя осталась только оболочка. Спокойный сытый Шир не знал, что что-то случилось, там не было программы по лечению ПТСР и просто тех, кто поверил бы, что их сосед всех спас и выжил, а значит не воскрес. С точки зрения хоббитов Фродо просто сделал со своей жизнью что-то в корне неправильное. С годами человек становится тяжелее и хрупче. В детстве, а потом в юности кажется, что вокруг так много важного, что ты состоишь из одежды, музыки и фильмов, из того, что думают о тебе одноклассники. Хотя если снести надстройку – ты быстро отрастишь новую музыку и фильмы, язык общения и привычки. Взрослому человеку неважно, что о нём думают и какие фильмы модно смотреть, ему кажется – я давно снизил планку и хочу немногого, но именно в нём, немногом, вязнут желания и любопытство, а кажущаяся неважность давит и душит. Нельзя подобрать нити прежней жизни, потому что её никогда не было – был человек, которому всё было важно. Фродо ушёл к эльфам, девушка из очереди – к финнам. Парень, который скручивался в асаны, вышел из кабинета номер два (туда обращаются при потере паспорта), повернулся к очереди и сказал: «Ну, всем пока, хорошего дня!». Ахах, и тебе пока, отозвались несколько голосов, и те, кто пришёл за час до начала приёма, и те, кто к началу, те, у кого были талоны на подачу и у кого не было сочли своим долгом сделать этот день хорошим – драки не случилось.

На каждые следующие выборы в школу возле СДЮШОРа «Динамо» (УИК №177), приходит всё меньше людей – из моего дома проголосовали несколько человек. Тёплый дачный сентябрь. Чем меньше избирателей, тем больше людей в синем полицейском камуфляже – они греются на солнце у входа, разговаривают со школьным охранником. Чтобы избиратели не ходили по территории школы больше необходимого, «коридор» от калитки до спортзала отгорожен полиэтиленовыми красно-белыми лентами. Прохожу через рамку, она пищит, и у меня впервые не досматривают сумку на избирательном участке. «Да идите». Размахрившийся канат привязан к баскетбольному кольцу. Кабинки для голосования – хлипкие, с тонкими короткими занавесками, хотя когда-то они были похожи на исповедальни из фильмов, только без священника. Члены УИК сидят молча и как будто хотят пообщаться, но не знают с кем, поэтому желают мне доброго утра и хорошего дня. На улице эскорт в полицейском камуфляже тоже как будто ждёт, что я останусь тут – поболтать. Тёплый день превратится в жаркий, люди в камуфляже, члены комиссии и наблюдатели будут жалеть, что они не на дачах, я тоже буду, хотя у меня нет дачи. Двое полицейских – невысокая женщина и плотный молодой мужчина – флиртуют на пустом пятачке у «Василеостровской» – сюда выходят худые торцы невысоких жёлтых домов. Другой дом, бледно-зелёный и повыше, стоит к павильону метро широким брандмауэром, похожим на срез фисташкового чизкейка. Раньше на чизкейке был большой баннер с рекламой жилого комплекса «Я романтик» на намыве (студии от 1,6 млн рублей), сейчас остались только крепления. Рекламы давно нет. Студий по 1,6 млн тоже. Мой коллега успел купить в ипотеку квартиру в «Романтике» и эмигрировать. В арке дома между вторым и третьим двором в семи минутах от метро – малиновый свет. Фитолампа? Бордель? ПВЗ Вайлдберриз, совсем новый, светится ярко. В следующем дворе – шиномонтаж, мусорные контейнеры, сирень и рябина, подростки, загиб дома с очень узкими окнами – не знаю, зачем они нужны. Где-то рядом должно быть окно, целиком занятое огуречной лозой – в комнате, наверное, совсем нет света, хозяева весь его отдают огурцам, и они действительно растут, я видела.

Эрисейра в последние годы сильно приросла населением. Результатов свежей переписи нам пока не показывали, но это и невооруженным глазом видно. У нас появилась новая социальная страта, наш экономический хребет — сёрферы. ⠀ Но есть нюанс: серферы не работают, серферы — держат местную экономику на плаву. Они — наше градообразующее предприятие замкнутого цикла. Объясню на примере сферического сёрфера Серёги: ⠀ Серёга приезжает в Эрисейру, мечтая оседлать волну. Чтоб как в кино. Находит жилье, покупает/арендует экипировку, ходит на уроки серфинга. Параллельно он лечит забитые от непривычных нагрузок мышцы у местных мастеров остеопатии, рейки и акупунктуры. Их ему рекомендуют более опытные знакомые. Доказательную медицину здесь немножко презирают. ⠀ Вечерами Серёга ходит на вечеринки разной степени открытости. Там его утренние соседи по волне играют сеты, продают домашнюю камбучу, проводят энергетические сессии, делятся опытом айаваски. У каждого свой талант. Если бы Серёга был девушкой, он бы обязательно практиковал йогу. Всем известно, что невозможно проторчать столько времени в холоднющем океане, если не тренировал терпение в позе собака мордой вниз. ⠀ Через год, когда накопления подходят к концу, Серёга уже чувствует себя местным. Он пару раз рассек башку плавником — ему есть что рассказать вновь прибывшим, он провел в воде достаточное количество часов, чтобы получить классический морской блонд и сформировал плотный социальный пузырь. Собственный поставщик травки у Серёги, конечно, уже тоже есть, даже три. ⠀ Пришло время Серёге переходить на следующий уровень и становиться тренером по сёрфингу, мастером рейки, энергогуру — у каждого Серёги свой талант и финансовые потребности. Если запас денег позволяет, можно даже открыть собственную школу или студию. Или купить вэн — однозначно, лучше купить вэн. ⠀ У Серёги даже может появиться девушка, она будет, например, доулой у тех, кто открыл для себя Эрисейру в уже более преклонном, семейном возрасте. Или персональным ассистентом у более успешных сёрферов. Персональным ассистентом лучше всего — пары часов работы в день вполне достаточно, чтобы обеспечить потребности одной молодой скандинавской русалки. ⠀ Еще через несколько лет Серёга, скорее всего, уедет во взрослую жизнь, а на его место приедут следующие. Эрисейра — это самовоспроизводимый микромир благоденствия и гармонии. Не хватает здесь только одного: смысла