Банное барокко

Также благодарю уважаемую подписчицу за участие в создании вот этой (на мой взгляд потрясающей) коллаборации с ГМИРом. Можно бесконечно спорить о достоверности реквизита в современных киноблокбастерах, но знаете ли вы, что не так давно для съёмок запрашивали настоящие музейные предметы. Например XV века (ну а что). Давали что попроще, то есть XVIII - XIX века. Как тебе такое, Кристофер Нолан? В общем, ценителям «достоверности» – рекомендую. В тексте много историй, например о том, как после войны киностудиям передавали церковные облачения из вспомогательных фондов по логике «всё, что не в крестиках». И, возможно, костюмы героев сказок, снятых Киностудией им. Горького, сшиты из тех самых облачений.

Наконец посмотрела в любимом ГМИРе фольговые иконы Российской империи. Как и в советских фолежках, в этих вещах много человеческого тепла – в противовес «большому» искусству, от которого всегда веет холодком. Фольговые иконы показывают и рассказывают, каким был «язык любви» к Богу у людей всего несколько поколений назад, и не важно, что декор – фольга и бисер, всё равно каждый предмет воспринимаешь как сокровище. Мне греет душу декоративная избыточность, тщательно созданная вручную – в ней есть душевная щедрость, которой не может быть в минимализме белых стен и вездесущей (мнимой) функциональности. Многие экспонаты – из личных коллекций исследователей и кураторов выставки, директора Центра визуальных исследований Средневековья и Нового времени РГГУ Дмитрия Антонова и старшего научного сотрудника Дмитрия Доронина. Выставка до 30 августа, рекомендую.

Съездила в Ивангород, написала про открытие местного художественного музея после реконструкции. Для РБК И для лучшего СМИ планеты

Про Академию XIX века, государственно-частное партнёрство и судьбу исторического жанра в России В 1837 году через АХ объявили конкурс на создание картины, посвящённой деяниям Петра I. Нужно было показать Петра, который «соображал одну из исполинских своих идей, которыми он возвёл наше прекрасное Отечество на высшую ступень славного его могущества». Инициатор конкурса Анатолий Демидов решил, что два победителя получат по восемь тысяч рублей каждый, а остальные участники – поощрения. Демидов, ранее заказавший Брюллову «Последний день Помпеи», очевидно, вдохновился грандиозным успехом полотна. На плечах Брюллова в ту академическую традицию наверное и правда пришла последняя волна подлинного обновления и оживления, и можно понять желание ковать, пока горячо. Выбор темы тоже понятен: после Отечественной войны и декабристов рефлексирующая часть общества обращалась к петровской эпохе, чтили первого императора и при николаевском дворе (Николай I любил соотносить себя с Петром). Условия конкурса опубликовали в «Санкт-Петербургских ведомостях», Академия довела их до сведения русских художников в Риме через поверенного при папском дворе. Участвовать вызвались семь человек, среди них – Андрей Иванов и Алексей Венецианов (который в то время ещё хотел стать преподавателем в АХ и по случаю конкурса написал свою единственную историческую картину «Пётр Великий. Основание Санкт-Петербурга», сегодня в ГТГ). В жюри были Брюллов, Бруни, Егоров, по особому желанию Демидова – Уваров и Бенкендорф. Премии не присудили никому, так как ни одну работу не сочли достаточно серьёзной и интересной. Демидов решил, что конкурс не состоялся из-за того, что ведущие мастера – Брюллов, Бруни, Басин – в нём не участвовали. Он написал из Парижа в Петербург, что и правда «строгая разборчивость в деле искусства всегда полезнее опрометчивой снисходительности», и перенаправил деньги, положенные на премии, на конкурс в архитектурный класс. Конкурс на проект тюремного здания, где каждый заключённый содержался бы отдельно и под постоянным надзором.

Ещё подумала, что маркетинговые бюджеты такого кино дают работу и радость самовыражения тысячам людей; ведь единицы из кинокритиков имеют отношение к кино, театру или изобразительному искусству, большая их часть – любители, то есть просто зрители, которые живут в счастливой иллюзии, что высказываются на весь интернет (на самом деле здесь так же, как везде, никто никого не слышит). И тут – такой повод, фильм, который обсуждают все. Большая редкость в эпоху, когда каждый смотрит свои сериалы, не пересекаясь даже с друзьями. И, кажется, ценность фильма определяется чудовищным количеством (не качеством) высказываний. Получаются две параллельных реальности – профессиональный киномир и шальной сабантуй в медиа и соцсетях. Знаете, в АХ искусствоведы считаются низшей формой жизни, ибо не творцы – мы ничего не создаём, вообще ничего не делаем, и преодолеть это представление о своём месте в художнической иерархии непросто. Тем не менее, мне кажется потому и важно, чтобы люди не владеющие ремеслом, но анализирующие результат труда, учились рядом с теми, кто занят ремеслом – это касается и кино, и изобразительного, и чего угодно. Чтобы анализировать и писать, надо понимать, как оно сделано, видеть и чувствовать, наконец самому быть полноценным автором. Если это живопись – то как именно художник добился эффекта, который и через триста, четыреста, пятьсот лет имеет власть над нами, избалованными зрителями XXI века с фокусом внимания короче, чем у золотой рыбки. Если это кино – то из чего оно состоит, как команда сделала так, чтобы лохматый плед из «Икеи» убедительно играл элемент костюма Джона Сноу, как синтезировали образ Агамемнона (бррр), из чего он, кроме реквизита, оставшегося от съёмок «Тёмного рыцаря». Да, эпизод с собакой – банальная, даже стыдная манипуляция, но как именно она сделана, почему она работает? Можно задорно «критиковать» что угодно, основываясь на том, что художник/куратор/режиссёр должен был создать нечто, соответствующее размытой картинке в слабом воображении потребителя, доказывать, что герой такой, а мог и даже должен был быть вот таким. Я сама иногда использую этот приём, когда пишу о выставках, которые меня не убеждают: если сделали так, могли и вот так, а ещё вот так, смотрите, как я хорошо придумала. При этом полнокровная, настоящая условность всегда убедительна, любой хороший автор именно потому, что понимает, как это сделано, и уважает создателей произведения, и берёт на себя миссию анализа, интерпретации, встраивания в контексты; в этом, мне кажется, и есть профессионализм.

Кстати, про «Пенаты» написала для лучшего СМИ планеты

Казанский собор

Дело, конечно, не только в звуке: это кино без наркоза, самый натуралистичный Нолан из тех, что я видела. И наверное слепок эпохи, отлитый из сверхсовременного материала (нолановского матового чёрного цвета) с помощью древней формы, но мне сейчас правда тяжело такое переварить.

Ушла с «Одиссеи» примерно через час после начала сеанса. Я давно не ходила в кинотеатры помимо «Дома кино» и «Родины» (ламповые залы, подшефные Союзу кинематографистов СПб и комитету по культуре соответственно) и отвыкла, что от звука в ТЦ может подташнивать. Мне стало нехорошо с первых секунд и походу становилось хуже, зажмурившись очередной раз решила, что с меня хватит.

В своей воображаемой жизни я работаю музейным фотографом, снимаю вот так красиво и получаю за это деньги, но чудес, как мы знаем, не бывает. А «Пенаты» сейчас и правда рекомендую.