Неантропная телесность

Геофилософствование телом Тело несет в себе как культуру, так и географию. Делез и Гваттари в работе "Что такое философия?" давно проговорили очевидную мысль, которая многим до сих пор кажется эксцентричной: мысль, тело, общество, культура возникают и существуют в конкретных сцеплениях с землей и территориями. Климат, влажность, высота, пища, вода, городская среда, токсины, сезонность, солнечный свет — всё это влияет на тело, входит в него, организует, становясь частью его судьбы. Это становится заметнее при саморефлексии во время путешествий. Географические ландшафты входят в телесность: через кожу, дыхание, питание, иммунитет, температуру, разгоняя или замедляя эмоции, аффекты, мысли, заставляя одних расслабиться и задуматься о праздном, а других выживать, подчиняя тело концентрации и тревоге. Например, в тропическом лесу тело иначе потеет, бодрствует и спит, чувствует запахи, по-другому реагирует на насекомых, влажность, жару, плесень, пищу, гниение, смерть, жизнь. В тропиках картезианский субъект невозможен - он туда не забредает, либо сходит с ума от того, как подрываются его мировоззренческие пресуппозиции. Ведь столь изменчив ученый в лаборатории и в джунглях, где предметы созерцания расползаются и угрожают, лишенные пассивности и безучастности. Тело это географическая сборка, расположенность, организация (agencement) из антропного и неантропного на разных уровнях. Это сборка самых разных причин - климатических, архитектурных, исторических, религиозных, политических, бактериологических, даймонических, лингвистических, которые производят разные формы существования.

Мир, в котором нет неодушевленных вещей Выражение «неодушевленный предмет» рассказывает о нашей модели реальности больше, чем многие философские трактаты, потому что в нем уже проведена граница: вот мы, живые и мыслящие люди, обладающие желаниями, намерениями и собственной историей, а вот все остальное, молчаливая декорация, которой можно пользоваться, которую можно измерять и передвигать с места на место. Камень в такой реальности является всего лишь камнем, река - потоком воды, лес - совокупностью природных ресурсов, животное - биологическим организмом. Любая попытка увидеть в них собеседников или участников общей жизни кажется либо красивой поэтической метафорой, либо признаком того, что человек недостаточно хорошо учил физику. Однако первая модель, с которой начинается моя книга, устроена совершенно иначе. В мифологическом мире граница между человеком и всем остальным ещё не стала непроницаемой. Реальность состояла не из активных субъектов и пассивных объектов, а из множества существ, сил, животных, растений, мест и вещей, связанных между собой отношениями, обязательствами и общей историей. Гром здесь был больше, чем просто звуковая волна. Имя совсем не просто условным обозначением. Животное могло быть одновременно добычей, родственником и существом, у которого необходимо попросить разрешения или прощения за что-нибудь. Первое желание современного человека - объяснить все это недостатком знаний и сказать, что наши предки просто ещё не понимали настоящего устройства природы. Однако подобный ответ слишком быстро закрывает вопрос, который мне как раз кажется интересным. Что изменилось не только в наших знаниях, но и в наших отношениях с миром, когда окружающее постепенно лишилось голоса и превратилось в объект? Разумеется, я не предлагаю возвращаться к буквальной вере в то, что река обижается, а гроза пытается передать нам личное сообщение. Но люди и сегодня не вполне свободны от ощущения, что вещи способны действовать непредсказуемо: компьютер отказывается работать именно перед важной встречей, город «принимает» или «не принимает», дом хранит память прежних жильцов, аромат словно сам выбирает момент, когда нужно вернуть давно забытое воспоминание, алгоритм решает, какую часть мира мы увидим сегодня утром в ленте новостей. Работая над первой главой, я всё время думаю о том, что мифологическая модель интересна не как наивное детство человечества, которое мы давно переросли, а как зеркало, в котором особенно хорошо видно устройство нашей собственной реальности - мира, где человек объявил себя единственным полноценным субъектом, а всё остальное привычно рассматривал как фон, материал или ресурс. Сегодня климатические изменения, вирусы, технологическая революция ии, информационные алгоритмы и другие нечеловеческие силы все настойчивее напоминают нам, что фон тоже способен действовать, а мир никогда и не был той безмолвной декорацией для человеческих действий, которой мы его считали. Только теперь его стоит рассматривать не с точки зрения мифа, а через призму актуальной философии и науки, очень уже далекой от наивной идеи, что человек - царь природы. Об этом последняя, двенадцатая глава книги об истории философии. С чего начали тысячи лет назад, туда же примерно и приходим, но уже с новыми идеями.

Знаки чужой смерти: «собиратель костей» #постбестиарий В горных гавайских лесах можно наблюдать как ползает по паутине то, что должно быть мертвым, но является живым, нечто, чему имени нет. Гусеница, род Hyposmocoma, была названа «собирателем костей» из-за ее жуткой привычки добавлять части тела мертвых насекомых в свой шелковистый переносной футляр. Она вплетает головы муравьёв, крылья мух и другие части тел в футляр, превращая чужую смерть в камуфляж, выглядя как кучка отбросов. Гусеница-собиратель костей поступает так же, как герой зомби-фильма, который покрывает себя останками мёртвых, чтобы пройти незамеченным среди ходячих трупов. Но в зомби-апокалипсис фильмах человек лишь временно притворяется мёртвым, тогда как для гусеницы эта маскировка становится телом, домом и способом существования. Согласно гипотезе исследователей, она маскируется именно от паука, на чьей паутине живет и одновременно питается его запасами. Гусеница живёт прямо в паутине и поедает ослабленных или недавно погибших насекомых, включая добычу, которую паук уже поймал. Гусеница ведет себя как Джек из сказки про бобовые стебли, который поселился прямо в доме великана-паука. Она крадёт его добычу, перемещается по его паутине и прячется среди останков его жертв, как Джек — среди утвари и сокровищ людоеда. Но Джек в конце убивает великана и возвращается домой, тогда как гусеница выбирает более древнюю стратегию: жить рядом с чудовищем так долго, чтобы стать частью его бытия. Граница между живым и мёртвым здесь размывается: живое сохраняет себя, надевая на себя знаки смерти. И, видимо, успешно - ни одну гусеницу «собирательницу костей» не нашли в паутине пауке в качестве его жертвы.

Юджин Такер и оцепенение мысли В работе “Щупальца длиннее ночи”, третьем томе "Ужас и философия", Такер сталкивает космический пессимизм и антропоцентризм в качестве антонимичных мировоззрений: “Космический ужас противопоставляет себя антропоморфизму - миру, рассматриваемому в мифопоэтической форме человека, - и олицетворению мира как человеческого мира. Космический ужас также противопоставляет себя антропоцентризму - миру, как инструментально изготовленному для человека, миру как миру ради человеческой пользы и блага”. Такер обращается к фильмам ужасов, даже довольно низкопробным, чтобы продемонстрировать идею: философское мышление пробуждается не только из удивления Аристотеля, но и из ужаса перед встречей с Реальным: “Задача жанра сверхъестественного ужаса состоит отчасти в показе того, что означает помыслить эту особенную, застывшую мысль - мысль о невозможности мысли”. Парадоксальным образом, истинный акт мышления, по Такеру, происходит за мгновение до остановки мысли. Мир некогерентен мышлению, и честное человеческое мышление упирается в эту границу. Для Такера и его единомышленников это и является причиной поворота к космическому пессимизму и индифферентизму.

Возможна ли нечеловеческая философия? | Анастасия Торопова Говорим с философом Анастасией Тороповой о "не-антропном" в современной философии и обсуждаем место не-человеческих существ в актуальных исследованиях. Участники: Анастасия Торопова - кандидат философских наук, доцент ГАУГН, писательница. Андрей Леман - философ-популяризатор. Music.yandex Podcasts.apple Spotify #философский_подкаст

Оумуамуа. Чужестранник пришедший из далекого-далека О межзвездном сигарообразном неопознанном объекте Темные онтологии обращают внимание на то, что свидетельствует о мире-без-нас и мире-вне-нас, концептуализируя неантропное различным образом. Это могут быть экстремофилы Дилана Тригга (живые организмы, живущие с точки зрения антропной оптики в экстремальных условиях), гиперобъекты Тимоти Мортона (то, что невозможно охватить целиком, чьи масштабы превышают перцептивные возможности человека), архиископаемое и доисторическое Квентина Мейясу (свидетельство, что вселенская материальность существовала до человека). Оумуамуа — первый подтвержденный межзвездный объект, замеченный в Солнечной системе. Его обнаружили 19 октября 2017 года телескопом Pan-STARRS. Его ритм и траектория движения оказались аномальными:  он вел себя не вполне как астероид, ни как комета, первый межзвездный объект “1I/Оумуамуа выглядел астероидом, не содержащим обнаруживаемых потерь газа или пыли, но демонстрировал негравитационное ускорение. Кратковременный визит 1I/Оумуамуа оставил открытыми вопросы о её происхождении, что породило множество теоретических гипотез, включая ледяную комету без пылевой комы, вытянутый фрагмент планеты или планетезимала*, разрушенный приливными силами, и ультрапористый фрактальный агрегат” [источник]. Эта неописуемость в лавкрафтианском духе и породила ряд гипотез об искусственном происхождении Оумуамуа.  Оумуамуа - это агент мира-без-нас. Недостаточно просто сказать, что это свидетельство внеземной материальной истории, где планетные системы производят, выбрасывают и разрушают тела без всякого отношения к человеческому смыслу. Нужно быть ультраантропоцентристом (например, прямолинейным монотеистом), чтобы искренне поразиться этой мысли. Он интересен  тем, что также является пограничным примером и для самих темных теорий. Оумуамуа не является гиперобъектом: ведь это сущности, массово распределенные во времени и пространстве, вроде глобального потепления, пластика или капитализма, этот объект локализован в пространстве. Сигарообразный объект не является (пока нет предпосылок смотреть в эту сторону) архиископаемым у Мейясу — это след до-человеческой, но все же “предковой” реальности. К тому же, в строгом смысле ископаемое — это остаток, отпечаток или след когда-то живого организма, а определить статус Оумуамуа (жив или мертв или изначально лишен жизни) невозможно. У Резы Негарестани в философском комиксе Chronosis заимствован образ Оумуамуа, который предстал частью сложной визуализированной истории, но без самостоятельного осмысления.  В 2017 году человеку удалось увидеть краткое проявление чужой космической материальности. Оумуамуа может остаться пограничным объектом, который кратко вошел в человеческую область наблюдения и тут же ускользнул, оставив после себя набор непроверяемых гипотез. В любом случае, где бы истина ни находилась – далеко или рядом, этот небесный аномальный объект для человеческой оптики получил крайне точное имя, пожалуй, единственно правильное - ʻOumuamua, что с гавайского переводится “вестник, пришедший первым издалека”. *Планетезимали — это примордиальные зародышевые частицы, из которых на ранних стадиях формирования планетной системы постепенно собираются планеты. Тело, из которого позже возникнет планета.

Непристойности бытия  Темный витализм это концепция спекулятивной философии и темной экологии Бена Вударда; это представление о существовании некой иррациональной силы, скрытой в вещах. Витальность становится темной: неразумной, безличной, слизистой, грибной, расползающейся, равнодушной к человеку. Темный витализм назван так по нескольким причинам: во-первых, темный - это синоним недоступности для разума. Витализм скрыт природой (разум ограничен, а природа находится за границами нашего понимания) и временем (причины появления жизни от нас сокрыты). Мы не до конца понимаем, что такое жизнь, как она возникает, почему она принимает именно такие формы, почему она способна к мутации, регенерации, заражению, симбиозу и распаду. Разум пытается осветить жизнь понятиями, но ее происхождение и ее глубинная материальная динамика остаются закрытыми. во-вторых, эта витальность не ориентирована на человека. Будучи индифферентной к человечеству, он может быть враждебным по отношению к нам. Пространство и время разрушительны для нас, потому мы создали культуру как кокон для самосохранения и самозабвения.  Проявления вторжения мира “извне” – глобальное изменение климата, природные катастрофы, пандемия, вымирание видов животных и растений. Нечеловеческий мир – часть нашего мира. в-третьих, темный витализм проявляется в вещах, которые вызывают традиционное отвращение от светоносного разума: в слизи, грязи, мути, помоях, грибах, отбросах, плесени, гниении, разложении. в-третьих, в данной оптике жизнь обнаруживает себя как тревожная материальная активность: она липнет, прорастает, заражает, распадается, смешивает, регенерирует. Для Платона все это рассматривалось как “непристойности бытия” и являлись негодной темой для мышления. Именно она становится пригодной для современной темной философии, в частности, для анализа видов неантропной телесности.

https://www.youtube.com/watch?v=_IzD316G1KA Друзья, предлагаем вашему вниманию запись прошедшего заседания межсекторского семинара "Современная аналитическая философия". С докладом на тему "Животные в аналитическом кантианстве" выступила Наталья Чепелева. Аннотация и список литературы. Приятного просмотра! Чтобы точно не пропустить новые видео, подписывайтесь на Ютуб-канал нашего межсекторского семинара. #записи @sector_szf

Крот звездонос #постбестиарий В старом бестиарии лев означал храбрость, лиса — хитрость, а змея — зло. В новом постбестиарии лев означает льва, лиса — лису, змея — змею, а человек — источник проблем идентификации и дескрипции. Это крот звездонос, вместо носа у него есть подвижные розовые щупальца, которые крайне чувствительны и помогают сравнительно быстро искать и ловить добычу. Так себе дескрипция?

Примечание. Как правило, индонезийские названия хорроров лаконичны и просты, отражают суть местных форм страха. Название фильма тоже важно. Приставка pe- / peng- выполняет роль отглагольного существительного и указывает на человека, который совершает действие. Pengabdi (существительное) — тот, кто служит; служитель, преданный последователь. В арабском языке слово abdi означает «раб» или «слуга Бога», но в индонезийском языке корень abdi потерял исламский контекст и стал означать преданное служение вообще. Setan пришло в индонезийский язык через арабский — «Шайтан». В современной индонезийской культуре слово setan используется как в религиозном контексте (высшее зло), так и в бытовом. В фольклоре и разговорной речи setan часто называют любых страшных, беспокойных призраков или злых духов. Поэтому Pengabdi Setan — это не просто «слуги Сатаны» в исламском узком смысле. Это название о служении темной силе, которая может не иметь лица, единой формы и одного имени. В этом и состоит особенность неантропной телесности представленной в фильме: нечеловеческое не представлено как монстр, что присуще индонезийским хоррорам. Оно распределено между матерью, детьми, домом, кладбищем, болезнью, родом, культом и скрытым миром. Телесность семьи оказывается проницаемой, уязвимой, уже открытой для того, что давно ждало по другую сторону.

“СЛУГИ САТАНЫ”  Pengabdi Setan, 2017 #постантропнаяженственность #монструозное #рецензия Это тот хоррор, где пугает сама мысль: тело собственной семьи может оказаться открытым для сил, которые никогда не были человеческими. Фильм 2017 года рассказывает о семье, которую начинают преследовать события после смерти матери, долго прикованной к постели странной болезнью. Три маски ужаса Первая маска ужаса – мать. Маварни три года прикована к постели странной болезнью, затем умирает, а после смерти семья сталкивается с присутствием, похожим на нее. Маварни Сувоно здесь становится демоническим медиумом: она одновременно родная и чужая, узнаваемая и нечеловеческая, домашняя и потусторонняя. Вторая маска ужаса – сущность с личиной матери: это анонимная сущность, использующая материнскую форму. В сюжетных пересказах тайна семьи связывается с культом, к которому Маварни обращалась из-за бесплодия. И нужно договор соблюдать. Третья маска ужас: дети как результат договора с культом. Материнство представлено амбивалентно – как любовь и забота о своих детях, которые рождались в семье каждые 7 лет, и как отношения с анонимной враждебной силой, с которой женщина заключила договор через культ. Они оказываются включены в нечеловеческую систему наследования. Их тела принадлежат культу, посмертному долгу. И для европейского индивидуалистического сознания это ужасная, почти непереносимая мысль – тело может принадлежать не самому человеку, а его семье.  Дом и l’'ambiance  Дом в фильме представлен как среда-агент: пространство становится почти кожей фильма. L’ambiance в современной феноменологии это трансверсальное понятие, которое используется для описания атмосферы в городском пространстве и других средах, где нужно уловить то, что находится между объектом и фоном. То, что определяется как чувственно переживаемое пространство-время (Жан-Поль Тибо). Это среда, которая телесно нас захватывает. В «Слугах Сатаны» это особенно заметно, потому что Анвар строит ужас через постепенное заражение самой обстановки: дом, болезнь, ночные звуки, лестницы, комнаты, колокольчик матери, кладбище рядом превращаются в единую атмосферу. Как в фильме Ардженто “Суспирия” школа и ее окрестности становятся продолжением ведьмовской телесности, так и дом в “Слугах Сатаны” продолжает телесность матери, которая в фильме представлена пороговой: в мире живых, но на пороге смерти; после смерти обладает большей агентностью, чем живые члены семьи; при жизни заботливая мать, которая защищает детей, но готовая пожертвовать ребенка темным силам, согласно договору.  Тело-порог Телесность в фильме представлена как пороговая, то есть становится местом, через которое в дом входит чужая агентность. Это созвучно Дилану Триггу с его мыслью о теле как чужом, анонимном, чья судьба может быть определена до его рождения. Невидимое враждебное, у которого нет конкретных очертаний - ни имени, ни формы, давно поселилось в доме, и семья слишком поздно начинает это понимать. Чем хорош этот фильм? Индонезийская демонология у Анвара вызывает конкретные ассоциации у западного зрителя (например, можно угадать влияние фильма Полански “Ребенок Розмари”), но он сохраняет локальные проблемы, связанные с семьей, родом, болезнью, бедностью, а также сверху накладывает местные формы страха, связанные с проклятьем рода, духами и злыми сущностями. В фильме сохраняется яванская оптика рассматривать тело как порог, через которые проникают сущности скрытого мира Alam Gaib. Это духовное измерение, которое существует бок о бок с нашим физическим миром (Alam Nyata). Согласно индонезийским верованиям, в Alam Gaib обитают джинны, ангелы, демоны и души умерших людей. Рождение детей как результат договора с Сетаном – это устойчивая мифологема народных поверьев, городских легенд в яванской культуре.

#хоррор #чтопосмотреть

Зверина недели: слизевик Physarum polycephalum #постбестиарий Ни животное, ни растение, ни гриб, он живет миллиарды лет на планете Земля. Слизевик. Культура у ди Кастру – форма персональности: существо изнутри своей перспективы воспринимает себя персоной, то есть как той, у кого есть социальный мир, пища, родство, враги, союзники, ритуалы, коммуникация. Но есть те, кто ведет себя как персона, не будучи ни персоной, ни носителем культуры. Бен Вудард в работе “Динамика слизи” обсуждает исследования слизевиков: слизевика обучали находить эффективный путь через лабиринт к пище, несмотря на отсутствие у него когнитивной функции в привычном смысле. Вудард подчеркивает, что слизевики интересны именно потому, что ведут себя и как отдельные клетки (строительный блок), и как многоклеточные организмы (целое существо). Слизевик неудобен для привычной биологии и философии, потому что он не дает спокойно развести часть и целое. Он может существовать в форме клетки, но в других фазах жизни превращается в огромную распределенную массу, которая движется, ищет пищу, строит маршруты, реагирует на угрозы и ведет себя как единый организм. Такая форма жизни нарушает закон непротиворечия в формальной логике. Это яркий пример деантропоморфизации жизни. Слизевик демонстрирует сложное поведение – без персональности, без центра, без «разума» и без культуры (в понимании ди Кастру). Он способен обучаться, менять поведение на основе опыта, строить пространственную память. Насколько известно, исследователи слизевика не обнаружили, что у него есть базовая дихотомия я-другой, тем более персона-другой (хищник, добыча, враг, друг). Он идеальное воплощение идей феноменологов: слизевик буквально мыслит телом, его сеть растет, ветвится, сокращается, оставляет следы, избегает уже пройденных зон. Тело – условие проявленности мира, оно и есть сам мир. У слизевика есть распределенная вне-персональная телесная перспектива.  Как вписать в современную картину мира жизнь, которая чувствует, помнит и обучается, но не становится персоной с точкой зрения, ни в социальном, ни в биологическом смыслах?

ТЕЛО И ПЕРСПЕКТИВИЗМ Об идее мультинатурализма ди Кастру Тело — это условие мира, а не темница души, машина духа, биологическая оболочка и прочие накопленные философские оптики, которые сводили тело к вещи. Это говорит ди Кастру, и мир антропологии поражен новизной этой мысли, хотя ее уже высказывали и не раз, в частности, Мерло-Понти и Сартр. Действительно важно то, что ди Кастру расширяет эту идею, включая в орбиту исследований нечеловеческие тела. Хотя, если внимательно читать Мерло-Понти, имплицитно там эта идея присутствовала: “Chaque type de perception forme un monde complet. Chaque perception est une auto-organisation du monde.” - “Всякий тип восприятия формирует целый мир. Всякое восприятие это самоорганизация мира” (Phénoménologie de la perception). Сартр в “Бытие и ничто” удваивает представление о человеческом глазе - как физическом органе и как о взгляде, собирающем мир:  “il est ce par quoi les choses se découvrent à moi” – “он является тем, через что вещи открываются мне” (L’Être et le Néant). Тело — это условие явленности мира, оно буквально становится point of view. “Животные видят самих себя как персон”. Это, пожалуй, самая известная формула перспективизма: ягуар, тапир или дух изнутри собственного мира воспринимает себя как личность, живущую в обществе. Кровь, которую лакает с земли ягуар, для ягуара это пиво. Антропоцентристу сложно удержать идею (и тем более с ней свыкнуться), что это не метафора и не аллегория одной из басен, а демонстрация того, что разные тела открывают разные миры. Феноменологи писали о теле как условии разворачивания мира, а ди Кастру логично продолжил эту линию, развернув эту идею в плоскости множественности нечеловеческих миров. Мерло-Понти и Сартр показывают, что тело открывает мир (раскодировав оптику рассмотрения тела как вещи), логично, что нечеловеческое тело тоже открывает мир, просто иначе. Боги, животные, враги, обезьяний дух обладают иной внешней формой, которая задает отличную от человеческой телесную перспективу.  Формула “кровь, которую лакает ягуар, для ягуара — пиво” ярко демонстрирует саму логику мультинатурализма: антропоцентрист полагает, что существует одна природа и множество культурных интерпретаций, тогда как перспективизм утверждает обратное — есть множественные природы, потому что разные тела открывают разные миры. Что действительно выглядит неубедительной, так это идея, что есть одна культура при множественности тел. Общность со своим родом – да, выглядит справедливо, но можно держать в уме гипотезу, что все же есть живые существа, у которых и этой пресуппозиции нет. Импринтинг с “синдромом утенка” косвенно могут указывать на это. В целом любые приемы инверсии в гуманитарных исследованиях настораживают. Перспективизм, задуманный как антизападная и антиантропоцентрическая теория, сам может начать работать как новая колониальная рамка, которая будет продолжать отождествлять нетождественное при интерпретации культуры, даже самой осторожной. Уже ряд исследователей пишут о редукционизме, который возник при изучении амазонских индейцев через призму перспективизма, когда уникальные общности интерпретируется упрощенно и как вариации одного общежития (разве это не считается антропологическим грехом?). Можно представить грубость мысли в отношении нечеловеческих форм существования, ведь среди не-людей, скорее всего, найдутся примеры отсутствия сообществ, что свидетельствует о разнообразии, которое многим даже невозможно помыслить.

▪️Откуда берется аберрантная телесность? Человек с киноаппаратом, пришедший не из западной культурной парадигмы, обладает иным взглядом. И если этот взгляд не совпадает со зрительскими ожиданиями и пресуппозициями, он воспринимается как странный, необычный, артхаусный, порождающий аберрантных существ. Аберрантные существа — это формы жизни, которые нарушают привычную классификацию: они не укладываются в оппозиции человек/животное, живое/мертвое, тело/дух, природа/культура. И, возможно, настоящая странность находится именно в нашей привычке считать реальным только то, что укладывается в западную метафизику. Фильм Вирасетакула растворяет дихотомии западной мысли: природа/культура, жизнь/смерть, живой/мертвый, цивилизованный/дикий, человек/животное, тело/дух. У Вирасетакула такими существами становятся призраки, обезьяньи духи и животные-персоны: они кажутся «аномальными» только для западного взгляда, тогда как в анимистской логике фильма являются обычными участниками общего мира. Именно поэтому его аберрантные существа не нуждаются в психоаналитических, символических, политических объяснениях. Они — жители мира, где человек никогда не был единственным центром реальности.

АБЕРРАНТНЫЕ СУЩЕСТВА ВИРАСЕТАКУЛА Анимизм в кино: "Дядюшка Бунми вспоминает свои прошлые жизни Аберрантные существа". Есть книги и фильмы, у которых случается прекрасное совпадение по идеям. Эмпирический опыт путешествий и наблюдений, книги Филиппа Десколя и Вивейруша де Кастру помогли спустя 15 лет вернуться к творчеству режиссера Апичатпонга Вирасетакула и понять, что его так называемые артхаусные фильмы по сути являются воплощением на экране анимистического миропредставления. Именно этот временной промежуток позволил наконец-то увидеть в медленных, меланхоличных фильмах Вирасетакула, тайского Тарковского, вполне ясную онтологическую оптику. То, что западная критика привыкла называть «магическим реализмом» или «сюрреализмом», в тайской анимистической космологии оказывается просто визуальной фиксацией того, как устроена реальность: с её множественными душами, становлением-животным и отсутствием жёсткой границы между живым, мёртвым и не-человеческим. ▪️Нетравматичная монструозность Бунсонга В фильме «Дядюшка Бунми вспоминает свои прошлые жизни» нет травмы при встрече с монстром. Монстр не приходит как катастрофа, как вторжение радикально чужого, как ужас, разрывающий человеческий порядок. Он не нарушает порядок, как всякий монстр в западных хоррорах. Он приходит как часть уже существующей карты мира, о которой люди знают и не оценивают это как угрозу собственному порядку.  Это совершенно не хоррор в западном смысле, где не-человеческое должно быть изгнано, объяснено или уничтожено. Это скорее картография встреч людей с не-людьми из анимистской оптики мультинатурализма. У Филиппа Десколя анимизм — это особый способ распределять сходство и различие между людьми и не-людьми: у них может быть разная телесность, но схожая внутренняя жизнь, способность желать, помнить, вступать в отношения. Поэтому монстр у Вирасетакула не радикально чужой: он иной телесно, но с ним можно вступать в коммуникацию и взаимодействовать, учитывая лишь телесную специфику. Это хорошо видно в сцене возвращения сына Бунми, Бунсонга. Бунсонг появляется обезьяний дух с красными глазами — пугающий лишь для взгляда, привыкшего отделять человеческое от звериного и призрачного. Но семья, впервые с ним встречаясь в таком обличье, спокойно начинают беседу, его узнают как сына. Они удивленно спрашивают почему он явился в таком обличье (но без ужаса, чувства трагичности). Он рассказывает о своей новой форме существования, и именно эта спокойная коммуникация показывает анимистскую логику фильма — изменилась телесная оболочка, но не исчезла личность, память и возможность родства. Причина его новой телесности любопытна: Бунсонг превратился потому, что, фотографируя в лесу обезьяньих духов, оказался ими заворожен. Он начал следовать за ними, ушел из человеческого мира и постепенно принял их форму. В логике фильма человек становится не-человеком, не утрачивая своей персональности. ▪️Персоны анимизма У Вивейруша де Кастру персона — это всякое существо, у которого есть точка зрения, внутренняя жизнь, намерения, память, способность вступать в отношения. В анимистской/мультинатуралистской логике человек это лишь одна из позиций субъекта. Ягуар, дух, мертвец, животное являются персонами, потому что изнутри они переживают себя как носителей культуры, родства, желания, общения. Тело задает способ восприятия мира. По этой причине, согласно тайской анимистической логике, душа не закреплена навсегда за одной формой. Она едина, но меняет личины: человек, тигр, призрак, животное, предок, дух. Поэтому встреча с существом, которое выглядит как обезьяна-призрак с красными глазами, не обязательно является встречей с «чудовищем». Это может быть встреча с родственником, с иной формой жизни, с иной телесной оболочкой той же реальности.