Те самые англосаксы

В позднем предисловии к «Заводному апельсину» Бёрджесс вслед за сожалением о написании проходной вещи за три недели ради звонкой монеты начинает в типичной британской манере пощёлкивать кузенов за детскую наивность. Дело в том, что издательство Нортон настояло на исключении из американской версии последней главы во имя «реализма». Не поймёт, дескать, наш читатель ваши британские «хэппи-энды», сэр. В таком урезанном виде книгу впоследствии и экранизировал Кубрик. Но именно «британская» полная версия является более реалистичной. Конечно, сознанию представителей культуры, сформированной экзотическими версиями христианства удобней разделять души на пропавшие и уготовленные к спасению. Поэтому тёмные стороны человеческой натуры должны быть локализованы в ходульном образе злодея. А отторжение американской публики в её самую сытую эпоху вызвала бы именно лёгкость трансформации и отсутствие сильных переживаний («Ну было и было, чё такого-то?»). Что слишком подчёркивает слабость встроенных ограничителей на разрушение себе подобных, а заодно вызывает «лавкрафтианский ужас» («Что делал двадцать лет назад вот этот чопорный скуф?»). Видимо, здесь играет роль и то, что за океаном не была так прочувствована первая половина XX века, где вскормленный Левиафанами с их подходом к социальным процессам формата «вкл/выкл» новоевропейский человек переключался между режимами кровожадного убийцы и примерного семьянина, вежливого соседа, порядочного работника. «Но очень скоро они отправятся во Вьетнам» – язвительно добавляет Бёрджесс.

Как выглядят «британские учёные» и прочие «толкователи», когда речь заходит о 1917

США и геополитика отвращения. 🇺🇸 В январе 1895 года писатель и журналист Ричард Хардинг Дэвис путешествовал по Центральной Америке и Карибскому региону. Его путевые очерки, опубликованные в журнале Harper's и позднее вошедшие в книгу «Three Gringos in Venezuela and Central America», стали частью обширного корпуса популярной литературы о «заднем дворе» США. Эти тексты, порождённые волной туризма, торговли и военных операций конца XIX – начала XX века, создавали специфический образ региона: экзотичного, но нестабильного, полного жизни, но лишённого порядка. Дэвис, как и многие его современники, рисовал тропики как пространство, которое требует опеки со стороны США. 🇺🇸 Особое неприятие у таких путешественников вызывали портовые города. Пуэрто-Барриос в Гватемале, например, предстал для Дэвиса уродливым железнодорожным терминалом, Амапала — свалкой, а Панама — «узкой полосой болота, блокировавшей прогресс мира». Эти описания были не просто личными впечатлениями, они отражали и формировали коллективные чувства белой американской элиты в эпоху, когда США утверждали своё лидерство в полушарии. 🇺🇸 Путешествие в тропики начиналось с романтических ожиданий. Однако потом идиллическая картина рушилась. Порты, переживавшие бурный рост из-за экспортного бума (бананы, кофе, сахар), представляли собой хаотичные пространства. Инфраструктура мировой торговли (cклады, железные дороги, причалы) строилась стремительно, а на нужды быстрорастущего населения, обслуживавшего порты, средств не хватало. Последствия были наглядны: открытая канализация, зловоние в гаванях, груды мусора, сажа от угольных станций, как в Сент-Люсии. 🇺🇸 Для американцев такое запустение было шоком. Но их отвращение редко направлялось на европейские имперские власти или иностранные корпорации. Вместо этого грязь и болезни интерпретировались как следствия моральной и расовой несостоятельности местных жителей. Особенно жестокой критике подвергалась Гаити, которая стала для белых американцев архетипом упадка после отмены рабства. Её порты описывались как рассадник болезней, суеверий и каннибализма, наглядный урок опасности самоуправления небелых народов. 🇺🇸 Особый шок у американцев вызывали местные женщины, которые выполняли тяжёлую физическую работу. Их труд рассматривался как утрата женственности и признак расового вырождения. Беспокойство вызывала также и наблюдательность местных жителей. Их любопытные взгляды и смех заставляли некоторых туристов чувствовать неловкость и унижение, раня их расовое и гендерное превосходство. Европейские колонисты и белые креолы охотно поддерживали эти настроения, объясняя «дерзость» чернокожих пагубными последствиями эмансипации и упадком белого господства. 🇺🇸 Для американцев всё это являлось доказательством неспособности тропических обществ к модернизации без внешнего руководства. Опыт путешествий, изложенный в газетах, журналах и книгах, готовил американскую публику к принятию идеи о необходимости вмешательства. Когда США начали военные операции в регионе репортёры и солдаты описывали захваченные города в уже знакомых тонах: грязь, болезни, хаос. Президент Теодор Рузвельт, размышляя о судьбе Кубы и Гаити, прямо связывал «упадок» с расовым фактором и оправдывал вмешательство США как миссию цивилизационного спасения. 📝 Alex Goodall. Soot, Palm Trees, and Zinc: The Port System of the Greater Caribbean, U.S. Empire, and the Geopolitics of Disgust. 💬 Хижина дяди Тома

На стыке февраля и марта всегда вспоминается концентрированная набоковщина из «Бледного огоня»: Роялисты или, по крайней мере, умдеты (умеренные демократы), все еще могли бы помешать превращению государства в банальную модерную тиранию, будь они в состоянии управиться с оскверненным золотом и армиями роботов, которых вливало в земблянскую революцию со своих выгодных позиций – всего в нескольких морских милях – одно могущественное полицейское государство.

Я благодарю Бога, что у нас нет ни бесплатных школ, ни книгопечатания, и надеюсь, что их не будет еще сто лет, потому что образование принесло в мир непослушание, ересь и секты, а книгопечатание их распространило заодно с клеветой на лучшее правительство. Боже, сохрани нас от того и другого! Здесь сэр Уильям Беркли, долгий губернатор и отец вирджинской политии, прекрасно выразил отношение Начальства к циркуляции информации.

Ежегодный забег с блинами между гильдиями города-государства лондонский Сити в Гилдхолл-Ярд, Shrove Tuesday (Масленица), Лондон, Великобритания, 17 февраля 2026 года.

никогда не слушайте и не читайте никаких радикальных популистов, что маоистов-анархистов с левого фланга, что крайне правых из мужских движений, инцелов, разного рода антисемитов, неудачников, шовинистов.

К Сталину по-разному можно относиться, я не его поклонник, но пока, за сто лет с лишним лет, нет никаких доказательств, что он был сотрудником охранки. Найдут железные доказательства – в числе первых признаю.

Пол Маккартни на своем настоящем рабочем месте.

Здесь кроется проблема нарратива-мема холодной войны. Благодаря ему американские должностные лица мыслят мир и свои действия в рамках героического повествования о мужестве и конфронтации, который не лишает их возможности заявлять о форс-мажорных обстоятельствах в том случае, если действия США идут вразрез с идеалами, которые они якобы призваны защищать, — обычное дело в небелом мире. Эти лица действовали в созданном ими экономическом мире, как и подобает доминирующей структуре, чьи функции они выполняли. Дискурсивный универсум — то есть биполярный нарратив, который они построили вокруг нее и который некритически восприняло большое количество историков, — служил цели дисциплинирования политики и социальных устремлений стран по всему миру, а также удовлетворял потребность американцев в саморепрезентации. Равновесие сил также казалось достигнутым с точки зрения ядерного паритета, особенно к концу 1960-х и началу 1970-х годов, что прибавляло убедительности нарративу о биполярном противостоянии. Последний, однако, исказил почти все другие аспекты международного контекста. Если посмотреть на экономику, то, как отметил Уэстад два десятилетия назад, биполярность исчезает. Это верно не только в отношении экономической мощи, но и в отношении построенной вокруг нее идеологии. Дихотомия между либеральным капитализмом, отстаиваемым США, и советским коммунизмом становится бессмысленной, если более глубоко изучить глобальные экономические события. Либеральный капитализм не стоял на повестке дня в странах глобального Юга нигде, и даже богатые страны выбрали собственные формы более или менее либерального экономического управления. Эксперименты с командной экономикой, аналогичной советской, в некоторых странах представляют больший интерес, но в большинстве из них не предпринималось попыток ее последователь ного воплощения. Скорее, институционализация различных подходов к политической экономии была обусловлена историческими траекториями, оформившимися в период, предшествующий дискурсу холодной войны. Кроме того, представляется проблематичным сохранение нарратива холодной войны о биполярном противостоянии в европейском контексте, в котором советская власть демонстрирует готовность к поиску компромисса и желает достижения минимальной степени интеграции. В данном случае европейский контекст действительно более важен, чем контекст глобального Юга, и исключение его из господствующего нарратива о холодной войне после начала 1960-х годов затушевывает испытываемую американским истеблишментом неприязнь к советским экономическим интересам в Западной Европе, которые определяли политику СССР в целом. Советское руководство боялось, что Соединенные Штаты смогут заморозить с трудом заработанные сбережения, значительная часть которых, как известно, была сформирована в результате продажи зерна в голодном 1947 году. Оно решило перевести их в европейские банки, до которых длинная рука Дяди Сэма, конечно, могла дотянуться, но с которыми, в отличие от банков североамериканского колосса, было еще возможно (по мнению советского руководства) развитие финансовых отношений. Это стало предвестием рынка евродолларов, который возник в середине 1950-х годов, — долларового фонда, хранящегося за пределами Соединенных Штатов и, следовательно, находящегося вне их контроля. Спустя определенный промежуток времени был накоплен огромный запас нерегулируемых долларов, который утянул всю Бреттон-Вудскую систему на дно. По иронии судьбы единственная подрывная антисистемная деятельность СССР была движима попыткой советского руководства отстоять свое место в либеральной мировой системе. Оскар Санчес-Сибони «Красная глобализация»

Вопреки представлению об эквивалентности сил, укоренившемуся благодаря подавляющему большинству нарративов о холодной войне, параллельная система экономического и финансового обмена Советским Союзом не была создана. Если ОВД еще можно назвать аналогом НАТО, то СЭВ несравним по эффективности или масштабности с Бреттон-Вудской системой. Вместе со своими партнерами по СЭВ Советский Союз оставался придатком гораздо более крупной и доминирующей либеральной конструкции. Торговое и финансовое взаимодействие между Востоком и Западом возобновилось только тогда, когда проблема дефицита доллара разрешилась и строгий европейский валютный контроль постепенно отступил. До этого времени советскому руководству оставалось только сетовать на коммерческую дискриминацию, эмбарго — обвинения, имеющие под собой основания, — и возмущаться по поводу системы лицензирования импорта и экспорта, с которой оно столкнулось, как только после притока финансовых средств в рамках плана Маршалла экономические отношения с Западной Европой начали набирать обороты. Вопреки предписаниям нарративов, подчеркивающих военную и идеологическую конфронтацию сверхдержав, СССР был выгодоприобретателем стабильной и открытой мировой экономики, созданной американским гегемоном. Советское руководство не желало оставаться в стороне в то время, как остальная часть мира становилась все более экономически взаимосвязанной, другими словами, вопреки широко разделяемой сейчас точке зрения СССР не рассматривал «торговую политику автаркии как оптимальное дополнение к планированию развития». Позиция советских должностных лиц по отношению к экономическим и политическим выгодам торговли по сущности мало отличалась от позиции западных лидеров. В контексте Бреттон-Вудской системы и давления долларового дефицита последние часто демонстрировали на практике менее снисходительный подход к торговле, чем первые.