Пассажи

Сегодня милая Катя, сказав, что впечатлилась нашей семейной библиотекой, подарила мне книгу со стихами Егора Летова и пожелала, чтобы она была со мной в моём доме, где бы он ни был

Они читают канал «Пассажи»

Праздник Яблочный Спас следует переименовать в не спас

— Мамочка, я с ума сойду — Мы все сойдем

У меня всегда открыто много вкладок с текстами — параллельно я фиксирую, какую статью читаю и откуда её нашла. Поэтому периодически я останавливаюсь в тексте, перехожу на другой и только потом возвращаюсь. Так вот, на четвертой или пятой работе в моменте перехода переключилась на другую вкладку, дочитала текст до конца и не заметила, что это уже другая работа — по содержанию всё одинаковое. В целом, уже все равно, что читать, ибо главное — писать 🤪

3 диалога с матушкой по приезде: — Нам 3000 хватит? — Мамочка, мы идём за хлебом.. (Сижу в комнате задумчивая, мама в коридоре надевает обувь) — Я её жду, она тут ПРЛ изучает (Выхожу из душа) — Блаженство! Как пелось у Вагнера: «Блаженство — в вере и любви»

Спросонья вспомнила, что хотела прилететь именно на рассвете — и он встретил меня цветочной матовой пыльцой, рассыпанной по утреннему небу. Стоит ли говорить, какую Третью симфонию я слушала, чтобы прийти в себя? Позвольте заметить: время было рассчитано гениально — ровно на моём любимом месте второй части мы впервые встретились взглядом с окнами-глазами московских домов; я проснулась в секунду, когда лицо лизнуло солнце, медовым, на просвет, золотом, каким искрился в детстве петушок на палочке. Мы только готовились приземляться, а двигатель загудел на до-диезе второй октавы, на лету продолжая музыкальную гармонию. Словно эта симфония звучала здесь всегда, задолго до меня, а мне посчастливилось войти в неё на нужном такте. Чувство — будто и не уезжала в апреле, хотя жизнь успела сильно измениться. То ли это место каждый раз порождает из меня нового человека, то ли я — снова и снова — проживаю одно и то же время.

В статье об онтологии музыки мне несколько раз попалось выражение "plane of being". То, что я заметила его, двигаясь только глазами и не вставая с места в течение четырех с половиной часов, значит только одно: я летела в самолёте. Перед рейсом скачала Вторую симфонию Малера — этого хотела я; но телефон был против: звук дёргался, симфония прерывалась на серединах фраз. Так слушать нельзя да и невозможно. Поэтому я открыла записи хора на диктофоне. Каждый раз при соприкосновении с той музыкой меня уносит в то время — непростое, иногда бессмысленное и неопределённое, но то, где я ждала каждое воскресенье, чтобы петь. Это было, считайте, две жизни назад. Тогда я, кажется, ещё изумлялась силе музыки — верила в неё почти телесно и спасительно. Теперь же изумление от музыки (бартовское удовольствие от текста?) стало роскошью, которую я, видимо, больше не могу себе позволить. В последнее время я всё чаще говорю фразу, что в жизни меня особо ничего не интересует, кроме того чтобы писать и преподавать. Ну и читать, пожалуй, тоже — от голода, который раньше звучал как изумление. Жест Леклезио, только вместо танца — музыка.

Мои знакомые юные коллеги из Оксфорда изучают, как люди оценивают аргументы по общественно значимым вопросам при взаимодействии с большими языковыми моделями. Исследование проводится международной исследовательской группой с участием университетов Princeton, Columbia, Cambridge и других (IRB #19354). В проекте принимают участие более 20 стран и им очень важно убедиться, что Россия полноценно представлена. Эксперимент проходит онлайн, полностью анонимен и занимает 10-15 минут. Проходите, если интересно! Мы, россияне, привыкшие, поэтому учитываем, что ссылка иногда открывается только через VPN, хотя у многих работает и без него.

Пели в марте 2025 с хором Imperial College London в их городе

Собираю вещи. Два года назад жизнь умещалась в два чемодана — большой и маленький — пару сумок и скрипку. Теперь же моя жизнь проходит между странами, а перекладывание вещей стало ритуалом, повторяющимся из месяца в месяц— отдельным слоем времени, существующим на границе сезонов, каникул, отпусков и тех недель, что ощущаются как пора домой. Весь день ищу музыку, достойную этого занятия, ибо тягомотному процессу сборки надлежит своя партитура, и лучше прочего на сие занятие лёг "Соломон" Генделя: отчасти оттого, что безупречен по длине, отчасти оттого, что много в нём скрипочек, но более всего — оттого, что для меня эта вещь звучит ниточкой, протянутой из февраля прошлого года, когда мы пели эту ораторию с хором. И кажется, только так, под музыку, и можно собирать вещи: с одними прощаясь навеки, других же не имея сил ни выбросить, ни увезти с собой. А дом — да будет сказано на грани трюизма — не место, куда тянет, но то немногое, что не умещается ни в один чемодан, остаётся при тебе, куда бы ты ни держала путь.

Я переживала хороший солнечный день, но в наушниках внезапно заиграла «Офелия» Егора Летова

Я так люблю музыку машин как направление — для меня одна одна из самых интересных линий в музыке XX века. Онеггер, Мосолов, индустриальный модернизм, ритм завода и локомотива. Рядом Равель и Айвз, у которых механизм говорит совершенно о другом: у Равеля — заведённый с детства ритм, у Айвза — труба, которая раз за разом вопрошает к бытию. Сейчас пишу диссертацию под The Unanswered Question (кстати, в Оксфорде я использовала его как метафору для одного прошлогоднего эссе) и понимаю, что эта музыка совершенно идеально подходит для философской работы

я уеду в будапешт и прыгну с самого красивого моста

Заметила за собой один возвращающийся паттерн — тягу к бурдьевистскому вопросу. Бурдье был социологом, который всю жизнь пытался поженить макро- и микроуровень теоретизирования: поле и габитус, структуру и агентность, то общее, что довлеет над всеми, и то единичное, что происходит внутри этого общего с конкретным человеком. Моя любимая социологическая метафора звучит так: за деревьями леса не видно. И это даже не от любви к деревьям! Вопросы, которые я ставлю в этом году, структурно схожи между собой. Настоящее избирательное сродство! В весеннем эссе я спрашивала у Адорно: как модус критического слушания, исходя из самой структуры музыки, способен проникнуть в сознание слушающего и реально трансформировать праксис. Допустим, я послушала Шёнберга — музыку, чья форма сама предписывает критическое отношение, и что мне теперь делать? А вопрос из диссертации я пока вам не скажу :)

Я

Сегодня слушала лекцию о музыке и качала пресс, потому что меня переполняли чувства, и я не знала что с этим делать

Рассказала вам про Белу и время. Но вишенка этого интервью — шутки Сидни Моргенбессера. С каждой из них Гесса конкретно рассмешило. Если вам не смешно, варианта два (а) вы не знаменитый кембриджский философ; (б) возможно, у вас есть чувство юмора — просто логика подкачала. Качайте. 1. Моргенбессер приходит на первую же пару и объявляет: "The term philosophy has been used in the following 12 senses… No, I'm sorry, 14 senses". Начинает писать 1-14 на доске, доходит до тройки и заговаривается на полтора часа, за которые успевает разобрать только "sense number one, fourth subdivision". По-моему, это исчерпывающее определение философии как дисциплины. 2. На лекции по лингвистике докладчик сообщает: "…in many, many languages, a double negation is equivalent to an affirmation. But in no language is a double affirmation equivalent of a negation". Сидни орёт в ответ: "YEAH, YEAH" Это, кстати, самая известная его шутка (с неё я даже посмеялась) 3. Сидни обсуждает бихевиоризм и роняет: "Behaviorism is the thesis that anthropomorphism is inappropriate in the study of human behavior" Забирайте — в устной речи даже звучит нормально)) 4. В контексте книги Айера Language, Truth and Logic: "He wrote this book as a young man. But even young men sometimes do a little bit better. If I had been the editor of this, I would have said: this book does not satisfy the Alhtababa criterion of publishability — never publish anything that your old grandmother could have told you even better". Какие уж тут шутки — нам остаётся только брать на заметку. 5. Зашлифуем манифестом прагматизма: "Pragmatism is clearly true. It's too bad it doesn't work" Проблема в том, что структуру этих шуток я нахожу довольно изящной. Если я начну так шутить, у вас будет два варианта: (а) отписаться от этого канала; (б) делать вид, что вам смешно!

Дальше в интервью Гесс говорит: "The three big influences are Bela Krieger, Sidney Morgenbesser, and 1967-68". Поставить время в один ряд с людьми,— это самое правильное художественное отношение к нему