поэзия здесь и сейчас

ГОМЕР Если ты, прохожий, шагая по знакомой улице, в будничном забытьи — ненароком — зайдёшь в его воображение, то увидишь, как теперь он мчится по слепой автостраде в пыльную Итаку. Шамшад Абдуллаев

провёл сегодня на караванной улице два часа но не в доме кино на послании к человеку а в другом доме на послании человека на человека много даже когда его меньше единицы которая делится на два которые не делятся на двоих что сидят в малом зале дома кино или в доме немалых знаний где тоже включают свет когда заканчивается сеанс и выходят на улицу покурить здесь на караванной всё рядом рукой подать до человека до меньше сигареты которой больше которой много больше человека до vinissimo prostovino косуля дом кино мама рома порядок слов переставлен Александр Скидан

Ванечка, вынеси мусор Вынес Ванечка мусор А там кот на лавке Болячка на задней лапке Раньше не было никогда Своего имени у кота А Ванечке сразу ясно Кота зовут Яшка У волка заболи у лисы заболи А у Яшки не боли не боли И у той на соседнем балконе Её будут звать баба Оля У Кати дворовой с бантом У торговца Синдбада В лавке с дынями и хурмой Не хрипи не хромай Мама, ты мне тогда подари Не лодку с фонариками внутри А книжку такую чтоб у меня Не кончились имена Влада Баронец

в плоскости сердца целан-разговор сжатие сжатие грязные сени жаркий чулан разрывной коридор камень пришел спотыкаясь на двор радиоточка края донесений как нас учила гинзбург л. я. в плоскость несчастья укладывать сердце чтоб не стучало во тьме о края не повторяло как попка «а я» плохо прикрытой не хлопало дверцей мальчик о анчел забывший стихи выведи нас проведи нас за ноготь ногтем держа где пробелы узки дай нам протиснуться в щели строки дай нам невзысканный воздух потрогать Игорь Булатовский

во дворе впервые тепло он идёт покурить во двор зажигает спичку и затянувшись видит яркие точки точнее вспышки в горах и после со стороны гор несколько тонких пунктирных линий одновременно направленных на него и в последний момент говорит помилуй Арсений Ровинский

Времени вопреки По блеску реки Бегут старики Андрей Монастырский

После смерти Птица попадает В невесомость И продолжает лететь По иным законам Максим Плакин

Дети века гуляют в закрытых глазах, жгут табак, презирают уют. Пропадут наяву — прибегают назад, и не спят, не живут, не умрут. Никому не нужны. Не торгуют душой. В ненаписанном дневнике смотрят стёртой в школярском стихе запятой, не замеченной раньше никем. Опускаются к нам через медленный снег, через капель прерывистый стук. Улыбаются дети, гуляют во сне, только больше во сне не растут. Евгений Ощепков

не бывает музыки другой — не было ни в десять, ни в пятнадцать. флаги машут левою рукой, карусель не знает, с кем остаться. жутко в парке юному отцу в день повиновения усопшим: прижимает девочку к лицу, обещает, что ещё возропщем. но избыт бедняцкий бадминтон, курточка перегорает птичья. в склянках тополиный ацетон собран и подкрашен для двуличья. девочка не знает, что поёт. ничего собой не означает, над урочной чашкою скучает, жизни прекратиться не даёт. Дмитрий Гаричев

...по видеозвонку — и даже — удаленно — в глитчé ветвей, идущих по косой — блуждать, наматываясь лентой новостной; тянуть лицо, как острый треугольник, к тебе — и отдавать на отмель рук и склеек, как птица, есть... и мел, и известняк — но даже камень рваный, брошенный в меня, на полпути окажется растерян. смотреть в твои в глаза. нет-нет. не так. сначала. ...в десятый раз смотреть в твои глаза, отодвигая геометрию назад, чтобы потом начать ее сначала. переверни ее страницею назад, очередной учебник тянет время; деревья — за деревьями — деревья. ...в одиннадцатый раз смотреть в твои глаза. тянуть к тебе лицо, как будто треугольник, отодвигая геометрию назад, в одинадцатый раз смотреть в твои глаза... хотя бы удаленно. Вася Савельев

Зачем так много слов на свете. Зачем так мало в них тепла. На берегу играют дети. Играя, строят города. Шероховатой жизни струйку Сжимает детская рука, Витиеватую постройку Она возводит из песка. На небе солнце. В поле лошадь. Над речкой — паутины нить. Пришла пора смотреть и слушать И ничего не говорить. Игорь Болычев

когда чувствую небо во время ходьбы к моим ногам прилипают лягушки Вероника Соболенко

мне кажется я в чем-то здесь заблуждаюсь в чем-то самом главном во всем Иван Ахметьев

И чем плотней набивается в уши, чем невыносимей дерет по коже, тем лучше, говорю я, тем хуже, тем, я вас уверяю, больше похоже на жизнь, в которой трепет любовный сменяется скрежетом зубовным, а ритм лирического стихотворения — не криком, так скрипом сопротивления, хрипом... Ян Сатуновский

как глубоко свет впитывает плита и в какой точке бетона начинается слепота сглаженные посетители сглаженные углы оголённый провод наступившего вечера медный догорающий контур в эфире передача питьевой воды Аня Гуминова

Дело лёгкое лишь на вид, если лёгкое их пробито — госпожи Никто не Забыт & господина Ничто не Забыто. Впрочем, воду не пить с лица, ничему они не помеха. Здесь нужна очевидица, бирюза из другого цеха, вызывающая на лёд имена до начала ночи — так, что оторопь их берёт малокровием многоточий. Максимилиан Востоков

БОЛЬШОЕ ЛЮБОПЫТСТВО И СКРОМНОСТЬ   Прищурилась —                           не пойму — Это прутья антенны                                  или большой комар на крыше? Чтобы посмотреть, запрокинула голову назад                                                                              с такой силой, что упала Плакать не стала ­— не хочу никого расстраивать Ульяна Мор

В издательстве «носорог» открыт предзаказ на книгу «LENINGRAD-89. Американские поэты в остраненной стране» — коллективный роман-путешествие четырех знаковых авторов американской «языковой поэзии»: Майкла Дэвидсона, Рона Силлимана, Барретта Уоттена и Лин Хеджинян. В 1989 году поэты прилетают в СССР, в город, застывший в странном безвременье: он уже перестает быть советским Ленинградом, но еще не успел стать постсоветским Петербургом. Поводом для поездки становится международная конференция, однако сюжет книги посвящён не столько удивительному мероприятию, сколько миру вокруг него: книга фиксирует предчувствие перемен через хронику большой дружбы. Американские поэты всматриваются в чужое историческое настоящее, пытаясь поймать ускользающие черты незнакомой страны. Из-за наплыва людей вечерние поэтические чтения перенесли в тот же зал, где днем были доклады, но начались чтения в помещении на втором этаже, которое, похоже, раньше было гостиной в передней части здания на улице Герцена, всего в нескольких метрах от окон спальни Набокова — хотя осознать это было практически невозможно. Тяжелые, до пола, выцветшие розовые шторы были плотно задернуты от вечернего света, теней деревьев, запаха грязи из канав на перекопанных улицах и от звука дождя. Иван Жданов, Надежда Кондакова и Вячеслав Иванов (не символист, а известный лингвист и народный депутат) читали свои стихи, не глядя в текст. Можно было бы подумать, что они знали их наизусть, но в тот момент создавалось совсем иное впечатление, будто стихи исходят не изнутри поэта, а существуют во внешнем пространстве — как материальные музыкальные формы, ямбические и ассонансные структуры, которые каждый поэт удавливает и транслирует. Затем Аркадий Драгомощенко поставил маленький столик, сел и начал читать с листа: будущее захлопывает свою дверь, представая привычно разуму либо ветошью, оправленной стронциановым льдом, либо доопытным камнем в доброцветении форм или следующее: Если это пишется, я не тот, кто и тут один молодой сибирский поэт поднялся, желая объяснить Аркадию, что это не поэзия. Позже, прогуливаясь по Неве напротив крейсера «Аврора», Алексей Парщиков согласился: «А почему бы и нет?» Поэзия — вещь вполне обычная для русских. «Все ищут трансцендентности, ведь целых семьдесят два года она заменяла нам религию», — размышлял Сергей Тимофеев. «Теперь, когда религия возвращается, что же будет с поэзией?» «Все эти годы, — сказал мне Парщиков, — мы смеялись, глядя на памятник Ленину, вон там, у Финляндского вокзала. Видишь, куда он указывает? Прямо на здание КГБ». — Лин Хеджинян Выбирайте свой вариант и оформляйте предзаказ со скидкой: На сайте «носорога»: Лот 1. Книга «LENINGRAD-89». Лот 2. Книга + одна из двух сумок на выбор и стикеры, созданные по мотивам издания: комплект Лин Хеджинян и комплект Рона Силлимана. И эксклюзив: Книга в специальной лимитированной обложке + одна из сумок и набор стикеров на сайте магазина «Все свободны».

Это не нуждается в объяснении, поскольку это не нуждается в толковании, потому что это есть только то, что оно собой представляет (не посягая при том на границу, пролегающую между этим и будущим) — чтение чтения. Книги — пустыни, опалившие в детстве. Лишь извне это есть, и не более, но отсчет (направление?) начат с того, что оно «не нуждается в объяснении», потому что собой представляет чистое соответствие представления преставлению. Только как тальк (ниже мы возвратимся к явлению капли), обнаруживший отпечаток, говорящий лишь об отсутствии: уголь, папоротник обретение пыли (было). Недостаточно разве этого, чтобы быть (в сослагательном наклонении), и разве мучительно быть, неустанно являя отсутствие между прошлым и будущим линзой обоюдовыпуклой? «Нет одиночества изначальней, нежели тех, кто обернулся к любви или к алхимии». Гримасы трасса, тростник трисмегиста, однако не применимы сравнения. Солнце, блуждающее вокруг сферы, а ниже ходьба по кварталам, переход в непрерывность разрывов, чередующих дома с домами, — он заключает в свою плоскую чашу немного тумана, немного октябрьской гнили, но это предстает как условие, обязательство, распеленавшее чтение чтением, приметой неразличимого. Ветер создает медленно пропилеи в театр тела, проем в чарующую исчерпанность, постоянно взрывающего себя пространства, — как полушария, когда входят одно в другое. О, головокружение. Расставание тетивы с пальцами. В луну плавное плавание сквозь пелену оплавленную пара на пяльцах окон — в опустошение наполнения: исследование в неукоснительном следовании наслаждения: в предвкушении рот смыкается смерти. Лед формы в руках. Моста элейского хорда. Если это пишется, я не тот, кто. Аркадий Драгомощенко

велика потеря? нет, не велика лишь горбушка хлеба и коробка молока мама в синем платье в рождество вот и больше нету ничего холода цикады и цукаты дня милые забывшие меня друзья и ночной туман из фильма ужасов и немой ребенок и окружность дня и кружева невозможность речи таковой ни хорошей ни веселой ни плохой Стас Мокин