Журнал «Поэзия»

Олег Юрьев. Любовь к трём апельсинам, или Таинственное исчезновение Карло Гоцци Валерий Шубинский. Не в жизни, а на сцене: Олег Юрьев как драматург — Граф Карло Гоцци, знаменитый когда-то сочинитель театральных сказок, а ныне забытый и дряхлый, безуспешно разыскивается Сенатом! — Граф Карло Гоцци, когда-то завороживший Венецию… — Граф Карло Гоцци, вступивший в соперничество с великим Карло Гольдони и победивший его… — И бедный Гольдони навсегда уехал из Венеции… — А аббат Кьяри, другой соперник пропавшего Гоцци, так этот Кьяри со всеми своими трагедиями вообще куда-то подевался… — И никто о нём не вспоминает, даже когда его нет! — Граф Карло Гоцци исчез! Исчез! Исчез! Газетчики постепенно вытягивают публику в зал (ну, впрочем, и звонци звенят, не без того) и, по ходу дела торгуя «газетами», выбираются на сцену. Бегают по сцене, перед закрытым занавесом, всучивая «газеты» друг другу. Свет в зале медленно гаснет... Обращаемся к драматургии Олега Юрьева (1959–2018) — поэта, прозаика и одного из основателей ленинградской группы неподцензурного искусства «Камера хранения». Читаем впервые публикуемый текст его «драматического представления, написанного на основе “Разбора по воспоминанию”, сделанного Карло Гоцци для первого издания своих драматических сказок». Публикация сопровождается заметкой Валерия Шубинского — поэта, критика, историка литературы и коллеги Олега Юрьева по «Камере хранения», — посвящённой драматургической стороне работы Олега Юрьева: В 1980-е годы я как-то спросил Олега Юрьева, в чём секрет работы драматурга (для меня он был загадочен и недоступен). Ответ был таким: «Очень просто. Ты должен помнить, что всё происходит не в жизни, а на сцене». Мне кажется, эти слова всё время надо держать в сознании при чтении пьес Юрьева — которые по структуре текста достаточно отчётливо отличаются от его прозы. Работавший почти во всех родах литературы, писатель отчётливо понимал их специфику. В данном случае перед нами не просто «вымышленная реальность», а сценарий игры в эту реальность в чётко заданных и строго ограниченных формальных рамках. Игра может происходить на конкретной сцене, а может быть воображаемой. Но в любом случае характер чтения тут совсем другой. — Валерий Шубинский Читать пьесу Олега Юрьева Читать статью Валерия Шубинского

Сара Даниус. Из книги «Шёлковый собор»: о Бобе Дилане Легко описать, в чём заключается величие Боба Дилана — по крайней мере, в общих чертах; но другое дело — разобраться в этом детально. Дилан — мастер рифмовки. Об этом пишет Кристофер Рикс, профессор Гарвардского…

Сара Даниус. Из книги «Шёлковый собор»: о Бобе Дилане Легко описать, в чём заключается величие Боба Дилана — по крайней мере, в общих чертах; но другое дело — разобраться в этом детально. Дилан — мастер рифмовки. Об этом пишет Кристофер Рикс, профессор Гарвардского университета, в книге «Видения греха по Дилану». Рикс посвятил много лет исследованию текстов Дилана. Простые формулировки даются легко только после долгих лет работы.  Дилан также мастер рефренов. По-шведски мы называем это omkväden, как в песнях Бельмана. Рефрены придают динамику сюжету и с каждым новым повтором обретают новые смысловые оттенки. И, наконец, Боб Дилан — мастер создания визуальных образов, нередко в сюрралистическом духе. Образность его текстов напоминает высказывание поэта XIX века Лотреамона, который полагал, что красота подобна «встрече на анатомическом столе зонтика и швейной машинки!» В петербургском Издательстве Ивана Лимбаха вышла книга Сары Даниус «Шёлковый собор» в переводе Натальи Поваляевой. Публикуем отрывок из нового издания — речь Сары Даниус, члена Шведской академии, о присуждении музыканту и поэту Бобу Дилану Нобелевской премии по литературе 2016 года, которая вошла в книгу. Автор проводит неожиданную параллель между нобелевским открытием в медицине и творческим методом Дилана, уподобляя его работу литературному метаболизму — постоянной переработке и обновлению традиций. Прочитать материал

Алина Дадаева. Преодолевая пределы: о книгах Шамшада Абдуллаева, Алексея Порвина и Андрея Таврова тает во сне как он вает как он дышит и ле- как он разговари- лковский клюёт зерна ками как на горе Цио- птица машет ру-   ПТИЦА — Андрей Тавров Алина Дадаева пишет о книгах Шамшада Абдуллаева, Алексея Порвина и Андрея Таврова, рассматривая, кроме прочего, как современная поэзия преодолевает различные жанровые, телесные и временные пределы разными путями: через растворение авторского «я», разрушение оппозиций и выход за границы формы. Вышеприведённый текст, как и ряд ему подобных, называемых Тавровым «обратными речитативами», следует читать снизу вверх, о чем автор предупреждает в начале книги. Восходят эти тексты, перемежающие основные стихотворения, к поэтике шестистрочных гексаграмм И Цзин. Но в книге, обращённой к фигуре Циолковского, подобное расположение строк обретает дополнительный смысл. Читательский глаз привычен к нисходящему чтению — Тавров нарушает это восприятие. Взгляд в таких стихах устремляется вверх, преодолевает гравитацию, свойственную обычным текстам. Слова в свою очередь словно разрывают свою оболочку и парят в пустоте, расщеплённые на отдельные частицы. Прочитать материал

Максим Петрович. Бережный дисторшн: лиминальность и наложения в поэзии Софьи Дубровской, Евгении Либерман и Влады Баронец менделеев ходил по аллее находил элементы кто там люба вереницей кареты солдаты что ты снова про ленты принеси мне щипцы поскорей   на скамье лепесток отцветающей розы и листок для спектакля разученной роли это люба пустое человеческое вещество   но открылось такое: в основаньях соцветий лишь казалась надежда из этих столетий и аллея и люба уменьшаясь идут от него распадаются их каблуки на штыки лепестки — Влада Баронец В своей колонке Максим Петрович, опираясь на книги Софьи Дубровской, Евгении Либерман и Влады Баронец, пишет о том, как современная поэзия исследует состояние лиминальности через различные стратегии: от смешения природного и техногенного до растворения субъекта во множестве влияний. Сегодняшнее многообразие русскоязычных поэтических практик ставит перед исследователем, пытающимся его осмыслить, противоречивую задачу. С одной стороны, богатый выбор тем и имён для изучения, свобода от необходимости выстраивать иерархии, с другой — проблема с применением подходов, ориентированных на преемственность и поиск поколенческих связей. Новейшие поэты в своих поисках перепрыгивают через направления и эпохи, выбирая нелинейные траектории и соединяя эстетики, на первый взгляд, далёкие друг от друга. Прочитать материал

А. Ник. «Причина всех причин есть причина»: подборка минималистских стихотворений, составленная Петром Казарновским *** Несу чайник на поклон кипятку. В рубрике «Архив» — подборка минималистских стихотворений поэта, прозаика, драматурга и художника, участника арт-группы хеленуктов А. Ника (Николай Аксельрод, 1945–2011). Пётр Казарновский, составивший эту подборку специально для журнала «Поэзия», так пишет об этом материале: Автор с нескрываемым ехидством наращивает ряды повторов или параллельных фразовых единиц, но внешнее наращивание не отменяет редукции — движения к искомой микрочастице языка, своеобразному зерну. Обретение такого зерна позволяет обнаружить амбивалентность любого высказывания. В стихотворных построениях А. Ника ощутим колебательный ритм — в нём автор находит тождество своему жизненному пути, уведшему его из советского Ленинграда в далёкую Прагу, в которой он продолжает видеть сны об оставленных лицах и положениях.  Прочитать материал

Маруся Сечина. Поэт играющий: о книгах «Пол это не лава» Анастасии Елизарьевой, «Московские прятки» Дани Данильченко и «Кто не спрятался я не виноват» Егора Зернова 1. кто страдает за распахнутое сердце земли тот плетёт её тело верными толстыми одеялами волóс кто страдает за распахнутое сердце земли тот кручинится в дереве из матери кто страдает за распахнутое сердце земли все страдают за распахнутое сердце своё пьют звёздную хмельную жидкость чтобы стать лучше стать лучше — страшно выходи гулять не ходи старше оставайся между колоннами и держи их деревянные плечи век за веком <…> — Анастасия Елизарьева В обзоре Маруси Сечиной — рецензии на три поэтических сборника молодых авторов, в которых мотив игры служит инструментом для исследования языка, культурной памяти, травмы и насилия, а также для разоблачения или непринятия навязанных «правил». С этой точки зрения особенно значимо, что книга фиксирует состояние молодости как радикальную позицию, на которую уже обрушены последствия. Ранняя речь то звучит нервно, срывается, то нарочито сохраняет спокойствие, — сбивается с ритма. Однако именно на неё возлагается надежда на возобновление игры благотворной, не навязанной бесчеловечной системой. Игра осмысляется как коллективное действие в ситуации, когда её возможность поставлена под сомнение. Но именно из-за своей тотальной неуместности она и ценна. Пусть на время, но игра восстанавливает спасительную совместность в ситуации, когда «мы» — не более чем арифметика местоимений. Прочитать материал

Андреа Дзандзотто, Лаура Пуньо, Винченцо Остуни. Стихотворения трёх итальянских поэтов из книги «Стих как исследование. Антология новейшей итальянской авангардной поэзии» в переводах Ольги Соколовой   ***   Внезапно язык умолкает в руках остаётся лишь это:   книга обрядов, эта книга обрядов, писать её, найти написанной — так, словно это часть природы, которой нет верить ей так, словно это свидетельство чувств, чего нет   твои пальцы на руке — как солнце, что вращается в небе, а не вокруг нас или земли:   если б умел сделать это, мог сделать это одними словами, с их жгучей силой: ты смотришь, и ослепляет каждый образ. — Лаура Пуньо Сегодня читаем подборку из готовящейся к выпуску в издательстве «Носорог» антологии новейшей итальянской авангардной поэзии в переводах Ольги Соколовой. Как отмечает в предуведомлении к стихотворениям трёх авторов переводчица: Несмотря на историческую созвучность между русским авангардом и итальянским неоавангардом — от идеи «слова как такового» до радикального пересмотра поэтического языка, — их диалог на протяжении ХХ века оставался фрагментарным. В результате значительный корпус текстов, сформировавших итальянскую экспериментальную поэтику второй половины ХХ и начала ХХI веков, оказался вне поля зрения русскоязычного читателя. Представленные в подборке авторы продолжают и переосмысляют линию неоавангардных поисков, развивая поэзию как форму языкового эксперимента. Их поэтические практики работают на границе нормы и отклонения, соединяя метаязыковую рефлексию с экологическим, научным и философским дискурсами, а также исследуя новые стратегии субъективации в условиях медиа- и исторических сдвигов. Прочитать материал

Дэвид Герберт Лоуренс. Стихотворения из книги «Птицы, звери и цветы» в переводе Дмитрия Манина ПЕРСИК   Хочешь швырнуть в меня чем-нибудь? На вот оглодок от моего персика.   Красный кроваво, густо; Откуда и взялся такой, бог весть. Слеплен из фунта чьей-то плоти.   Весь в морщинах от тайн И тверд намереньем их не выдать.   Зачем из серебристого цветка, Из чаши вина серебристой на короткой ножке — Этот катучий, падучий, увесистый шар?   Это я о персике, конечно, ещё не съеденном.   Зачем такой бархатный, такой смачно тяжёлый? Зачем таким весом неуемным висит? Зачем выемка?   Зачем борозда? Зачем эта дивная двустворчатая округлость? Зачем впадинка вдоль шара? Зачем намек на надрез?   Что бы не быть ему круглым и гладким, как бильярдный шар? Таким бы и был, будь он сделан мужчиной. Но теперь я его уже съел.   А не был он круглый и гладкий, как бильярдный шар. И за эти слова ты хочешь чем-нибудь в меня швырнуть.   Вот, швырни мне косточку от персика. Дмитрий Манин — переводчик с английского, шотландского и французского, известный своими переводами Роберта Бёрнса, Редьярда Киплинга, Стефана Малларме, Оскара Уайльда, Сары Тисдейл и других. Подборка стихотворений из книги «Птицы, звери и цветы» — возможность взглянуть на рождение Лоуренса-поэта на русском — до сих пор поэзия знаменитого англичанина почти неизвестна русскоязычному читателю. Прочитать материал

Валерий Сажин. «Он был скептиком и всё подвергал критике»: к выходу первого тома собрания сочинений Якова Друскина Издательство Ad Marginem совместно с Музеем ОБЭРИУ выпустило первый том («Трактаты и наброски») двухтомного собрания сочинений Якова Друскина — религиозного философа, литературоведа, члена кружка «чинарей» и друга обэриутов, чьи труды он спас от уничтожения во время войны. Специально для первого номера журнала «Поэзия» исследователь чинарей Виталий Ушаков поговорил с литературоведом и составителем сборника Валерием Сажиным о том, зачем читать Друскина в современности, философском методе чинаря и связях его произведений с работами обэриутов.  <...> К чему эти многословные, простите за них, рассуждения? К тому, что в религиозно-философскую атмосферу интеллектуального и творческого общения чинарей Друскин был органично включён ещё в тридцатые годы. Последовавшие за поневоле расставанием с друзьями работы Друскина, как я это вижу (иным вольно видеть иначе), были поначалу попыткой продолжения прежнего интеллектуального общения с ними, в том числе и религиозно-философского. Это особенно выразительно явлено в дневниках Друскина: почти исключительно — философских и религиозно-философских текстах. От года к году сознание катастрофического отсутствия собеседников ввело его — на десятилетия — в соответствующий содержательный тотальный диалог с самим собой, ставший исключительным повседневным ежечасным обыкновением: день Друскина состоял из интеллектуальных размышлений, писания дневников и разного рода сочинений. Так он прожил последние сорок лет своей жизни. Прочитать материал

Ирина Машинская. «Стороны Света» — журнал между штормами Сегодня читаем эссе поэтессы и переводчицы Ирина Машинская, которая рассказывает об истории создания, жизни и закрытия журнала «Стороны Света», рассуждает о природе литературных журналов, их ролях и задачах во времена «штормов» и «между штормами». «Стосвет» и был журналом протяжённости, а не отдельных эпических событий. Ибо во время стагнации всякая драма временна, и сама структура сопротивляется тому, что в американской поэзии охотно определяется податливым словом urgency; сопротивляется необходимости постоянного обновления. Такому журналу свойственна сдержанность, understatement, плавные смены регистра. Он легко выдерживает низкое напряжение речи и не отвергает тихое высказывание, по крайней мере, не отвергает его за эту тихость; не торопит опыт на его пути к смыслу. Из номера в номер происходит и длится осторожное нащупывание выражения; продолжается и детализируется одомашнивание, приручение языка. И ещё: такой журнал создает связанный с ним относительно постоянный коллегиальный и дружеский круг, сообщество — конечно разомкнутое, но определённое. Прочитать материал

Ильдар Галеев. Музей — не ковёр, не гортензия: о музее ОБЭРИУ Искусствовед, основатель и владелец московской «Галеев-Галереи» Ильдар Галеев в своем эссе размышляет об изменении статуса современного музея на примере недавно появившегося Музея ОБЭРИУ, посвященного поэтам, которые при жизни явно не намеревались «воздвигнуть себе памятник нерукотворный». Музей — слово откуда-то из античности — означает святилище, храм, место камлания. Но Храм и Хармс, на первый взгляд, довольно сложное сочетание, хотя оно и рифмуется благозвучно. И только если допустить постироничный подтекст, тогда всё встаёт на свои места. Молебен по святому Хармсу уже не будет выглядеть художественной экзальтацией. Также и с Введенским. Да, кругом возможно Бог и всё, что ему сопутствует, но всё же отметим, что музей, в первую очередь, — место сохранения, если не мумификации, исторически и культурно значимого, а потом уже реализация творческих интенций и задач. Прочитать материал

Катя Морозова. В сторону камней: о Шамшаде Абдуллаеве НА СТОРОНЕ КАМНЕЙ Он показал мне коллекцию камней. И мы отложили чашки, варенье, ложки и пряники, мы забыли о нежной еде, когда показал он коллекцию камней — на балконе, куда сочился, дробясь и пульсируя, меркнущий свет: ранний вечер. И мы перешли в помещение и принялись жадно наблюдать; мы наблюдали за ними, словно они шевелились или перемещались, меняясь местами, не оставляя следов незримых движений, или, нарочито спокойные, порывались то и дело куда-то броситься — скорее, последнее. Всё так; мы наблюдали за ними, угадывая перед собой великолепную посюсторонность жутких и прелестных камней: улиткообразных, вогнутых, яйцевидных, острых, округлых, плоских — разных на вид. Цвет и размер каждого камня говорил нам о том, откуда он родом. <…> Сегодня читаем эссе Кати Морозовой — писательницы и главного редактора издательства «Носорог» — о текстах Шамшада Абдуллаева. В центре её внимания — стихотворение «На стороне камней», эссе «Об одном стихотворении Андреа Дзандзотто», а также несколько цитат поэта. В эссе «Об одном стихотворении Андреа Дзандзотто» Ш. А. достигает головокружительного умения говорить одновременно о заявленном предмете и налаживать маршрут собственных стилистических упоений. Его эссе — прозаически вязкие, достойные безразличности лучших поэтических строк, архаично покорные. Стихотворение «Отъезд в Во», о котором идёт речь в названном тексте Ш. А., — из раннего Д-то, начало 1950-х годов; герой готовится к отбытию откуда-то из блаженного небытия ойкуменовой периферии, подбирается к эмиграции или, если угодно, к изгнанию — ради той самой архаичной покорности выберем второе. Его медлительность, невозможность увернуться от схлопывания привычности ландшафта, нежелание оставить знания, вероятно, обусловленные именно этими местами, подводят Ш.А., интерпретирующего, к, назовём это, манифесту отношений с пространством; в нём остаётся только увязнуть, оно всегда мерцаемо — отблесками светозарно отсутствующей плотиновской «простейшей простоты» близкого пристанища. Прочитать материал

«Поэт всегда помнит и о том, что контакт с физическим миром и отрезвляющ, и болезненен» Интервью с Ольгой Аникиной и Валерием Дымшицем к выходу «Стихов из дневника» Аврома Суцкевера *** Кто бы мне вылечил ночь, чтоб могла колдовать она снова?  Сердце её — верховой, что летит от пожара лесного.   Может, аптекарь-сосед, что не спит до утра у себя в комнатушке,  слёзы змеи и коренья толчёт в костяной коробушке.   Может, врача пригласить? Ибо нету у сердца цены изначально.  Как же мне быть — вдруг оно разорвётся случайно? В петербургском издательстве Jaromir Hladik press вышла книга Аврома Суцкевера (1913–2010) «Стихи из дневника», переведённая Ольгой Аникиной. Анна Фогель специально для «Дайджеста» журнала «Поэзия» побеседовала с поэтом, прозаиком и переводчиком с идиша и английского Ольгой Аникиной, а также с писателем, этнографом и переводчиком Валерием Дымщицем, который выступил редактором русского перевода «Стихов из дневника». В интервью — об особенностях переводческого подхода к творчеству Суцкевера и редакции сборника, составленного поэтом лично, а также о свойствах поэзии, обретающей себя в самый тёмный период истории человечества, а в приложении — несколько стихотворений Аврома Суцкевера из новой книги. Привязка стихотворений, созданных «для вечности», к конкретному отрезку времени, на мой взгляд, обогащает их и сбивает с них пафос. Временная развёртка, закрепление её в пределах условного настоящего, даёт читателю необходимый якорь. Этот якорь, будучи воткнутым в конкретную точку конкретного пространства, позволяет глубоко нырять в некое условное настоящее, расширяя его метафизически, над-бытово. При таком решении ситуативные явления — литературная конференция, встреча с конкретным человеком, раздражение от поверхностного разговора со старым знакомым, предмет, подобранный на побережье — каждая ситуация становится точкой, вокруг которой закручивается свой собственный вихрь, ведущий к отдельному смысловому/эмоциональному взрыву. Укоренённость в реальности заставляет автора и читателя постоянно держать в фокусе не только космос, но также и в первую очередь — физический мир, его постижимость органолептикой, его атомарность и смертность; поэт всегда помнит и о том, что контакт с физическим миром и отрезвляющ, и болезненен.  — Ольга Аникина Прочитать материал

Давид Дмитриев. Андрей Тавров: разрыв и архив Имя — это миф. Сегодня читаем статью Давида Дмитриева о поэтике Андрея Таврова (1948–2023), в которой эссеист раскрывает ее основные принципы и рассматривает архив поэта, обнаруживая, что тот оказывается отражением его творчества. Если читатель уже сталкивался с его текстами, то высока вероятность появления, например, такого вопроса: «Зачем нанизывать имена из мировой культуры?». Однажды мне удалось об этом прямо спросить, и Тавров мне ответил: «Имя — это миф». Далее последовал разговор о стягивании каждого мифа в общее пространство — без осязаемых культурных границ. Подобный интертекстуальный подход невозможно приписать постмодернистской традиции бессознательного разрушения авторского голоса через цитацию. Наоборот, в этой идее прослеживается процесс сохранения, открытия каждого имени как мифа в изначальном мифе; нанизанные фигуры, не растворяясь, отсылают к прошлому и устанавливают прочную связь в общемировой системе знания — и эта связь не могла бы быть осуществлена без «разрыва» с рациональной стороной словесности. Эту мысль Тавров подробно развивает в книге «Поэтика разрыва»: «Поэзию-то и любили, и желали, прежде всего, за то, что она приобщала к этому блаженному плану, вводила в разрыв времени... в абсолютный, существенный разрыв, ведущий человека к своим собственным истокам, намного более глубоким, чем интеллект». Кризис европейской системы знания, основанной на заострении интеллекта и повышении его производительности, и способы преодоления этого кризиса — вот что занимает поэта. «Один из вариантов выхода из кризисной ситуации я вижу в возвращении к словесному символу, как слову разомкнутому, слову живому, не равному себе, но устремлённому к тому, что превышает его наличные и очевидные смыслы и его функционирование как контекстуального знака». Прочитать материал

Нежнейший миннезингер: стихотворения Владимира Свешникова (Кемецкого) с предисловием Кирилла Шубина Я надеваю кольцо синеватого дыма — Так я с тобой обручён, табачная муза моя. Сегодня открываем творчество поэта Владимира Свешникова (Кемецкого) вместе с подборкой, собранной Кириллом Шубиным. Как отмечает исследователь в обширном предисловии к стихотворениям: Как правильно заметил Поплавский, Свешников — миннезингер, потому что во время эмиграции он создавал для своего субъекта различные маски: средневекового поэта, актёра и жонглёра, странствующего с цирковой труппой, путешественника, который едет с бурдюком вина на осле, корсаром или капитаном корабля, предком викингов и так далее. Как Эзра Паунд, он находит параллели со множеством разных периодов истории, которыми дополняет современную жизнь. Конечно, в этом Свешников больше наследует Бальмонту, Брюсову, Кузмину, которые активно пользовались древними сюжетами. Как откровенный поэтизм стоит воспринимать и символистские клише — «глицинии», «лилии», «тёмно-лиловую», циклизацию, суггестивные стихи, построенные на сквозных рифмах, рефренах и редупликациях. Прочитать материал

Саша Радойчич. Разногласия с миром: восемь стихотворений в переводе Михаила Бордуновского и Анны Фогель ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗИМЫ   зима передумала вьются белые волосы по разбуженной земле   объясни это зацветшим фруктовым деревьям только что прибывшим аистам вжались одни в других   и дрожат   или человечку вон тому с красной шапкой на макушке чистит крышу ворчит на холод   всё время поднимает руки и поправляет то ли шапку то ли голову   как бы ветер не унёс Сегодня читаем подборку современного сербского поэта Саши Радойчича. Анна Фогель, переводившая эти стихотворения совместно с Михаилом Бордуновским, комментирует их так: В стихотворениях Саши Радойчича слова значат то, что они значат. Благодаря тому, что большинство его формул следовало бы понимать буквально, не делая поэтических выводов и никак иначе не распоряжаясь авторским вниманием, чем смог он сам в согласии с установленным пейзажем, высокоградусная область этой речи с той же буквальной неотвратимостью сообщает нам нечто непостижмое. К примеру, непостижимо и почти ненатурально, что среди описаний быта, посредственности человеческого обитания, вдруг возникает обитание аистов и деревьев как морфологических равенств, вжимающихся друг в друга — от страха, понимаемого снова буквально. У Саши Радойчича, я бы сказала, очень лёгкая рука — так выражаются о тех, кто делает необходимое, но привычно болезненное вмешательство незаметно и нежно по отношению к рецепиенту. Прочитать материал

Рэй Армантраут. «То, чем поэты занимаются сегодня, напоминает Дикий Запад»: по следам презентации книги стихотворений «Отчасти» СПЕЦИАЛИСТЫ   1. Я встретила гения. Он специалист по гомологиям.   Нет, голографиям.   Нет, голотуриям.   Он знает всё, что только можно, о морских огурцах.   Он знает, каково это   2. Согласовываем наши выпады по привычке, чтобы поменьше отвлекаться.   Если алгоритм окажется успешным,   мы поверим в одного бога.   Закрываем глаза или пялимся   в несуществующий горизонт,   будто вслушиваясь в нечто жизненно важное,   еле внятное,   некий зарождающийся консенсус в фоновой болтовне.   Когда уверенность укрепляется, мы урчим или визжим — условленный сигнал.   Один из нас действует. (пер. Д. Кузьмина) Летом прошлого года в книжном магазине «Чехов и Компания» прошла презентация книги Рэй Армантраут «Отчасти: избранные стихотворения 2001–2015 гг.», выпущенной издательством SOYAPRESS. Делимся расшифровкой разговора, в котором поучаствовали Рэй Армантраут, Дмитрий Кузьмин, Лиза Хереш, Владимир Кошелев и Валерий Горюнов. Я не думаю, что можно дать одно точное определение слову «экспериментальное». То, что в своё время экспериментально, через двадцать лет станет узнаваемым и больше экспериментальным не будет. Это должно быть нечто большее, чем определённая техника или стиль. Для меня это то, что делает поэзию расследованием или исследованием, то, что начинает с вопроса. Это ощущается чем-то особым в сравнении с простой попыткой показать что-то уже изученное. Когда мы начинали писать, мейнстрим был очень ясным и точно определённым: короткие верлибры с повествованием от первого лица, содержащие мудрость. Мы считали это очень утомительным и искали всевозможные пути создания чего-то абсолютного другого — и в нашу сторону было много враждебности. Я думаю, что сейчас в Америке мейнстрим не так хорошо определён: то, чем поэты занимаются сегодня, напоминает Дикий Запад. Но я продолжаю искать стихотворения, которые действительно задают вопросы и пытаются найти ответы, не имея их изначально — вот что меня привлекает. — Рэй Армантраут Прочитать материал

Катерина Савельева. «Сон был музыкой, которую она слушала» Он и вправду уверенно наращивал голос, как вспомогательную мышцу, как дополнительный орган, будто бы что-то внутри его рта начало пухнуть и расширяться, потребовало выйти наружу, и юноша покорился. Полуулыбка исчезла с его лица. Он начал кричать, удивляясь, спотыкаясь о новые способности. Он ласково мычал, обращаясь ко мне, я же пыталась научить его красивым словам. Я показывала: ракушки, чешую рыб, орнамент листьев, вены рук, скорлупу, огонь. Я показывала, а он воспитывал непослушный голос, как новорождённого. Только укачивать его нужно было между верхним и нижним нёбом, а не держать в кровати. Вся концентрация моя, всё внимание обращались в губы. Я смотрела лишь на них и свои вытягивала в тонкую полоску. Обращаемся к прозаическому разделу номера и читаем рассказ Катерины Савельевой «Сон был музыкой, которую она слушала». Как комментирует текст писательница: Если сжать рассказ до одной необязательной фразы, выйдет так: «Зайти в песок, как в пустую комнату, и осмотревшись, перестать моргать». Прочитать материал

Джузеппе Унгаретти. Стихотворения из книги «Веселье крушений» в переводе Петра Епифанова МОЛИТВА 1919   Когда пробужусь от назойливого мельтешенья в мир округлый прозрачный и изумлённый   Когда бремя моё станет мне лёгким   Крушение подай мне Господи того юного дня при первом крике Продолжая обозревать первый номер журнала, читаем стихотворения Джузеппе Унгаретти из книги «Веселье крушений» (Allegria di Naufragi), в переводе Петра Епифанова. В комментарии к стихотворению «Молитва» переводчик пишет: Naufragio, «крушение» (или ýже: «кораблекрушение») — слово, отсылающее к заглавию сборника, который завершается этим стихотворением. Здесь крушение означает падение в час смерти разбитой скорлупы предубеждений и самообманов, которую люди, свыкаясь с нею, принимают за свою индивидуальность. Тайна смерти волновала Унгаретти всю жизнь, с раннего детства, когда мать еженедельно после мессы приводила маленьких сыновей на могилу мужа и часами то молилась, то беседовала с умершим, как с живым. В «Молитве», как бы разделяя своё прошение надвое, он не соглашается просто, «сдавшись» матери, принять веру в «воскресение мёртвых и жизнь будущего века», но всё-таки предполагает некое посмертие, отделённое от мира живущих как бы прозрачной оболочкой, вводя слово «sferа», которое я во избежание двусмысленности перевожу как «мир округлый». То, что эта посмертная «сфера» в любом случае не будет похожа на любые людские представления, выражено словом «attonitа», «изумлённая». Загадка, так и остающаяся загадкой, является «промежуточным итогом» того инициатического странствия, которым стала для поэта его дорога солдата. Издательство «Носорог» совместно с проектом «несовременник» открыло предзаказ на книгу Джузеппе Унгаретти «Веселье крушений», переведённую Петром Епифановым, который также сопроводил её предисловием и комментариями. Поддержать издание, сделав предзаказ, можно на сайтах «Носорога» и «несовременника». Прочитать материал