Словесnik

"Главное, - говорил в известном фильме Балабанова не самый главный герой, - найти своих и успокоиться". В юности, видимо, главным считается найти себя. выступал в еврейском центре, Лабал с друзьями в Гидропарке, Сидел с гитарой в Сакраменто, Орал по пьяни в кочегарке, На сборах пел в военной форме, В больничной, чтоб её, палате, На корабле во время шторма, И как-то – даже на Арбате. Играл в лесу, играл в общаге, С гитарой лез под белый парус, В полупустом трамвае Праги, И в самолёте на Хабаровск. Мы пели Окуджаву, Кима, Девчонки Долину терзали, Кто в ноты попадал, кто мимо, Но подпевали люди в зале. И что бы я ни пел, где б ни был, Какие бы ни плёл узоры, Из круга прежнего не выбыл, Не перепутал коридоры. И если только не загнёмся, То, как завещано поэтом, Мы снова за руки возьмёмся. Как минимум – споём об этом. Это - "Друзьям по авторской песне" Олега Булгака. Поэт, бард, радиоведущий на "Бизнес FM". Пишущий о незаметном. Для многих. Об умении врать (даже об искусстве), о запутанных и ненужных связях, о преступной недостаче любви, о неразгадываемом списке оказий. Словом, о причинах перманентного уныния  "Мы, оглядываясь, видим лишь руины”, – говорил мне один чувак где-то в Караганде. Список “Дел” я прочитал до половины. Бессонница, Нил Гейман, ещё один год в Никогде. Мы где?

По этому рассказу Брэдбери был даже мультфильм в 1984 - "Будет ласковый дождь". Снятый в Узбекистане. Никто ничего не понимал. Да и рассказ тоже. "Сегодня 4 августа 2026 года, — раздавался голос с потолка кухни, — в городе Аллендейл, Калифорния" Эту фразу голос повторял снова и снова. Никто не отвечал. Хозяев не было. Хозяева погибли — вместе со всем человечеством. Лишь на стене снаружи остались их силуэты — выжженные вспышкой в момент взрыва. Больше ничего. В конце дом сгорает. Тушить было некому. Но в первой версии этого рассказа никакого августа 2026 не было. Там стояло: 28 апреля 1985. От 1945 до 2026 — 81 год. Девять в квадрате. 9 августа 1945 бомбили Нагасаки. Брэдбери прожил 91 год и скончался в 2012-м. Где-то в конце 1990-х он тихонько внёс в переиздание рассказа ещё одну правку. Год апокалипсиса сдвинулся — с 2026-го на 2057-й. Август остался. Дата осталась. Но год отодвинулся на три десятилетия вперёд. К чему я? Ни к чему. Дата — это просто литературный приём, а не предсказание. Но Брэдбери ведь угадывал многое. Плоские экраны. Беспроводные наушники. Люди, часами смотрящие короткие видео и переставшие думать. Умные дома. Голосовые помощники, напоминающие, что пора на работу. Список длинный. И всё это — из книг, написанных в 1950-е. Включая страшный "Вельд". Брэдбери больше ничего не сдвинет. Сами все сделаем.

Профессор МПГУ Виктор Чертов, разрабатывающий единый учебник по литературе для 10–11 классов, отметил: "Учебник по литературе, при всём том, что он должен быть рационально организован, всё равно не обойдётся без эмоционального, романтического, потому что никакие ценности невозможно воспринимать без эмоций". Рационально организован - это как? В 10 классе изучают всего 50 произведений и 20 авторов — это меньше, чем у пятиклассников. Но произведения весьма объемные: «Гроза» Александра Островского, романы «Обломов» Ивана Гончарова, «Отцы и дети» Ивана Тургенева, «Преступление и наказание» Федора Достоевского, «Война и мир» Льва Толстого, «История одного города» Михаила Салтыкова-Щедрина. В 11 классе  ждёт рекордное количество произведений и авторов — соответственно 229 и 93. И только отечественные авторы 19 и 20 веков. Ценность то произведений литературы в том, что они дают нам дышать там, где для героев уже нет порой воздуха. Отсюда - эмоции. Как их набраться? Единый учебник литературы по единой концепции с едиными эмоциями для правильного вос-питания – это не все ли равно, что ввести единое национальное меню, дабы все правильно питались? А то ж проблемы с ожирением, болезни ЖКТ с детства, недоедание, конечно. Во всех семьях страны с утра понедельника ввести овсянку с киселем, по воскресеньям "Белочку". Как молотком стучит в ушах упрёк, От классики тошнит, и голова кружится, И белочки по выходным в глазах... Я рад бежать, да некуда... ужасно! И каждый день - как с чистого листа...

Вы знаете, кто такой Кавафис? Вот увидишь — умрешь, и тебя поймут. Станет правдою ложь через пять минут. Ненадежно жилье, как гнилая гать — ну, а смерть не гниет, надо полагать. Тлен прекрасен и бел — лишь окаменев. А коль горько я пел — по своей вине. Принимаю удел — временно не быть. Я и сам не умел вовремя любить. Нет, это не Кавафис. Это строки Александра Величанского, поэта, переводчика Шекспира, Эмили Дикинсон и того самого Константиноса Кавафиса. Более всего Величанский известен как автор слов к песне "Под музыку Вивальди". Но интерес к творчеству Кавафиса - важнейшая черта наследия этого поэта, творчеством которого не случайно интересовался и Иосиф Бродский, редактировавший переводы молодых поэтов. Видимо, потому, что наряду с Борхесом Кавафис стал художником, поэзия которого нерасторжимо связана с одним городом - Александрия. В 1911 году поэт написал стихотворение "Бог покидает Антония", в качестве темы которого взял повествование Плутарха о том, как Марк Антоний, осажденный в Александрии в 31 году до н. э., услышал словно бы сверхъестественные звуки. Когда ты слышишь внезапно, в полночь, незримой процессии пенье, звуки мерно позвякивающих цимбал, не сетуй на кончившееся везенье, на то, что прахом пошли все труды, все планы, все упования. Не оплакивай их впустую, но мужественно выговори «прощай» твоей уходящей Александрии. Главное — не пытайся себя обмануть, не думай, что это был морок, причуды слуха, что тебе померещилось: не унижай себя. Но твердо и мужественно — как пристало тому, кому был дарован судьбой этот дивный город, — шагни к распахнутому окну и вслушайся — пусть с затаенным страхом, но без слез, без внутреннего содроганья, — вслушайся в твою последнюю радость: в пенье странной незримой процессии, в звон цимбал и простись с навсегда от тебя уходящей Александрией. Такая вот историческая фигура из прошлого с неизменным посланием. "Бог покидает Антония" — это напутствие сохранять спокойствие и перед лицом неизбежного. Эту же модель поведения избрали вслед за Антонием Кавафис, Бродский и Величанский.

"Синеглазый, поражавший меня необыкновенной пронзительностью своих светло-синих глаз… Он носил потертый, но аккуратный пиджак, жесткий воротничок, галстук бабочкой и монокль, что в те времена казалось невероятным вызовом. Он был похож на замаскированного белогвардейского офицера, чудом уцелевшего в большевистской Москве". Это фрагмент из книги Валентина Катаева "Алмазный мой венец". Я прочитал ее четверокурсником в журнале "Новый мир". Осталось впечатление бомбы в руках. Не было Маяковского, Есенина и прочего бронзового пантеона. Командор, Королевич, Ключик... В представленном фрагменте за Синеглазым кроется Михаил Булгаков. Мало кто понял, что название книги вытекало из пушкинского черновика "Бориса Годунова". Впоследствии эта часть диалога Марины Мнишек и служанки была поэтом вычеркнута: "Марина: Ну что ж? готово ли? нельзя ли поспешить? — Рузя: Позвольте; наперед решите выбор трудный: Что вы наденете, жемчужную ли нить, Иль полумесяц изумрудный? — Марина: Алмазный мой венец". Стало быть, алмазный венец - это нечто вычеркнутое. Но еще раньше этот образ встретился в книге "Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона". Возглавив журнал "Юность", Катаев поразил всех свободной организацией текста и еще более свободными отношениями с хронологией. Видимой спонтанностью письма. Единый сюжет сменила россыпь маленьких историй. Сам автор назвал свою творческую манеру — мовизмом. С французского "mauvais", то бишь "дурно, плохо". Заранее зная про отзывы критиков, так пошутил или пококетничал. Эти мовистские штуки написаны превосходнейшим языком. Это не про разбитое сердце, это про множество эпизодов прошлого героя, Катаевым соединенное не последовательно, а в форме мозаики. Целый мир упоительного детства одесского мальчика в начале XX века. Вещи были куда интереснее даже вещей моего детства. От волшебного фонаря и настоящего микроскопа до игрушечной паровой машины и кусочка фосфора, превращающего его обладателя в настоящего волшебника. Может, золотить вручную орехи для рождественской елки не так интересно, но попытка получить водород (правда, получился взрыв)? А ловля воробьев на водку? Попытка угнать рыбацкую лодку или грабежа газетного киоска ради детективов о Пинкертоне? А выигрыш в лотерею?! Если хотите вспомнить, что были детьми, читайте

Всё проходит, лёгкой струйкой дыма Поднимается в незримый свет… Но тоска моя непроходима, Лес дремуч, и потерялся след. Может быть тоски уже не будет В сердце, возвратившемся во прах, Но вовек тоска моя пребудет В на земле оставшихся стихах. Заблудившееся в этом мире, Вдохновенье горькое моё, В сладких звуках, в беспощадной лире, Позднее познает бытиё. Сегодня 125 лет со дня рождения Владимира Смоленского. Тонкий русский поэт, донской казак, стихи которого весь послевоенный Париж знал наизусть. В 1920-м был расстрелян большевиками у него на глазах отец. В том же году Смоленский покинул Россию вместе с остатками врангелевской армии. Ему было всего 19. В Париже по окончании Высшей коммерческой академии много лет работал бухгалтером. Но с конца 1920-х, активно вращаясь в литературных кругах, Смоленский участвовал в объединении "Перекрёсток". Стихи его ценили. Но за три десятилетия вышло лишь три сборника: "Закат" (1931), "Наедине" (1938) и "Собрание стихотворений" (1957). Его поэзию высоко оценил Владислав Ходасевич, которого Смоленский считал главным своим наставником. Ходасевич называл его стихи "тончайшими, исполненными подлинного чувства, умно сдержанными". Но Смоленского знали не только как поэта, но и как виртуозного чтеца. Слушательницы теряли сознание от переполнявших эмоций. Я долго думал: что мне в его стихах напоминает Бродского? Или наоборот. Вдруг наткнулся на воспоминание Елены Дубровиной: "Как-то в середине 80-х на выступлении И. Бродского в Филадельфии я повернулась к сидящей рядом поэтессе второй волны эмиграции Валентине Алексеевне Синкевич и тихо сказала ей: «У меня такое чувство, что он внутри мертвый». Валентина Алексеевна удивленно на меня взглянула: «Вы правы, я только что была с ним на обеде. Он вдруг наклонился ко мне и сказал: ‘Я мертв внутри’ И точно, душа Смоленского постепенно умирала ("Ты стал уже почти не человек, / Уже почти мертвец, почти виденье"), несмотря на некое оправдания смерти как тропы, "незаметной глазу", которая, может быть, приведет к бессмертию, когда:   Качнувшись, дрогнет вышина И поползет, и свет потухнет, И тяжело, как камень, рухнет На камни мертвая луна. И это - с тихой, щемящей тоской по утраченной России. Голосом поколения, ушедшем за море из Крыма. Навсегда. "Ни страны, ни погоста не хочу выбирать..."

"Бедная Лиза" Карамзина - едва ли не самый главный мем в русской литературе, вытеснивший на второй план 12-томную "Историю государства Российского". Белинский писал: "К чему ни обратись в нашей литературе – всему начало положено Карамзиным: журналистике, критике, повести-роману, повести исторической, публицизму, изучению истории". А вот тут Белинский прав. "Бедная Лиза" в 18 веке звучало оксюмороном - блистательную императрицу Елизавету Петровну, разорившую казну, не успели забыть. А дальше? Образ Лизы завел всех последующих русских писателей – Грибоедова в «Горе от ума», Пушкина в «Барышне-крестьянке» и в «Пиковой даме», Гончарова в «Обыкновенной истории». А Тургенева в «Дворянском гнезде»!… Граф Толстой по отношению к своей Лизе в эпопее «Война и мир» был беспощаднее, чем все его предшественники, вместе взятые. Толстой ее просто убил. Взял и выключил свет. Маленькая княгиня, жена Андрея Болконского. Что же она там делает? Салоны, балы, туфельки, ах-ах. Ей мужнины высокие материи не интересны . А Андрей-то постоянно озабочен: зачем я живу, куда лечу, в чем мое предназначение? Они как с разных планет. А для Льва Николаевича это совсем уж примитивная баба, не чувствующая своего супруга. Развития - ноль. Поэтому граф эту красивую куклу беспощадно умертвил при родах. Всё. Вынос тела. Дабы князю Андрею ничего не мешало страдать дальше. А теперь смотрим, что делает ФМ Достоевский. «Братья Карамазовы». Лиза Хохлакова. Девочка 14 лет, помещичья дочь. Ноги парализованы, сидит в кресле. Но душа то какая живая! Кровь как играет! Если крестьянка бедная - Лиза - любить имеет право, то отчего не имеет этого права немощная Лиза Хохлакова?! Сначала она пишет письмо Алеше Карамазову: люблю тебя, спасай меня. А потом перекидывается на Ивана. Потому что он страшный, умный, темный. И ее заводит этот контраст, чувственную такую. Изумительная. Голова работает со сбоями, но сердце чует правильно. И вот вопрос на миллион: зачем этот образ ФМ? Обаятельная, непосредственная, наивная дурочка, которая лезет всюду, но с такой целеустремленностью! Она, в отличие от той мертвой мебели Толстого, способна понять мужчину благородных поступков. Достоевский дает прямой ответ мертвому графу: вот так надо любить! Вот какая женщина может залезть Ивану под черепную коробку. Это еще и жесткий троллинг Карамзина за его бедную Лизу. Старец Зосима присылает к Лизе Алешу не просто так. Это спецоперация. Старцу нужен чистый проводник для этой искалеченной девочки. Алеша же — это святая простота, ангел во плоти. К здоровой девице такого посылать смысла нет, они друг друга сожрут от скуки. А тут два инвалида - духа и тела - встречаются. Один прикован к креслу, другой — к идее о Боге. И между ними пробегает искра, раздувающая эпизод до трагедии. Она - зеркало, в котором отражаются все братья Карамазовы. Через эту девочку в инвалидном кресле Федор Михайлович показывает самую громкую любовь в романе. Не вздохи на скамейке, а взрыв мозга. Выбирай: на одной чаше весов «Бедная Лиза», на другой – 12 томов карамзинской Истории.

"Евгений Онегин" - энциклопедия русской жизни. Печорин - лишний человек. Катерина - луч света. Обломов - лентяй. Львиной доле героев русский литературы подойдет определение Лермонтова: "портрет, составленный из пороков всего нашего поколения". Кто-то вдруг разглядит в Печорине концепты в свете экзистенциальной философии Ж.-П. Сартра, самопротиворечивость в рамках категории отчаяния С. Кьеркегора. Мало ли что. Всегда с недоверием относился к подобным оценочным суждениям. Задача критика, полагаю, не клеить ярлык герою, произведению в целом, а проходить путь от видимого сюжета к подлинному. Выявлять, КАК это делает автор. С другой стороны, возникает вопрос: почему обладавшие несомненным литературным талантом, Белинский, Добролюбов и прочие писали не художественные тексты, а критику? Почему Белинский был так неистов? Писал ведь Василию Боткину: "Мне хочется любви, оргий, оргий и оргий, самых буйных, самых бесчинных, самых гнусных, а жизнь говорит: это не для тебя — пиши статьи и толкуй о литературе". Просто выпускал пар? И больше всего досталось Гоголю...

Вчера был день рождения Диндин, сегодня такой же праздник у Жуи. Это родители Катюши. Самая знаменитая семейка панд в столичном зоопарке и стране в целом. Что еще? Торты в честь дня рождения Гарри Поттера в Москве появились. Замечательно. У меня на все подобные новости есть ответ: "Центрифуга времени" разберется. В начале прошлого века начинал свою бурную деятельность Сергей Бобров. Кем он только ни был. Поэт, литературный критик, переводчик, художник, математик, стиховед. Но главное: дин из зачинателей русского футуризма. С 1914 возглавлял группу "Центрифуга", в которой его единомышленниками были Николай Асеев, Иван Аксёнов и Борис Пастернак. В начале 1920-х  Бобров опубликовал аж три социально-утопических романа: "Восстание мизантропов", "Спецификация идитола" и "Нашедший сокровище". Все - под псевдонимом А. Юрлов. Боброва репрессировали, сослали в Кокчетав. По возвращении из ссылки тихо писал научно — популярные книги по математике для школьников. Самое интересное: Сергей Павлович — автор мистифицированного продолжения стихотворения Пушкина "Когда владыка ассирийский". Пушкинисты признали сей текст подлинным. И тогда мастер разоблачил себя. Все были в шоке. Много и весьма плодотворно занимался поэтическим переводом. "Пьяный корабль" Артюра Рембо, например, перевел. Весьма вольно - "Песнь о Роланде". Дружил с Михаилом Гаспаровым. Умер в 1971. Похоронили на Головинском кладбище. Пять лет назад энтузиасты выяснили, что в книге захоронений имени Боброва не нашли. Снега было - четыре месячные нормы. Раскопали. Был на надгробии опознавательный знак, как свидетельствовало старое фото: птичка работы знаменитой Натальи Гончаровой, впервые появившаяся на обложке дебютного сборника Боброва "Ветроградари над лозами" в 1913. Центрифуга времени, как при сепарации, разделяет жир от молока, зерна от плевел, вино от осадка. А точка удивления или интереса при этом определяет выбор маршрута: в зоопарк к Жуи или к найденным сокровищам.

Не убивайте голубей Не убивайте голубей! Их оперенье белоснежно; Их воркование так нежно Звучит во мгле земных скорбей, Где всё — иль тускло, иль мятежно. Не убивайте голубей! Не обрывайте васильков! Не будьте алчны и ревнивы; Свое зерно дадут вам нивы, И хватит места для гробов. Мы не единым хлебом живы, — Не обрывайте васильков! Не отрекайтесь красоты! Она бессмертна без курений. К чему ей слава песнопений, И ваши гимны, и цветы? Но без нее бессилен гений, — Не отрекайтесь красоты! Это написала в 1903 Мирра Лохвицкая. Первый же ее сборник стихов в 1896 был удостоен Пушкинской премии. Судите сами, насколько она была популярна.  Е. Поселянин вспоминал, что на его вопрос К. Случевского, как идут его книги, тот ответил. "Стихи идут у всех плохо. Только Лохвицкая идёт бойко". Что характерно, "её успеху не завидовали — эта маленькая фея завоевала всех ароматом своих песен…", — писал В. И. Немирович-Данченко. Лохвицкая - предтеча женской поэзии. Без нее не было бы ни Ахматовой, ни Цветаевой, ни даже Гиппиус. Но слава младшей сестры Надежды, взявшей псевдоним Тэффи, превзошла славу Мирры, так рано сгоревшей в любви к Бальмонту. Ирония судьбы. В 1922 году к Бальмонту, жившему в Париже, явился молодой юноша – поэт Измаил Лохвицкий-Жибер, очень похожий на свою мать. Вскоре он стал поклонником 15-летней Мирры Бальмонт, тоже писавшей стихи. Непонятна причина, но через полтора года Измаил застрелился, а Мирре Бальмонт передали пакет с его стихами и портретом его матери. Не отрекайтесь красоты.

На Никольском кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге есть часовня. Здесь захоронена Анастасия Вяльцева. Когда-то к ней во время занятий по истории искусств в 1980-х водил студентов Геннадий Алексеев. Никто еще знать не знал, что замурованная часовня-склеп вдохновила Алексеева на написание романа. Рукопись, еще не изданная, ходила по рукам после его смерти. Впервые роман "Зеленые берега" был издан в 1990. "И не есть ли вся жизнь наша лишь мост, переброшенный с берега на берег? Кому достался ручеек (перебежал по гнущимся, пляшущим доскам - и каюк), кому настоящая, но не слишком широкая речка, а кому и широченнейшая река (с середины и берегов не видно)". Мост от Вяльцевой к Алексееву. Легендарный борец Поддубный говорил: "В России три знаменитости: я, Вяльцева и Горький". Начало апокалиптического века услышал на старых грампластинках в голосе Вяльцевой Алексеев и больше не смог оторваться. Но не только от этого голоса. Позвонили.                 Я открыл дверь                 и увидел глазастого,                 лохматого,                 мокрого от дождя                 Демона.                 - Михаил Юрьевич Лермонтов                 здесь живет?-                 спросил он.                 - Нет,- сказал я,-                 вы ошиблись квартирой.                 - Простите!- сказал он                 и ушел,                 волоча по ступеням                 свои гигантские,                 чёрные,                 мокрые от дождя                 крылья.                 На лестнице                 запахло звездами. Верлибры Алексеева знали поначалу лишь некоторые его коллеги. Одинокий путь этого архитектора и поэта впечатлил одну из студенток - Валентину Лелину, теперь члена Союза писателей и Союза архитекторов Петербурга. Вот ее строки: Алексеев Геннадий Иваныч уехал.                                               Куда? В самый-самый конец века прошлого. Помнишь певицу Вяльцеву? Очень блистала тогда. Вот он к ней и поехал. И жизнью пришлось расплатиться за дорогу в один лишь конец.                                               Никому не сказал, не простился ни с кем, был внезапным отъезд и тревожным. Здесь он был одинок, тосковал, и о ней всё писал. Нам остались стихи о любви и судьбе невозможной. О невстрече, о жизни, когда торопились часы на полвека.                                    Однажды заветную дверцу приоткрыли и цену назвали, и сердце, не задумавшись, бросило жизнь на весы.

Всегда твержу о том, что самое главное на уроках литературы - вызвать точку удивления. От нее начинается линия интереса. Представьте картину. Отличница Таня читает Пушкина: Духовной жаждою томим, В пустыне мрачной я влачился, – И шестиклассник Серафим На перепутье мне явился… Все 9-классники захохотали. Учительница засмеялась. 6-классник Серафим Перецын про это ничего не знал. Как этот эпизод изменил обоих - в рассказе Сергея Махотина "Шестиклассник Серафим". Самого автора в 8 классе зацепило, что его однофамилец обскакал на скачках в "Анне Карениной" Вронского. Дальше ни в одной книге персонаж с такой фамилией ему не попадался. Поэтому он решил писать книжки. На каждой фамилия автора встречается как минимум дважды. Прочитав этот рассказ, я подумал: "Стихи, наверное, тоже пишет". Проверил. Точно. У реки волна речная, У ручья волна – ручная. У лесной тропинки Мы к ручью присядем И по мокрой спинке Мы ручей погладим Вы ручей по спине гладили? А почему надо говорить не "шесть крыльев", а "шесть крыл"? Сергей Махотин ответит.

Невыразимая печаль Открыла два огромных глаза, Цветочная проснулась ваза И выплеснула свой хрусталь. Вся комната напоена Истомой — сладкое лекарство! Такое маленькое царство Так много поглотило сна. Немного красного вина, Немного солнечного мая — И, тоненький бисквит ломая, Тончайших пальцев белизна. Это - ранний шедевр Осипа Мандельштама, когда он еще восторгался философией Тютчева и формами француза Верлена, а акмеистский "Цех поэтов" еще не оказал на него особого влияния. Метафора "наполнена истомой" близка тому, кто испытывал состояние физической усталости, переплетенной с эмоциональной тяжестью. Разве бывает тяжко и сладостно одновременно? Ну а кто отменял двойственность человеческих эмоций? Вчитайтесь: "тоненький бисквит ломая, / Тончайших пальцев белизна" - в этой звуковой игре легкость и изящество контрастируют с тяжестью главной темы стихотворения. Красота пытается спасти мир, но как же это печально - спасать мир, который рушит сам себя, в котором самое дорогое - белизна тончайших пальцев, ломающих бисквит...

Салтыков-Щедрин за границей бывал не так часто, как его современники. Как-то писал Некрасову: "Я задался мыслью изобразить жизнь русских культурных людей за границей. Но вот беда: идеи в этой жизни нет никакой, одно бесцельное шатание с клеймом культурности на челе или, скорее, на заднице. Что другие, то и мы. Боюсь, как бы скучно не вышло". Есть такая штука - культурный код. Скучно становится, когда он не распознается. Когда набор привычек, ценностей, символов и норм поведения не делают нас своими друг для друга. Давеча прочитал про исследование "СберМаркетинга" и Agency 360. Пишут, что мы узнаем родную культуру благодаря внутреннему отклику. Например, в случае с кино должны сходиться три обязательных признака: скрытый философский подтекст, точное отражение нашего характера, атмосферность. Ровно то, за что любимы фильмы Андрея Тарковского Да ладно! Я бы не удивился именем Гайдая или Машкова. Сколько скрытого подтекста в "Чебурашке"? Про книги. Авторы исследования пишут: "Людям не столько важны закрученные сюжеты, сколько искренний разговор о простом человеке. Именно поэтому жители страны зачитываются произведениями писателей-деревенщиков — Василия Шукшина и Федора Абрамова. А в музеях дольше всего стоят перед пейзажами Исаака Левитана и Алексея Саврасова или сказочными картинами Виктора Васнецова, где родная природа передана без прикрас, но с душой. Насчет природы выписал цитату: "Распаханная черная земля, запах хвойного леса, пестрый тканый коврик — эти эмоциональные якоря мгновенно активируют нашу культурную память". Эмоциональный якорь. Бросил якорь, встал на рейде. Остановись, мгновенье. Мне интересно узнать, сколько людей из тысячи процитируют Грибоедова, Пушкина или Булгакова, не задумываясь об источнике. Это действительно часть нашего общего ментального багажа? .А, патриот, русская идея, Достоевский, держава! А где твоя Родина, сынок?" Если бы все вышеизложенное от авторов исследование было правдой, хотя бы, каждый второй понимал, о чем поёт группы "Ундервуд" А мы гуляем, я тебе на ухо напеваю, Почему Андрей Тарковский Не любил Гайдая. А мне комедии Гайдая очень даже по душе – Мосфильмовские грёзы И зайцы в кураже. Может, кому-то снится Угрюмый Андрей Рублёв. Вознёсся актёр Солоницын, Под куполом был таков, То скачет босыми ногами, А то вдруг спокоен и тих. А Юрий Никулин смеётся и плачет В кадре у тех и других В сиквеле про Манюню героиня встречает на Цветном бульваре Никулина, реанимированного с помощью компьютерных фокусов. Это было очень грустно - лицо без неповторимой ауры. Спасибо, конечно, что живой. Никулин в кино - это усталая вышколенность, это тот самый Семен Семеныч Горбунков - "я не трус, но я боюсь" - косящий трын-траву, несмотря ни на что. Финал "Чучела" - старик Бессольцев с внучкой Леной под музыку военного оркестра покидал город - стал и остался пощечиной общественному вкусу и пионерской железобетонности большинства. Никулин, как и Шедрин, умел рассмешить, как никто. Но не потакал никогда.

Замечали ли вы, что всякого своего героя Толстой наделял неким особым внешним штрихом, повторяя его в ходе повествования много раз? И незначительная эта черта раскрывала в герое нечто очень важное. Наташа Ростова все время мчится, находясь в неизменном "безумно-веселое расположение духа". А вот в Анне Карениной главный штрих - блестящие глаза, у ее супруга Каренина - хрящеватые уши, у Вронского же - ...крепкие сплошные зубы. Первая ассоциация - все лошадиные какие-то А Вронский - действительно страстный лошадник. В день скачек как ни отговаривал Вронского англичанин, тот не удержался и вошел к Фру-Фру перед самими скачками: "Волнение лошади сообщилось и Вронскому, он чувствовал, что кровь приливала ему к сердцу и что ему так же, как и лошади, хочется двигаться, кусаться; было и страшно и весело". Гибель Фру-Фру - это спойлер о гибели Анны. И так же, как зрители за скачками, мы следить за их романом до её гибели. В самих скачках Толстой показал неотвратимое - мощную, неуправляемую силу вроде той, что движет поезд по рельсам Почему же Вронский с его-то опытом и пониманием лошади допустил такую ошибку? Не потому ли, что часом ранее узнал о беременности Анны и, стало быть, о необходимости принять решение и найти выход? Ну как тут сосредоточиться на скачках! И вот что произошло на последней преграде: "Она перелетела её как птица; но в это самое время Вронский, к ужасу своему, почувствовал, что, не поспев за движением лошади, он, сам не понимая как, сделал, скверное, непростительное движение, опустившись на седло. Вдруг положение его изменилось и он понял, что случилось что-то ужасное". Далее следует сцена безобразного, жестокого поведения Вронского. Толстой явно манипулирует чувствами читателя, который этого избиения обреченной Фру-Фру не простит Вронскому никогда. И в гибели Анны он будет видеть больше вину Вронского, нежели чью-либо ещё. "Холстомера" граф написал 8 лет спустя. Не давала ему покоя лошадиная тема.

Когда-то давно на советском ЦТ была передача "Очевидное - невероятное" с заставкой, где звучали пушкинское строки: О сколько нам открытий чудных Готовят просвещенья дух И Опыт, сын ошибок трудных, И Гений, парадоксов друг, И Случай, бог изобретатель. С тех пор ничто меня не интересовало так, как опыт и парадоксы Пушкина. Его точки удивления и точки интереса в прочитанном. У старика Державина, который заметил лицеистов и, в гроб сходя, благословил их, было стихотворение «Евгению. Жизнь Званская». И вот Пушкин пишет свою «Осень» с эпиграфом из державинского монолога. Тут всё дело именно в эпиграфе. Пушкин же не просто так над своим текстом написал: "Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?" Это Гаврила Романович Державин про себя сказал. И Пушкин этим эпиграфом как бильярдным шаром зарядил — прямо в лузу старой школы. Это же вызов на дуэль. Только вместо пистолетов у них чернила. Теперь смотрим на Гаврилу Романовича. "Евгению. Жизнь званская" - это же про рай для пенсионера! Барин вышел на пенсию, купил имение Званка и кайфует там. Полный чилл.. Утро начинается с того, что он ест парное молоко с теплым хлебом. Потом идет считать своих овец. Овцы! Только представьте этот уровень дзена! Он сидит на веранде, смотрит, как девки полют грядки, слушает, как трещат сверчки, как плещется рыба в пруду. Время остановилось. Вечность. Державин построил себе такую красивую, золоченую клетку из березок и поросят, зашел туда, закрыл за собой дверь и говорит миру: мне тут офигенно в моём домике! Поэзия ради поэзии, просто дабы красиво описать вкусный кусок стерляди. Чистое созерцание. Тишь, гладь и абсолютная благодать Божья. Никаких проблем, только хруст французской булки. А теперь открываем нашего всего Пушкина. "Осень". Октябрь. Деревня. Вроде бы то же самое место силы. Но это совсем другой коленкор вообще! Пушкин читает Державина и такой думает: "Ну Гаврила Романыч, ваше высокопревосходительство, хорош лопать свои лепешки и считать кур. Давай честно". Для Пушкина осень — она живая, но хищная. Она сначала дает тебе вдохновение, а потом выносит вперед ногами. Сначала — "Очей очарованье", багрец, золото, можно гулять часами. Мозг чистый, перо летит. А через две строфы — бац! И лед сковал реку. И мутное небо. И ты сидишь у камина, делать нечего. И тебя начинает рвать изнутри этой гениальностью до лихорадки! Ум-то не "дремлющий", как у старика Державина. Ум Александра Сергеевича работает вроде турбодизеля на морозе. Ему скучно просто так смотреть на свинцовые воды. Ему надо вскрыть эту реальность, будто консервным ножом. В этом вся разница подходов. Державин пишет меню своего обеда. Это - натюрморт. Еда красивая, посуда блестит, мухи не кусают. Стихотворение-медитация. Лег в гамак и поплыл по течению жизни. Пушкин пишет кардиограмму. Там сплошные скачки. Вот он любит эту осень до дрожи, вот она его убивает своей сыростью, вот он ненавидит зиму, которая ее убьет, а вот он уже улетел... Куда? В тот самый "последний проблеск осени", как ему диктует муза. Его ум впитывает всё: и красоту, и гниль, и страх смерти, и восторг творца. И он берет всю эту деревенскую скуку, эту смертную тоску и превращает их в ядерный реактор энергии. У Гаврилы Романовича природа — это обои. Красивые, дорогие, успокаивают нервы. Можно жить среди них до 100 лет и помереть от старости с улыбкой. У Пушкина природа — это голый нерв. Он ходит по этому Званскому раю в тяжелых сапогах. Топчет барские газоны. Потому что жизнь — это не когда тебе тепло и мухи не кусают. Жизнь — это когда тебя прет! Когда внутри горит. Поэтому Гаврила Романович со своими овечками остался в 18 веке. Великий мужик, памятник нерукотворный, все дела. Основоположник. Но он описывал быт. А Пушкину было плевать на быт. Эпиграф дал ему право залезть прямо в державинский мозг. И показать, что пока старый мастер считает свой урожай, победитель Жуковского использует эту тишину, чтобы услышать рев вселенной.

Если бы Лермонтов писал о Печорине по хронологическому порядку, мы бы читали документалку про похождения циника. Скукота. Лермонтов оставил нам штуку посильнее кубика Рубика. Весь фокус не на сюжете, а на герое того времени. Обычно ведь как?.Кто кого убил, кто за кого замуж вышел. Когда уж невтерпёж. Как в "Онегине". У Лермонтова всё - наоборот. Сюжет — это просто обои. Вы среди обоев живете или в комнате? Главный вопрос романа не в том, что сделал Печорин, а почему и какой он внутри. Крепость в начале показывает нам его глазами других. Со слов Максима Максимыча он — прямо странный, холодный фрик. Мы не слышим сплетен. А интрига создана. Крепость в конце возвращает читателя в ту же точку, а градус понимания совсем другой. Кольцевая композиция - это рамка портрета Печорина. Как в видеоролике: крепость — та самая черная рамка вокруг видео. Лермонтов взял самую статичную, глухую локацию — гарнизон с казармами, словом - тоска зеленая. Между этими стенами зажато всё путешествие героя. Дабы показать замкнутый круг, в котором Печорин носится по Кавказу, меняет женщин, стреляется, рискует жизнью, но куда он движется? А никуда. Или в никуда? Внутренняя его тюрьма всегда с ним. Где бы ни был, сидит он в своей персональной крепости. Сам себе надзиратель. Сидит, записывает. Вот почему для Лермонтова логично было начать и закончить там, где символ несвободы прочитывается прямо с порога. Начало — скучный рассказ штабс-капитана в пыли дороги. Заземляет героя. На середине читатель ныряет в Тамани в черепную коробку Печорина. Слышим его мысли, видим его манипуляции, словом, его ад. Конец — эта же крепость. Самый холодный душ после всей этой эмоциональной порнографии духа. Читатель возвращается в реальность, где роковых страстей нет. Есть уставший офицер и перед ним - стопка бумаг. Но есть изюминка, которую почти все пропускают. Простота Максима Максимыча. Вспомним погоню за Казбичем. Штабс-капитан ворчит: "Уж эта молодежь! вечно некстати горячится…" — после выстрела Печорина в ногу лошади. Типа, береги заряд? А через пару секунду сам стреляет. Почему? Потому что прекрасно знал язык, переводил же на свадьбе! Он слышал, что кричал абрек. А говорит "что-то". Была явная угроза убить Бэлу. И ММ выстрелил. А потом рассказывает проезжему офицеру, как Казбич вскочил на коня с простреленной ногой "и тягу!" На трех ногах конь поскакал, что ли?! Лукавит старый. Проезжий офицер, кстати, тоже наверняка это просек. Такой резкий контраст между тихим лукавством первого рассказчика и абсолютной, голой, страшной откровенностью Печорина в дневнике подчеркивает главную мысль. Вся дичь, которую творил и натворил Григорий — это не кино. Это реальная кровь. И она возвращается туда, где началась — в глухую крепость. Итог. Хронология разломана специально. Сначала мы видим Печорина со стороны — глазами старого солдата. Да, фрик. Да, чудак. А потом залезаем ему в голову через дневники. Понимаем его выгорание, его пустоту. И когда мы снова вываливаемся в ту же крепость в финале, то смотрим на Печорина другими глазами. Мы становимся его психологами. Нам его жалко. Мы его понимаем. Но помогать уже поздно. Не зря Ходасевич писал: "Чтобы страдать так, как страдает Демон, надо быть Демоном..." Ну или Печориным. Что, в принципе, одно и то же. Вот такая суровая драматургия в прозе...

В стихотворении "На смерть Жукова" Иосиф Бродский рановато, на первый взгляд, присвоил себе право говорить вещи резкие и оценочные, в русской литературной традиции обычно исходящие от статусных фигур. Типа Держааина. Возникает мысль об убелённом сединами почтенном литераторе, в общественном сознании обретшим статус мудреца. Внутренняя убеждённость Бродского в своём предназначении разделялась очень немногим. Вот когда Пушкин создал "Клеветникам России", Чаадаев написал ему: "Вот вы, наконец, и национальный поэт". Написание Бродским "На смерть Жукова" типологически, может, и схоже ситуацией, на которую Чаадаев откликнулся. Но это стихотворение - прямая отсылка к "Снегирю" Державина, в отличие от Бродского выстроившего классический поминальный текст. Бродский же берет текст Державина в качестве семантического ключа, выстраивая свой текст на лексическом снижении. Сначала упоминается труп, затем — тупой меч, глухая опала, отсутствие всякой горести по поводу погибших воинов адская область, страх солдат перед возвращением в свою столицу. Итог: всё поглотит алчная Лета. Но вдруг в последних трёх строках - молниеносное переключение всех смыслов. Бродский свои же строки называет "жалкой лептой" полководцу, спасшему Родину. Тут и подключается цитата из Державина, пусть и перевёрнутой отсылкой: у Гаврилы Романовича снегирь поёт как военная флейта, а у Бродского военная флейта поёт как снегирь. Кто был Державин для Бродского, спрашивается? Безусловно, первым русским поэтом, не боявшимся быть пафосным, говорить власти правду, задавать неудобные вопросы про жизнь и смерть. В отличие от предшественников, включая Ломоносова старик Державин - если без школьных очков - топил за то, чтобы поэзия была мощной, как раскат гром Рок-звезда восемнадцатого века, он не пел, а рубил топором по мрамору. Строка — памятник. Слово — гранит. Никаких вздохов на скамейке, никакого "шепот, робкое дыханье". У Державина если дыхание — то такое, чтобы стекла дрожали и канделябры дребезжали. Смерть у Державина не косой машет, а стоит во френче и смотрит в упор,. Спрашивая: "Ну что ты там наваял?" Мне кажется, что Бродский с 1972 думал именно про это. Если друг Державина Суворов знал, сто напишут на его надгробном камне, то Жуков, знать не знавший Бродского. понятия не имел ни о будущем месте захоронения, ни о будущих исполнителей его роли в кино. А вот про Ганнибала, Помпея и Велиазария знал точно: Вижу в регалиях убранный труп: в смерть уезжает пламенный Жуков. Воин, пред коим многие пали стены, хоть меч был вражьих тупей, блеском манёвра о Ганнибале напоминавший средь волжских степей. Кончивший дни свои глухо, в опале, как Велизарий или Помпей.

Из набоковского "Дара": От прозы Пушкина он перешел к его жизни, так что вначале ритм пушкинского века мешался с ритмом жизни отца. Ученые книги (со штемпелем берлинской библиотеки всегда на девяносто девятой странице), знакомые тома "Путешествия натуралиста" в незнакомых черно-зеленых обложках, лежали рядом со старыми русскими журналами, где он искал пушкинский отблеск. Там он однажды наткнулся на замечательные "Очерки прошлого" А. Н. Сухощокова, в которых были между прочим две-три страницы относящиеся к деду, Кириллу Ильичу (отец как-то говорил о них -- с неудовольствием), и то, что мемуарист касался его в случайной связи с мыслями о Пушкине, теперь показалось как-то особенно значительным, даром, что тот вывел Кирилла Ильича хватом и шелопаем. "Говорят, - писал Сухощоков, - что человек, которому отрубили по бедро ногу, долго ощущает её, шевеля несуществующими пальцами и напрягая несуществующие мышцы. Так и Россия ещё долго будет ощущать живое присутствие Пушкина. Есть нечто соблазнительное, как пропасть, в его роковой участи, да и сам он чувствовал, что с роком у него были и будут особые счёты. В дополнение к поэту, извлекающему поэзию из своего прошедшего, он ещё находил её в трагической мысли о будущем. Тройная формула человеческого бытия: невозвратимость, несбыточность, неизбежность, -- была ему хорошо знакома. А как же ему хотелось жить! В уже упомянутом альбоме моей "академической" тетки им было собственноручно записано стихотворение, которое до сих пор помню умом и глазами, так что вижу даже положение его на странице: О, нет, мне жизнь не надоела, Я жить хочу, я жить люблю Душа не вовсе охладела, Утратя молодость свою. Еще судьба меня согреет, Романом гения упьюсь, Мицкевич пусть еще созреет, Кой чем я сам еще займусь. Ни один поэт, кажется, так часто, то шутя, то суеверно, то вдохновенно-серьезно, не вглядывался в грядущее". Еще как вглядывался! Например, в "Евгении Онегине": Шоссе Россию здесь и тут, Соединив, пересекут. Мосты чугунные чрез воды Шагнут широкою дугой, Раздвинем горы, под водой Пророем дерзостные своды, И заведет крещеный мир На каждой станции трактир. Этого добра у нас много. У нас остались невыученными другие уроки Пушкина. Например, те, о которых говорил его друг Адам Мицкевич. Польский, на минуточку, поэт: "Пушкин, коего талант поэтический удивлял читателей, увлекал, изумлял слушателей живостью, тонкостью и ясностью ума своего, был одарен необыкновенною памятью, суждением верным, вкусом утончённым и превосходным. Когда говорил он о политике внешней и отечественной, можно было думать, что слушаешь человека, заматеревшего в государственных делах и пропитанного ежедневным чтением парламентарных прений". Парламентских прений в ту пору, однако, не было. А вот сейчас кандидатов в депутаты обязать бы сдать ЕГЭ по предмету "Пушкин - наше всё"

С интересом прочитал исследование Fashion Buzz x H2O Business о поколении зумеров в России. Команда постаралась сократить путь от инсайта до решения: не только "что думают зумеры", но и "что с этим делать бренду, работодателю или команде". Что делать учителю? Ок. Согласен, зумерам надо понимать, зачем им "Евгений Онегин" и прочие пыльные талмуды, что они с этого будут иметь, за что конкретно и как будет оцениваться и почему то или иное задание действительно важно? Это не от лени. Когда-то это слово - лень - означало бездействие и нежелание действовать. Но даже Обломов - это уже совсем не про лень, а про тихий внутренний протест. Против системы, десятилетиями держащейся на выгорании. Зумеры родились в мире, где всё по подписке и даже воздух платный. И когда кто-то из них говорит "Я не хочу сгорать в школе, а потом на работе", то потому, что его взросление пришлось на те самые годы, когда всё привычное начало трещать: экономический кризис, второй, пандемия, обвалы профессий. Какая тут вера в стабильность? Какие долгосрочные планы? И какая вера в смыслы? "Мы все учились по немного чему-нибудь и как-нибудь", а по исследованиям Deloitte около 70% зумеров непрестанно учатся: онлайн-курсы и апскиллы, пет-проекты и фриланс. Какое же это поколение лени? Мы имеем дело с поколением перестраховки с нормальной реакцией на неэффективные структуры. Для нормального человека работать — это обменивать компетенцию на деньги и опыт, без всякого добавленного смысла. Простая прагматичная экономика выживания. Ученику денег не платят, но урок для них не проверка, а взаимная оценка. За этой прямотой стоит простая логика: процесс обучения теперь симметричен, так что учитель никакой не судья, а партнёр по сделке. И усердие не обязано быть театральным. Отсюда конфликт: старшие видят в зумерах инфантильность, а зумеры в старших - рабское мышление. На самом деле не правы ни те, ни другие. Они просто отражают две стадии усталости: сначала от бедности, потом от бессмысленности. Поэтому я понимаю, что сталкиваюсь не с ленью, а с новой рациональностью. Если убрать все эмоции, остается простая вещь: у зумеров нет такой роскоши, как вера в старые мифы. Они не ленивы и не дерзки, они просто экономят ресурс, который старшие привыкли тратить без счёта. Это - адаптация к новой среде, где усилия давно не конвертируются в безопасность. Система, в которой работало правило "сначала докажи, потом получишь" рухнула. Самоотверженно трудясь годами, можно остаться никем, а можно и выстрелить с одной удачной идеей. Зумеры это видят. Они выросли в мире с исчезнувшим контролем, в котором всё теперь измеряется скоростью реакции. И как бы этот мир им не нравился, пытаться его переделать они не собираются, они просто переключаются, уходя из процесса обучения во фриланс, в микропроекты и в разные странные профессии. В этом балансе они сохраняют устойчивость, продуктивность и даже интерес к хобби или работе. Вывод: в линейной структуре курса литературы действительно безумно скучно. Изучать "Евгения Онегина", потому что это "энциклопедия русской жизни", никто не будет. Мы имеем дело с поколением, экономящем время на дешифровку. Поэтому бить на уроках литературы надо точно в нерв здесь и сейчас. Отказываясь от фальшивого пафоса ради предельной честности. Если надо, начиная не с про поход Игоря на половцев, а с Егора Летова, у которого на 1 см текста больше философии, чем во всех трудах Канта. Потому что Летов честно бьет наотмашь словами, считая, что говорить ласково - поздно, нужно делать больно, чтобы человек проснулся. Есть же замечательная книжка Ксении Драгунской "Мужское воспитание" - про то, как воспитывал ее намного старший брат Денис, к которому приходили его друзья и учили ее песням, которым девочку учить не надо было бы… А еще есть у нее замечательная детская пьеса "Все мальчишки - дураки" и даже пьеса для подростков "Истребление" – про ЕГЭ. Возрастные границы там размыты совсем. Одна девочка говорит: "Мой папа сказал, что скоро все университеты закроют и останутся только курсы обходчиков трубопроводов!" Точно по Фамусову