Анна Руденко / о наследии

Получила место в первом ряду на солнечное затмение — очень нравится. Вспомнила, как в 2009–2010 годах смотрела затмение со школьными подругами в Новосибирске. Во всем этом интересно наблюдать за двумя аспектами: 1. Птицы — в первые пять минут они очень беспокойно летают, буквально мечутся в разные стороны, а потом затихают… Никто не поднимается в воздух. 2. Масштабы Солнца и Луны — кажется, можно даже почувствовать объем Луны и мощь солнечного света: как сильно солнце засвечивает кромку, буквально сжигая ее.

Угадайте год статьи

Мы договаривались, что мой канал не только про наследие, но и про человеческое. Мне хочется писать сюда что-то личное, потому что часто мне одиноко в своих мыслях. Одновременно с этим мне страшно неловко, не оправдать ожидай тех, кто пришел сюда читать только про наследие) Тем не менее: Около 2 месяцев назад я вышла из пространства депрессии, преследовавшей меня очень долгие годы (около 5-6 лет, примерно с пандемии). Я не анализирую шутки, смеюсь над словом пердимонокль, радуюсь, горюю и переживаю стресс примерно в одинаковой интенсивности и количестве времени - это делает мою жизнь сильно богаче и интереснее. Я могу просто внезапно увлечься чем-то новым и сознательно отвлечься от тревожных мыслей - это круто) Одно из самых ярких проявлений - чувствительность к музыке и кино. Я смотрю фильмы - они мне откликаются, они вызывают интерес, я их изучаю, я слушаю музыку, интересуюсь как и кем она сделана, ищу похожее, узнаю истории, смотрю клипы, мое тело откликается - хочется танцевать и рисовать. Это очень круто - совершенно забытое чувство. Это напомнило мне, что я - ребенок MTV. Мой любимый видео жанр - музыкальные клипы и передачи-обзоры на кино и музыку. Приходя со школы домой я часами смотрела MTV начала нулевых, пока никого нет дома. В обед было мало передач и крутили много клипов. Музыкальные клипы - для меня это очень интересный, недооцененный жанр искусства с особым влиянием. Хороший клип, это: офигенная музыка, качественный, но не перегруженный сюжет, совершенно особый сценарий, декорации и монтаж, красивый видеоряд, костюмы, актерская игра (усиленная музыкой, лирикой и танцем) - очень эмоциональный продукт… какая-то квинтэссенция современного массового искусства времени, когда это было популярно (1980-2010)… или просто хороший юмор или высказывание на тему.. )

Чувствую влияние «о наследии» и подкаста на язык сообщества в котором вращаемся) «оптики», «голоса места»… Забавно) радуюсь

OPEN-CALL Так уж вышло, что я занимаюсь организацией пленарной сессии на выставке ПРОреставрацию (конец сентября) от научного комитета ICOMOS по теории и методологии реставрации. Тема сессии: «Классические теории и методологии сохранения наследия в современном контексте» Сессия предполагает участие не только членов ICOMOS и не только мэтров сообщества, по этому у нас настоящий OPEN-CALL: если вам есть что сказать о том, как в современном Российском контексте живут (или не живут): Венецианская хартия, концепция Бранди, теоретические и методологические трактаты Михайловского или любые другие классические теории на которые вы опираетесь/опирались, то я прошу: До понедельника 10.08 Написать мне в личные сообщение @annaru_b : - ваши ФИО, сферу деятельности/место работы - 3-5 черновых тезисов/тем, которые вам хотелось бы озвучить на сессии. Важно: на этом этапе я сбираю поле того, что "болит" у нашего сообщества и далее уже на этой базе буду формировать программу и спикеров. Это значит, что написанные сейчас тезисы еще не гарантируют участие в сессии, но рассматриваются как потенциальные и, как минимум могут быть озвучены) Спасибо за понимание, будем рады вашему участию! (это сообщение можно даже попересылать)

Зачем читать старые книги? Например, для того, что бы понять, что реальность, в которой ты работаешь - законсервирована или ходит по кругу (и сделать попытку вырваться из этого круга). Исключить иллюзию о том, что что-то вообще меняется… Фрагменты книги по охране памятников 1974 года. (50 лет назад)

Вышел финальный, пятый выпуск подкаста «Контуры наследия», который мы (проект "о наследии") записывали совместно с образовательной платформой "Софт-Культура" 🫶 — без гостей, только мы с Викой, пытаясь собрать мысли после трёх разговоров с шестью профессионалами: антропологом, архитектором, реставратором, социокультурным проектировщиком и двумя экспертами по охране архитектурно-градостроительного наследия из разных стран. Начали с самого сложного — где границы наследия. Убедились: статус ОКН не равно наследие, единого «момента превращения» нет — объект становится наследием на пересечении личного переживания ценности, акта передачи, исследовательского знания и практик заботы. Иногда это работает через государственный статус, а иногда вопреки нему: объект без статуса ОКН может быть даже более «присвоенным» людьми — волонтёрами, донорами, исследователями — чем охраняемый памятник. Дальше говорили про язык. В рамках услышанного в подкасте мы можем выделить четыре группы языка (на самом деле их больше и устроены они сложнее, но этого оказалось достаточно, для иллюстрации закономерности) — юридический, экспертный, активистский и повседневный — с разной властью. Экспертный решает, что назвать наследием; юридический определяет, кто имеет право влиять на наследие и сохраняет материальную базу, но не убеждает в её ценности; повседневный точнее описывает то, что людям дорого, но институционально почти невидим. Здесь мы вышли на понятие британской исследовательницы Лораджейн Смит — «авторизованный дискурс наследия» (AHD). Да, это реально работает и оспаривать теорию достаточно сложно. Смит говорит: наследия «самого по себе» не существует — это способ говорить и думать о прошлом, придуманный людьми. AHD ценит большие памятники, мнение экспертов и идею «общей истории нации», а всё остальное считает неважным. Проще: этот дискурс сам решает, что достойно называться наследием, и не пускает в своё поле внешних акторов. Это язык, который создали и используют профессионалы — реставраторы, историки, чиновники; их мнение становится главным правилом для всех остальных. Смит и Эмма Уотертон подчёркивают: этот дискурс работает как «здравый смысл» — то, что все считают само собой разумеющимся, поэтому люди соглашаются с ним, не задумываясь, откуда он взялся. Фуко писал о похожем: власть дискурса — в том, что он выглядит «нормальным». Из-за этого одни истории становятся важными, а другие пропадают из внимания — так формируется коллективная память. В статье 2013 года Смит объясняет: это мышление возникло в XIX–XX веках, когда европейские архитекторы и археологи решили спасать прошлое силами экспертов. Позже идея стала международной нормой через UNESCO и ICOMOS, оставляя мало места мнению сообществ. Правда, последние 5–10 лет эти организации системно включают ценности локальных сообществ и работу с «плюральными, диссонирующими» аспектами памяти в свои методологии. Мы понимаем, что проблема российского поля не только в том, чей язык признаётся правильным, но и в том, кто вообще может присвоить наследие себе как часть памяти и среды. Это отдельная большая тема о травме общества (её в подкасте нет). Третий блок — про регулирование. Он оказался самым напряжённым: здесь разговоры о ценностях и языке упираются в реальные решения, статусы, зоны охраны. На примере России и Германии мы слышали, что регулирование работает лучше не там, где карает, а где оно более гибкое и включает исследования повседневности (даже «маргинальной» с точки зрения экспертного AHD), работу с сообществами и понимание экономических контекстов — постепенно становясь инструментом реальной заботы, а не просто запретом. Подкаст не дал единого ответа на вопрос «что есть наследие». Но дал карту языков, дискурсов и конфликтов, в которых можно искать своё место. Я осталась очень довольна: кажется, нам удалось показать сложность поля и подтолкнуть кого-то к размышлениям) А у нас впереди еще много работы → Введение. Зачем нам еще один разговор о наследии? → Выпуск 1. Границы наследия → Выпуск 2. Язык и власть → Выпуск 3. Наследие и практика → Эпилог. Итоги обсуждения

Прочитала пост «Урбаники» про последствия развыявления ОКН в Москве и подумала, что мне тоже есть что сказать. ⚪️Считаю в корне неверным перекладывать на систему ответственность за сохранение всего архитектурно-градостроительного наследия и того, что в огромных объемах попадает в списки выявленных объектов (это заметно в последнем абзаце текста). Почему мы так редко рассматриваем возможность того, что сами наследники этого наследия — сообщества (в первую очередь профессиональные), для которых эти объекты важны и ценны, — должны нести ответственность за их сохранение, если по тем или иным причинам они не интересны государственной политике или другим акторам? ⚪️«Наследие принадлежит тем, кто его номинирует и признает». И если это не государство, значит, это локальные сообщества. Парадокс в том, что мы готовы номинировать, но не готовы нести ответственность и вкладывать усилия. Не готовы организовываться, участвовать в выкупе или аренде, искать инвесторов, заниматься программированием, включаться в управление, изучать и исследовать, штукатурить, красить, популяризировать, проявлять заботу и т.д. (все это можно делать любому на объекте без статуса — никаких запретов на такие действия нет). У нас нет времени и ресурсов, но мы хотим выявить все исторические центры и переложить ответственность на государство или обязать других нести ее за нас. Тех, у кого другие ценности и другое наследие (и это нормально: нас много, мы разные, культурное разнообразие — это богатство). Нам постоянно что-то или кто-то мешает: девелоперы, деньги, политика, бабушка из соседнего дома. Это, конечно, справедливо. Но я верю, что сообщества (особенно профессиональные) могут иметь не меньший вес — при условии их реальной агентности, организованности и грамотной оркестрации. ⚪️Статус государственной охраны (ОКН) — это всего лишь один инструмент защиты и сохранения, на который мы (наследники) "присели свесив ножки". Простите за грубость. ⚪️Мне кажется, нас ждет интересный эксперимент, и хорошо, что он разворачивается именно в столице: смогут ли неравнодушные группы — сообщества (те самые наследники) — проявить агентность в реальном мире? Смогут ли они договориться и найти новые языки разговора о наследии (без статуса ОКН и непосредственного государственного контроля и оперирования)? Где и как это будет происходить? Где и как голоса будут работать, а где — ломаться? Где мы увидим успех, а где — утрату? Где и как, за пределами регламентов ОКН, появятся новые, устойчивые подходы к сохранению наследия и развитию среды? И появятся ли они вообще? Наблюдаем. ⚪️Хочется даже призвать: оставьте в покое государственные статусы, работайте, участвуйте, думайте о ценностях. Действуйте вне интернет-пространства. Если это ВАШЕ — заботьтесь об этом в реальном мире. Страшный статус ОКН больше не является обременением для бюджета и не ограничивает физический доступ к этим объектам. Вам не нужно проходить сложные бюрократические цепочки согласований. ⚪️Но профессионалов все же стоит привлекать — хотя бы для консультаций/обучения и сопровождения 😉

Мария Шапченко — рок-звезда петербургской реставрации! В ее портфолио — самые обсуждаемые проекты последних лет: Дом Радио, особняк Веге, Ушаковские бани — и это только часть списка! Мы поговорили с ней об особенностях работы с историческими зданиями, интересе к советскому наследию и грусти по современной архитектуре, главных трендах в профессии и «редком ощущении», которое дает стройка. Большое интервью — на сайте Собака.ru ⭐ Telegram | MAX | VK

Сегодня принят законопроект, упрощающий исключение ОКН из реестра. На практике я не раз сталкивалась с необходимостью исключать объекты. Связано это с тем, что при глубоком анализе комплексных территорий оказывается: достаточно большое количество объектов культурного наследия из реестра, в не самых богатых регионах, на самом деле уже давно не существует физически. Этот огромный список — около 160 тысяч объектов — при условии качественного аудита давно можно проредить. В моем опыте встречались следующие кейсы: Ситуация 1. Объект поставлен на охрану в 60-70 годы списком, документы подробные не разрабатывались, мониторинг не производился, в 90-е прошла волна переадресаций улиц, документы не обновились, объект попросту потерялся. При глубоком копании оказывается, что на его месте уже давно построен новый дом - объект из реестра нужно исключать, региональным органам делать это не хочется, «ну кому он мешает?» - сложно, нужно признать свою ошибку и поработать. Ситуация 2. Объект физически существует, по тому же адресу, но он настолько перестроен, надстроен и переремонтирован собственником, что историческое здание еле-еле различимо в отдельных деталях. Как правило это ИЖС - на объект нет ни предмета охраны, ни экспертизы, так как вносился он также когда-то давным-давно списком, но от него, по закону, действует защитная зона мешающая жить и развиваться другим земельным участкам. Объект надо бы исключать… Ситуация 3. Не моя, но очень нравится: был ОКН в городском районе А, на его месте решили построить многоэтажный дом, по легенде деревянный ОКН разобрали и увезли на склад, где он благополучно сгорел. Спустя N лет объект в новом исполнении вновь появляется во плоти, но уже в районе Б, среди другой строящейся высотной жилой застройки и от него тоже начинает действовать защитная зона, которая теперь мешает жить стоящему на своем родном месте жилому дому. Хочется ли новодельный ОКН, стоящий не на своем месте исключить из ресстра - конечно да. Ситуация 4. ОКН по документам есть, а на его месте пустырь и пара кирпичей, иконография вроде есть, но для воссоздания сведений не достаточно. Хочется исключить и освоить участок…. Это короткий список только вполне очевидных ситуаций.... Часто объективных аргументов в пользу исключения объектов из реестра достаточно, но исполнительные органы боятся брать на себя такую ответственность: нужно НАЙТИ (!) и потратить деньги на ГИКЭ, подать документы в Москву и объясниться по каждому случаю. Представляете, что это? 🟢Во-первых, денег объективно нет: ни на содержание, ни на мониторинг, ни на ГИКЭ, ни на кадры, которых к слову, тоже нет. 🟢Во-вторых, если информация попадет в СМИ, возникнет общественный резонанс — не столько из-за исключения, сколько из-за утраты, даже если срок давности "преступления" уже давно истек. 🟢В-третьих, нужно признать сам факт утраты: где-то — ошибку, где-то — халатность, где-то — отсутствие бюджета. При этом кадры меняются так часто, что ответственность, скорее всего, придется брать не за свои действия, а за чужие, но «обратная связь» обрушится на тебя. И это, по-человечески, очень сложно, согласитесь? 🟢В-четвертых, пострадает репутация перед вышестоящими органами — тоже риск. Получается, что даже по объективным причинам исключать объекты никто не хочет. Все это накапливается, и на это еще выделяется бюджет. Если бы регионы могли принимать такие решения самостоятельно, им было бы проще «очищать» реестр и наводить порядок в своем же огороде — и в этом есть свои плюсы. ‼️НО это картина мира честных и разумных людей. Есть и другой мир, о котором все прекрасно знают — о нем и так достаточно много пишут. Мир больших денег, жажды этих денег, отсутствия души, любви и элементарной бережливости к среде, которая нас окружает. Мне кажется, если бы мы признали свой — личный и коллективный — стыд за физическую утрату значительного количества объектов, были бы внимательнее к позициям друг друга и обладали реально общими целям — все эти упрощения процедур и законов вообще бы не понадобились. Теперь получим за свою скрепность с лихвой.

🎧 Новый выпуск «Контуров наследия» — на всех платформах! Как то, что мы называем наследием, влияет на реальные решения о городской среде — и где язык наследия помогает в работе с городом, а где становится препятствием? В этот раз вместе с архитектором-реставратором Ксенией Губинской и архитектором-градостроителем Анастасией Малько разговариваем о практике: о конфликтах и компромиссах, принятии решений о судьбе исторической среды, и о том, возможен ли баланс между сохранением и развитием. Это третий выпуск подкаста «Контуры наследия» — совместного открытого исследования нашей платформы и команды «О наследии». В прошлых выпусках ведущие подкаста и кураторы курса «Работа с наследием: системный подход» Виктория Михайлова и Анна Руденко говорили о ключевых исследовательских вопросах, границах наследия, языке и власти — ищите подкаст на разных площадках.

В Петербурге сгорел очередной заброшенный ОКН, и теперь его планируют восстановить) В этой истории есть вещи, которые мне хочется обсудить: 1. Кто ответственен и кого накажут? 2. Будет ли восстановленный объект считаться памятником? Вопросы вечные, но давайте попробуем откинуть в сторону «как правильно и по закону» и просто, не экспертно, порассуждаем. Вопрос 1 — кто виноват? ▫️С одной стороны, это может быть мужчина, которого поймали после пожара: он пьяный уснул внутри объекта с сигаретой. ▫️С другой стороны, это может быть орган охраны, который не провёл своевременный мониторинг объекта, не проконтролировал качество работ по консервации, не добился от собственника надлежащего содержания. ▫️Это может быть и сам собственник (государственный, к слову, СПбГБУ), на руках у которого охранное обязательство с чёткими требованиями от органа охраны по содержанию объекта. ▫️А может быть, это подрядчик, выполнивший работы по консервации таким образом, что пьяный мужчина смог спокойно проникнуть внутрь объекта. Вопрос 2 — считается ли восстановленный практически с нуля объект памятником? ▫️С одной стороны — да, ведь он будет выполнен по историческим чертежам и фотографиям. ▫️С другой стороны — нет, ведь в нём не будет подлинных материалов и мастерства исполнения, и это будет новый дом по чертежам старого (вероятно, ещё и с новыми конструкциями). ▫️А может, вообще не стоит восстанавливать в материале такие объекты: сохранить границы ОКН, сделать общественную зону, сохранить фундаменты, надстроить павильон, поставить интерактивный стенд «как было» — поработать с памятью места в назидание? Что думаете, господа?