Слон в Удаве

Все так и не так Редкая пробежка по загородному маршруту. Тишина, без толпы. Без единого встречного. Только ты и дорога. Точнее, путь, который ты знаешь, но с удовольствием проходишь, пробегаешь каждый раз. Музыка — громко, и ты наедине с собой. Говоришь, споришь, просишь, уговариваешь. Кто-то скажет — не с собой. Неважно. Значимо то, что ты делаешь что-то сам, для себя. Просто потому что хочешь. Там, где тебе нравится. Ты здесь знаешь всё: каждый столб, изгиб дороги. Где нарисована линия, ограничивающая проезд транспорта. Если зажмурился и не смотришь, то ощущаешь ступнёй её выпуклость над асфальтом. На этом участке её автор дал больше свободы пешеходам. Разместиться за её границами легко. Думаю, так же, как и я, задумался. Засмотрелся. Всё так и не так, и ты никак не можешь понять, что произошло. Борьба за живучесть сегодня — крайне объяснимая задача. Мы всегда были ею заняты. Но именно сейчас она не требует объяснений. Плана нет. Все делают то, что могут. Вот эксплуатирующая электрические сети организация взялась за прочистку линий электропередач. С размахом, как только мы умеем. На моей памяти впервые и оттого создавая удивительный контраст с привычной действительностью. Не всегда ровные электрические столбы то слева, то справа от дороги задали теперь рубленую геометрию пути, ранее казавшуюся плавной, обтекаемой зеленью. Надёжно, но как-то пустынно. Словно проложено вновь. Свет будет. Нипочём дождь, снег, ветер. Будущее не страшит. О нём не думаешь. Удручает настоящее. Всё так и не так. Те же пять утренних километров, теперь окружённых ничем. Там, где рубили под корень, ещё свежие стволы однообразно уложены вдоль дороги. Спилом к асфальту. В основном берёзы, изредка ивы и осины. Белые и красные, вперемешку. Чуть увядшие, они издают всем знакомый аромат. Бани. Ты чувствуешь их близость. Видно, что лесорубы стараются убрать за собой. Но жертв так много, что они повсюду. Некоторым деревьям повезло. Находясь поодаль от проводов, их лишь зацепило. Тех, кто ближе, обкорнали так, что, даже выжив, они всё равно будут видимыми жертвами. Зелень отрастёт, но, лишённым ветвей до самого основания, им вряд ли удастся вернуться к полноценной жизни. Чистка оголила убожество жизни. Старые сетчатые заборы, заболоченные канавы. Всё неприглядное, скрываемое зарослями. Летом — зелёное, зимой — белое, в снегу. За пару-тройку десятков лет наросшее в одночасье перестало существовать и вновь явило нам своё истинное лицо. В основном дикое и невежественное. Убогое. По одну сторону — столбы и провода, по другую — действительность. Спиленный под корень лес, пни и редкие недорезанные уродцы. По дороге, на асфальте, яркая надпись мелками, всеми цветами радуги: «Не пилите деревья, пожалуйста!» У детей надежда есть. Даже если спилят, лес на их веку вырастет снова.

Паук в биде Раннее утро. Где-то около пяти. Глухой колокол местной церкви еще не отбил начало нового часа. Уже светло, и сознание стремится проснуться, выдирая из ленивого тела остатки сна. Глаза открыты уже достаточно давно. И кажется, что ты что-то производишь, мыслишь. Но мысли проплывают в твоей голове кучными облаками, не образуя ни единой внятной формы. Все непонятно, и ты то ли по привычке, то ли по нужде направляешься в ванную комнату. Открываешь воду, чтобы настроить поток: силу и температуру. Солнце уже давно взошло и, проникая сквозь окно своим светом, дразнит и играет лучами на глянцевых и хромированных поверхностях. Все ярко и бело. И только маленький движущийся объект в глубине чаши биде нарушает утреннюю идиллию. Ко всему живому ты относишься с особым трепетом. Собаки, кошки, птицы — привычные обитатели твоего дома. Вот только насекомые не вызывают никаких приятных эмоций. Летающие — мухи и комары, не дай бог жуки или тараканы — раздражают и не заслуживают никакого сострадания. Рука рефлекторно тянется за полотенцем. Но нет. Это паук в биде. Не используемый с вечера предмет личной гигиены абсолютно сухой и гладкий. И лишь пробка для спуска воды создает достаточное трение, чтобы лапки членистоногого могли за нее зацепиться. Вся остальная поверхность настолько скользкая, что тщетные попытки добраться до края заканчиваются ничем и, несмотря на старание и большое количество цепких лап, возвращают его обратно на дно, к пробке. Многократно и безнадежно. По крайней мере, как мне показалось. Паук в доме — это к деньгам. Так считается, и, думаю, именно благодаря этой примете ему сохранили жизнь. Я уже более получаса сидел в ванной, описывая попытки насекомого выбраться, пока тот выписывал круги на белоснежном фаянсе. Представлял, как перед его глазами все выглядит блестяще и в то же время бесперспективно. Вверх уже никак не подняться. Остается лишь жить и надеяться, что тебя не засосет поток, спущенный сверху в канализацию. Пытаться и не сдаваться. Жить, пробуя и разочаровываясь, со временем неминуемо теряя оптимизм и надежду. Я смотрел и писАл. Думал о пауке и возможной случайной выгоде. Он тоже, думаю, видел меня. В чем-то большем, чем биде, но таком же гладком и отражающем действительность, ловко создающую видимость комфорта. Такого манящего и обманчивого. Лишающего нас возможности из него выбраться.

Любить Хорошо любить, когда всё так. Но так долго не бывает, и предмет твоего обожания начинает проявлять себя. Сначала ты, в тумане влюблённости, не замечаешь очевидного. Потом понемногу начинаешь прозревать, и в это время происходит самое главное — осознание глубины и силы твоих чувств. Понимание, может ли твоя симпатия переродиться в то, что не будет требовать условий и зависеть от обстоятельств, — любовь. Каждый из нас, рождённый матерью, знает, что это такое. Когда без слов. Но далеко не каждый может похвастаться тем, что встретил в жизни сопоставимое по чистоте чувство. Или испытал сам, пусть даже безответно. Любить, оказывается, можно не только людей. Точнее, и их — во множественном числе, растворённых во времени и месте. Себя среди этого всего. Это нормально. Не совсем нормально так часто слышать признания. Особенно если они произносятся как заклинания. Всем и каждому. В текстах песен, речёвках, приветствиях. Как реклама, но только про любовь. Так громогласно, что начинаешь сомневаться. Всё искреннее, мне казалось, не требует того, чтобы об этом знали все вокруг, не требует доказательств. Зачем? Между любящими происходит что-то, что нельзя описать. Как брожение. Сначала кисло, но с годами, если сохранять стерильность, забирает. При первой встрече не можешь утолить жажду, а впоследствии достаточно одной капли. Только она валит тебя с ног, добавляет уюта в пустоту, музыку в тишину, и наступают эти мгновения счастья. Принято считать, что время и расстояние — мерило отношений. Вероятно. Но значительно важнее принимать объект твоего отношения меняющимся не по твоей воле. Другим. Идущим в ногу со временем, не всегда в приемлемом тебе направлении. Украшенным, как тебе кажется, чересчур. Или пустым и даже заброшенным. Как дом, в котором тебя давно не было, не отвращает своей неухоженностью. Заставляет взять тряпку и начать всё тереть до прежнего глянца. Ты его любишь ни за что, любым. Это отношение никак не выстраивалось, не прорастало. Оно произошло, случилось. И у него нет возможности отмотать назад. Разозлиться на что-то, даже непристойное, и, ранее любя, вдруг начать ненавидеть. Хотя многие говорят. Значит, не любили. Любя можно только отпустить.

Событие Жизнь человека состоит из трёх неравных по времени состояний. Самое продолжительное из них — это когда тебя используют. Чаще всего это происходит по собственному желанию, в обмен или в рамках взятых на себя обязательств. Но факт остаётся фактом, а ретроспектива оставляет осадок. Это как в торговле: неумелый продавец, наверное, всегда думает, что продешевил, а опытный считает, что не доторговался. Покупатель уверен в переплате, и всё это накапливается и подпирает тебя изнутри. Комом подкатывается прямо к горлу. Иногда хочется бросить всё. Но всё же, моментами удовлетворяя себя и чаще — собой, ты получаешь удовольствие. Бесценное. Есть более приятные моменты. Некоторые стремятся к ним, считая их вершиной удовольствий. Нуждаются в них, словно пытаются вернуть себя в безответственное детство. Хотят, чтобы о них заботились. Это состояние временное и происходит волнами. Ты из него рождаешься и чаще всего возвращаешься в него с возрастом не потому, что кому-то очень хочется. Нет, случается по-разному. Но всё же. Это ощущение родом из чего-то социального, общественного. Не наём, конечно, скорее обмен. Ты мне — я тебе. Забота. Так и позаботились друг о друге. В образовании модный тьютор — человек, обязанный заботиться. И всё правильно. И добавляет ощущений, комфорта. Одомашнивает то, что ещё вчера казалось казённым. Но! Тепло, но не жарко. Хотя для многих достаточно. Безусловно, лучше, чем всегда. Но, но, но. И наконец-то то, без чего можно выжить, но нельзя прожить. Редко случается и потому в памяти занимает всё, потеснив рутину и быт. Это удивление. Встреча с тем, что ты не мог себе представить. С невозможным. В жизни важно удивляться, не понимая причин, сути, способа. Ощущать, а не только понимать. Впечатляться. Даже самое малое, но неожиданное лучше регулярного: заботы, например. Последняя хоть как-то объяснима. Настоящее удивление рождается без понимания, задолго до него. Более того, оно его и не требует. Само преобразует сознание, расширяя человеческий арсенал. Рождается инициативно, в лоне свободы. Как, в принципе, и всё достойное. Запланировать нельзя, можно только захотеть впечатлить. Это сложно и легко одновременно. Но делать доброе всегда проще. Одному. Вместе. Совместно. Порождая событие. Во взрослой жизни и в детской. Удивляя и поражая. Везде. Из них на самом деле и состоит жизнь. Впечатляться — удовольствие. Создавать впечатления — мечта.

Музыка Я думаю, не открою тайны, если скажу, что всегда очень настороженно относился к звучащим отовсюду песням и музыке Артека. Нет, звучать они должны. Но многочисленные жизненные катаклизмы выхолостили их содержание до звона, без особого смысла. Такого массового признания всех во всём и прежде всего — в любви к месту. Вообще мне не очень нравятся громкие и публичные клятвы в верности. Слова всегда слабее поступков, за исключением тех случаев, когда произнести — значит сделать. Но я сейчас не об этом. Я о том, что сегодня, по прошествии времени и на значительном расстоянии, не помня слов, лишь только улавливая мотив, я совсем по-другому на них реагирую. Из фона они стали для меня музыкой. В моём телефоне с тех самых пор рингтон — горн. Мотив всем известный. Исполнял, правда, трубач. Горнисты перевелись, да и рабочий горн не найти. Редко бывает, что звук телефона включён. И тут он позвонил. Зазвучал раскатисто, переливаясь. Так часто случается, когда не нужно слов. Можно не быть и не видеть. Лишь услышав, ассоциации рождают в тебе образы, и ты невольно чувствуешь, переживаешь. Представляешь место сегодня таким, какое оно есть: пустым и немым. Людей в нём — немного растерянных. Уже не так всё убрано и блестит. Или так только кажется. Я думаю, все те, кто сейчас вдруг, как и я, слышат, чувствуют что-то подобное. Музыка, звук — напоминают, а сложности и неопределённость объединяют даже тех, кто далёк. Географически или ещё как. Но понимает, как непросто. Как всё случившееся неправильно. И непонятно уже, откуда начинать считать. И эту череду ошибок нужно когда-то заканчивать. Признать, покаяться и больше не заступать. Как в песнях Артека: клясться. Сегодня на пробежке могу послушать ДДТ. Помню своё школьное пренебрежение к Шевчуку. Молодое, поверхностное. Я не мог себя заставить слушать, обращая внимание на всё, кроме смыслов. На внешнее. На его взгляды, анархизм. Для меня это всё — беспорядок, который затмевал свет, не пропускал звук. Нельзя по-другому объяснить, как можно было тогда не понять «Не стреляй». Сегодня, слушая эту песню или многие другие, чувствуешь, ощущаешь, понимаешь, солидаризируешься с автором. Ноги подкашиваются, а по коже пробегает мороз. Или настало время объединяться тем, кто близок по сути. А форму можно потерпеть, оставить. И, как с песнями Артека, видеть за ними что-то, что объединяет, не заставляя нравиться. Наивность и простоту или наспех собранный ворох смыслов воедино. Люди разные: хиппи, панки, денди. Важно быть с теми, кто близок по взглядам. Кто одинаково определяет добро и зло, чем бы его ни приправили. Быть среди. А музыка, музыка помогает. Заткнул уши, включил погромче — и ты словно среди тех, кто призывает: «Не стреляй!»

Уменьшительно-ласкательные Ваш слух не напрягают уменьшительно-ласкательные, как кажется их произносящему, слова или их окончания в адрес ребёнка? Эдакая гипертрофированная нежность, обложенная зефирами так, что от избыточной сладости сводит скулы. Коверкает язык и представление о строгости, точности, правильности. Размывает смысл этим взбитым потоком пены неуместных словоформ. Часто не соответствующих содержанию, времени, месту. Становятся ширмой, за которой часто нет ничего, если только не скрываются эмоции совсем обратные: от раздражения до ненависти. Да и ещё: снисхождение, задекорированное вниманием. Так часто делают, если хотят возвыситься. Всегда — если унижают. Настоящая забота — труд. Там не до сантиментов. Привычка делает своё, и на первом этапе услышанное в свой адрес, кажущееся приятным, проникает внутрь, разлагает. Только представьте: взрослый, значимый, авторитетный — и вдруг такие откровения. Чаще всего обобщённые. Не тебе лично, в массе. Но всё же. Как мать, реже — отец. Стёртые границы разменены на похвалу, обобщённую нежность, близость. Пропустив раз, рецепторы слуха настраиваются и свыкаются. Слушатель, может, и хотел бы быть бóльшим и взрослым, но, внимая, остаётся маленьким. Меньшим, чем есть. Лишь в общей численности заметным. Он автоматически следует за всеми, а не идёт сам. Подчиняется. И всё из-за пары лестных слов в свой адрес. Ласкательных — не уверен. Уменьшительных — всегда. Но есть одно следствие, которого неопытный произносящий не знает. Подчинение всегда расхолаживает. Даёт право на шалость. Лишь признавая в ребёнке самость, его поведение становится предсказуемым. Взрослый, самостоятельный сам берёт часть ответственности за себя и на себя. Обласканный и уменьшенный не испытывает в этом нужды. Он проверяет, насколько отношение соответствует сказанному, допуская рискованные отклонения, которые, если захватывают толпу, приводят к необратимому. Если грань не пройдена — к наказаниям и репрессиям. Так тот, кто был мил и нежен, казался «богом во плоти», мгновенно становится тираном, детским узурпатором. В ход идёт всё, вплоть до рукоприкладства. Угол, ремень и горох. А уменьшительно-ласкательные забываются совсем. Им на место приходят привычные всем обороты. Традиционные. Вот и думай теперь, стоит ли ждать момента расплаты за «нежность» или не нужно терпеть с самого начала лесть, упрятанную в неискреннюю форму. Уменьшительную и ласкательную только на первый взгляд.

Сеть Листая ленты социальных сетей, ничто так не обескураживает, как уверенность людей в собственной «неотразимости». Каждый считает, что его контент — фото, видео или комментарий — разжигает бурный общественный интерес. Наверное, поначалу у всех есть некоторая неуверенность, но достаточно быстро случается момент «славы», у каждого свой, и наглость, походя, перебарывает врожденную человеческую скромность. Все пестрит и изобилует всем. А ты начинаешь утро с перелистывания, которое, как назло, наталкивает тебя на то, что тебе было небезынтересно ранее. И все при своем. Только ты продолжаешь лезть в сеть со староформатными длинными текстами о том, что видишь, интересует, дарит ассоциации. Думаю, читая их, многие думают: «Ну не позорился бы ты, писатель». Мир, породивший столько инструментов коммуникации, все больше наполняется одиночеством. Освоение этих средств лишь создает иллюзию общения, отдаляя людей. Подло подменяет эмоцию просмотром, лайком. А мы от лени и бессилия постим и пролистываем. Как нам кажется, экономим время. На самом деле тратим его на то, что все больше и больше замещает жизнь. Думаю, каждый бы поменял тысячи подписчиков на одного-двух настоящих друзей, которые могли бы и покритиковать, и восхититься. С которыми хотелось бы провести время без смартфона в руках. Забыв, где он находится. Так бывает. Да — редко, да — рискованно, но люди встречаются, и им есть о чем поговорить, что дать друг другу. Просто так, безвозмездно, без обмена подписками. Теперь можно с уверенностью сказать, что тогда мы строили не лагерь, а социальную сеть. Но вживую, без цифровой оболочки. Уникальное место очного общения, в котором каждое действие поощрялось. Лайки присваивались голосом или аплодисментами. Часто смехом или беззвучной паузой наблюдающих, даривших внимание. Не важно где, но незамеченным никто не оставался, а поощрение не замещало главного — общения. После отбоя — шепотом; глядя на огонь — на костровой. На пляже или в парках — все разговаривали. Увлеченно, про то, что интересно. Про себя и свою жизнь. Про мечты и ожидания. Мы все делились эмоциями, а они, не уменьшаясь, множились, создавая тот самый эффект завирусившегося поста. Только им была жизнь каждого из тех, кому посчастливилось быть вместе. Во время праздника — на Арене, на турслете — неподалеку от Севастополя, отрядом — на Аю-Даге, Криничке, в заповеднике. В воде, в одежде после победы в соревновании морских отрядов, в порту. С розой в руках, одной или наедине. Много-много где, где прожитое было лучшей публикацией в твоей жизни, запечатленной в воспоминаниях людей, тогда тебе близких. Если повезло — оставшихся такими по сей день. Артек — социальная сеть в натуре. Не очень большая, но очень сплоченная. В отличие от любой другой, участники которой имели очный контакт на время. Минимально — сроком двадцать один день. Как это много и мало одновременно.

Без запретов Я очень боюсь высоты и потому представить себя без страховки на шпиле Импайер-стейт-билдинг не имею никакой возможности. Но оценить радость от достижения цели, прочувствовать легкость после эмоционального напряжения, от внимания к тебе большого числа людей, а главное — ощутить эту пьянящую сладость и тепло внутри от возможности пройти по краю того, что кажется невозможным, — пробовал. У таких свершений много противников и сторонников. Но когда результат налицо, голоса первых слышны меньше. А те, кто безмолвно не были против, в основном становятся за. Так и в этот раз: владельцы здания не имели претензий, а там, где это произошло, не нашлось статьи никакого кодекса для фиксации нарушений. Фотоаппараты запечатлели, видеокамеры сняли, СМИ показали и прокомментировали. Информация вирусно разлетелась и оказалась у каждого в телефоне — о том, как молодая пара родом из нашей страны сделала то, что хотела, так, как совсем не каждая смогла бы. Это не первое восхождение. Уверен, не последнее. Сложно представить сейчас, что их может что-то остановить и на карте мира не найдется новой вершины, подходящей для актуального искусства. Найдется и она, и слоган. Единственное, с чем может не повезти, так это с правилами и их трактовкой. Запрет слишком прижился в головах людей. Был заповедью, потом законом. Теперь его считают нормой, применяя ради спокойствия. Жить, опираясь на него, легко. Без него есть риск. А с ним — никаких потрясений. Написанный на бумаге, он врастает так глубоко в людей, что заставляет миллионы остановиться или даже идти назад, многозначительно оправдывая свой выбор. Там, на вершине, всякое может случиться. Запретим. Или лучше не будем строить так высоко. Зачем? Так и соблазна не будет. Пусть лазают там, не у нас. Так спокойнее. Думаю, что главные победы каждого происходят там, где мы расширяем возможности и сужаем запреты. Ограничиваем себя и всех вокруг только если нет шансов. Никаких. Так было в Артеке. И потому, вероятно, дети так туда стремились. Да и не только они. Нет, в нем не было высотных строений. Но покорители себя и своих возможностей случались значительно чаще, чем в жизни за его пределами. А три недели там как будто возвращали веру в себя, в людей вокруг. Просто веру в то, что справедливость существует. И если даже кто-то сделал что-то не так, то можно простить или разрешить. Заметить только хорошее и доброе. Как там, на вершине. Тогда случаются чудеса, рождаются чувства. Внутри появляется уверенность и спокойствие. Мир. И им так легко делиться, так как, отдавая, в тебе его становится только больше. Без запретов. Не вопреки, а просто в кайф.

Рассчитывая на себя Тема зацепила и снова дала волю воспоминаниям. Тем более что вспомнить есть что. А они, заново переживаемые, дают новые поводы для рефлексии, примиряя тебя с действительностью. Управляя людьми, есть только два пути: предложить жить лучше или обслуживать низменные потребности большинства. Я это очень хорошо почувствовал на первых встречах с артековским профсоюзом. И не потому, что он не нужен и плох. Хотя я именно так и думал. А потому, что, если не можешь принципиально улучшить жизнь людей, идешь на непригодное, чтобы сохранить себя. Люди же чаще всего ведут себя просто как люди. И им нужно хоть в чем-то почувствовать себя реализованными, состоявшимися, добившимися своего. Самострои Артека, разросшиеся общежития, сдача их внаем своим «друзьям и многочисленным родственникам» — это дело рук моих предшественников, которые никак не могли подступиться к вопросу жилья. Пережившие две государственные трансформации нормы законодательства, ничем не утруждающим себя общественным органом, с молчаливого согласия руководителей были так истолкованы, что когда-то давным-давно приехавшие поработать на время и оставшиеся жить навсегда люди стали претендовать на имущество лагеря. Закон, возможно, и предоставлял такое право. Но выше него — справедливость и здравый смысл, который всем одинаково подсказывает, что детский лагерь — не место жизни для взрослых. Даже тех, кто достойно проработал в нем много лет. Мне повезло. Время предоставило мне возможность построить жилье для переселения. Тогда, когда образ этого дома начал появляться неподалеку от лагеря, у меня появилось моральное право избавиться от всего незаконно распространившегося на территории. Строительная техника начала сносить, а у тех, кто ранее распределял и позволял, исчезла аргументация. Люди захотели жить лучше, а нам удалось в них эту веру поселить. Истории с переселением предшествовало множество событий. И, несмотря на годы недоверия, десятилетия жизни в другой реальности, иной системе координат и ценностей, предложенное их соблазнило, хотя тоже было родом из системы распределения. Не допустить снова возвращения к прошлому — вот что было действительно важно. Построенный дом не резиновый. Возможности бюджета ограничены. Да и чем работники Артека отличаются от других учителей, врачей — непонятно. Потому было нужно иное решение. И к нему мы пришли совсем другим путем. Работая в команде, ты рассчитываешь на людей, а они в ответ — на тебя. Типичный артековский директор лагеря — молодой амбициозный мужчина. Муж, отец. Он должен решать проблемы семьи, которая ютится в паре комнат артековского общежития, не слишком для этого приспособленных. Снимать жилье на курорте в сезон невозможно, и потому нужен был выход. Он нашелся не сразу. Я помню тот момент, когда с одним из директоров лагерей был заключен первый ипотечный договор. Помню, как мне рассказывал по-настоящему довольный собой молодой человек, мужчина, муж о приобретенной квартире. Помню его планы. О том, что он уже тогда был уверен, что это только первый шаг. Так оно и случилось. И сегодня, работая и он, и я в Москве, встретившись, мы можем обменяться мнениями о предмете своей деятельности. На равных, не ожидая, что кто-то за кого-то всё решит. Рассчитывая на себя.

Мечты Я пытался себе представить, о чем думает мальчик, уезжающий из Артека. Сидя в кресле автобуса, так ярко раскрашенного во все возможные цвета лагеря. Когда еще в нем не работает кондиционер в целях экономии топлива на тридцатиградусной жаре, ожидая подъезжающих детей. Чемодан уже в багажном отделении. Телефон почти разряжен, и оттого привычное желание найти в нем что-то, что отвлечет от настоящего, подавлено родительскими напутствиями сохранить возможность переговорить, узнать, где он и что с ним. Все слова, кажется, уже сказаны. Рядом с автобусом стоят те, кто, несмотря на короткий срок, стали уже очень близкими. Все как всегда и в то же время нет. Родители думают, что дети так же, как они, опасаются дороги и разных трудностей. Им кажется, что их сын насторожен. Они спрашивают его о взятой с собой воде, о сменной футболке в ручной клади, о кофте, если придется где-то заночевать. Крым хорош именно своим контрастом. Жаркий днем, он всегда дарит прохладу ночью. Они не знают, что еще спросить, чтобы успокоить себя. Дети же ждут нового приключения. Для них дорога до Анапы через Крымский мост — это целая жизнь, которую им предстоит прожить в новой компании. В отрыве от повседневного они открыты всему: встрече, дружбе, даже любви. Каждый мечтает о том, что вот в этот самый момент волею судьбы рядом с ним сядет та, с которой он проговорит весь день и, если потребуется, ночь. А что будет дальше, никто из них даже не предполагает. Кто-то оставил своих друзей позади. У кого-то они уехали раньше. Но воспоминания об этих нескольких днях для них настолько близки и еще не пережиты, что больно с ними прощаться. Их точно не заботят опасения взрослых. Мост — это дорога от их жизни. Не как у взрослых — к ней. Сейчас они клянутся, что обязательно встретятся и вернутся. Но будет ли это так — не им решать. Или, точнее сказать, не только им. Но так хорошо быть свободным, хотя бы в мечтах. Те, кто добрался до дома и после недели регулярного, но из-за сложностей не всегда соответствующего высокому артековскому стандарту питания впервые насытился маминым борщом, взахлеб рассказывают о своих «злоключениях». О том, как весело было без света. Как устроен мир без связи и интернета. А пельмени, сваренные наспех, всем, как в далеком прошлом их родителей, могут оказаться вкуснее шведского стола и венских вафель. Как много интересного можно найти среди людей. Там, где можно, оказавшись всего на несколько недель, быть собой. Потому что нет ожиданий, условий, условностей. Потому что каждый знает, как это всё ненадолго и в то же время кажется навсегда. Правда, почему так нельзя повсеместно, никто из них — детей — не понимает. Да и нас с вами — взрослых — тоже.

#картинкипосубботам Балановская Елена

Остановка Сегодня из Артека уехали последние дети. Смена закончилась, не начавшись. А с ней и лето, возможно. Кто знает. Мне приходилось раз останавливать работу лагеря на реконструкцию и дважды начинать ее заново. Это испытание. И я ничуть не завидую его сегодняшним обитателям. Пустеющий Артек выглядит ужасающе. Дети — воздух, кровь этого места. И без них всё и везде умирает. Не действующая инфраструктура ветшает на глазах. И вера в воскрешение остается лишь у самых стойких. Сомнения, слухи, домыслы наполняют ничем не занятые головы людей, и лагерь из места силы превращается в большого социального монстра. Раздосадованного всем и не верящего ни во что. В себя тоже. Уныние — грех. Но кто же об этом печется, когда вокруг никого? Да и дух, святой или нет, кажется, с детьми покидает это место. Артек — это доменная печь. Остановить быстро невозможно. Нажав стоп-кран, ты выводишь из строя основной механизм застывшим металлом в его шестеренках. Заново его не запустить. Нужно строить новый. Я не о зданиях, тепле и воде. Не о машинах, а о людях. То, про что он был тогда, открываясь в пятнадцатом, видоизменяясь, умерло, и нужно будет запускать новое. Это как в отношениях: раз прервав — не восстановить. Если сможешь, то новые. На новых условиях. Даже сохраненный коллектив собрать можно только вокруг идеи. Тогда, в пятнадцатом, «мы были лучше всех и жили несмотря ни на что». После остановки нужна другая коннотация. Какая? Мир! Любовь! Свобода! С тех пор число ценностей не перевелось. Но нужно будет примирить их с тем, что лагерь окружает. С иной картиной мира. Вот в этом весь вопрос. Чтобы читалось между строк. Все в это верили. Вслух и про себя одно и то же говорили. Искренность — валюта детского доверия. Она не продается за комфорт. Лагерь может быть Артеком, а может — просто… лагерем. Так неоднократно было. Дети уехали. Слава Богу! Думаю, действительно так надо было.

Право на смысл Дочь окончила Вышку. Университет — пусть не в эталонном, но в очень соответствующем моему представлению об этом слове месте. Вольном в словах, мыслях, формах. В котором можно больше, чем нельзя. В котором ритуал — не только образ, но и носитель смысла. На сцене все, и каждый индивидуально. Это привлекает, заставляет быть ко всему внимательным. И сказать может каждый. И промолчать. Ведь чтобы не сказать, тоже нужно иметь мужество. Обстоятельства этому учат. Только с опытом понимаешь. Раньше бы и это мог поставить в укор. Сегодня ценишь. Они все держатся за дипломы и не осознают, насколько он ничтожен. И как важно было прожить, дожить, достичь. А сейчас нужно забыть и снова с чистого листа. Выдалось пару часов церемонии поразмыслить о том, что было моим университетом. Я не могу блеснуть таким, как она. Формально. Окончив бакалавриат, я и не думал останавливаться — шёл дальше. Без сомнений. А может, стоило. Прервать организованную образованием дистанцию. Но добежать, не останавливаясь, легче, чем сделать паузу и начать заново. Вот я и не останавливался. Как все. Или почти все. И сейчас на вопрос, какое у меня образование, могу вспомнить лишь то, что первое — педагогическое. Хотя содержание курсов, да и их названия, не воспроизведу. Не вспомню и имена сокурсников. А говорят, студенчество — особая пора. Помню, что научился самостоятельно организовывать себя. Учился, жил, работал. Рано женился. Или не рано. Обратно не отмотать. Но учиться, а не учить, начал много позже. Тогда, когда начал не соглашаться, сомневаться. Сомнение дарует право претендовать на формирование смыслов. Не трансляцию, а именно изобретение. Пусть похожих на то, что сказано до нас, — не важно. Важно то, что вечный исполнитель, ученик, становится через сомнение автором. Пишет не как все, играет, мыслит. Университет — это же про смыслы. И потому я свой собирал сам. Начал с философии на третьем, четвёртом курсе. Практически один на один с преподавателем, защищавшим «об меня» свою работу. Потом мне везло больше. Шанинка, молодая и амбициозная. В которой любой результат — текст. Почему? Потому что два одинаково не напишешь. Он — лоно свободы. Место сомнения. Написать его может только автор. А тот, кто списал, — вор. Глупец. Украл у себя и читателя время. Следом работа. И сразу право формулировать смыслы, целеполагать. Общение с теми, кто посвящает этому жизнь. Вот только что с этим умением делать? Стараться, претендовать, формировать. Их — смыслов — явный дефицит. Не оттого ли мы заимствуем старые? Образование имеет сильно отложенный результат, и первые выпускники постсоветских университетов только недавно выпустились. Разлетелись кто куда. Но надежда всегда имеет место. Ведь дать проще, чем отнять. А им и многим другим уже дали. Право на смысл как значимую часть жизни.

На вырост Дети быстро растут. Часто рывками, непропорционально. Интеллектуально и физически. Потому нужно стараться делать всё на вырост. Покупать одежду, например. Ведь то, что сегодня велико, завтра уже давит, коротко, всё обтягивает. Иногда кажется, что их кто-то поливает ночью, и к утру они расправляются и увеличиваются в размере. Потому так много остаётся вещей, надетых лишь раз-другой, пока ребёнок ещё соответствовал приобретаемому. С возрастом эта проблема никуда не уходит. Она лишь меняет направление. И если раньше ты рос ввысь, то сегодня столь же стремительно можешь раздаться. И потому одежду тоже приобретаешь с запасом. «На вырост» звучит здесь как-то обманчиво, но не учитывать возможные изменения собственных габаритов невозможно. Потому в гардеробе скапливается то, что уже впритык, но жалко расстаться, и то, что слишком свободно и ждёт своего часа. Для трёх «агрегатных» состояний тебя у тебя в шкафу три гардероба. Для четвёртого — ангельского, как в природе, каждая мать хранит пару памятных вещей из твоего детства. Привычку покупки одежды на вырост важно перенести на всё остальное. Жизненные задачи, например. Желания, цели. Так как ты живёшь, стремясь в будущее, нужно мысленно строить его большим и лучшим, чем сегодня и вчера. И здесь главное — не бояться. Я множество раз решался на то, что мне сегодня казалось не по плечу, и в процессе находил, как справиться. Зажмуривался и отпускал себя. Была не была. Только много позже понимаешь, что не только «боги горшки обжигают». Нужно побороть сомнения и ввязаться. Только так можно реально оценить свои силы и победить. Не будешь же ты себе сегодняшнему покупать одежду на пару размеров меньше?! Это наивно. Так и с задачей. Лучше прибавить к ней минимум размер-другой. Люди. Окружение тоже нужно иметь на вырост. Статус здесь, наверное, ни при чём. Важно проводить время с теми, у кого есть чему поучиться. Нет, не за партой, формально и ни о чём. Люди как цветы — опыляются. Бывает, прививаются, как растения, насильно. Но это редко. И ничто не может устоять. Проходит год, другой. Сначала пышный сад. Со временем всё зарастает. Важны люди — не растения. Как можно ближе. И не бояться. Как же просто написать! Стеснение, неуверенность, комфорт преодолеть. Привычки. Снова всё слова. На вырост люди сложно подбираются. Ты тоже должен быть таким. Наверное. Но всё же дело в лени человеческой. Купил одежду, не напрягаясь вырос. Всё отлично. А под людей расти необходимо. Они — задачи, мечты, мысли. Но нужно не пугаться справиться. С собой. Главное — начать. На вырост нужно пробовать.

Расслабляться не стоит На исходе третьего дня выходных я волею случая оставил телефон в машине экскурсовода и несколько часов не возвращался, чтобы его забрать. Расслабился. Начал отдыхать и не замечать времени. Не ждать звонков по поводу и просто так. Все и всё дождутся моего возвращения в машину. Я же пока, в его отсутствии, посвящу себя пустующим улицам Яффо неподалеку от Тель-Авива. Немного игрушечным, несмотря на свой многотысячелетний возраст. Воздух здесь тот же, что и в Крыму: с запахом высохших на солнце трав и пыльцы кипарисов. Нам что-то рассказывают, но мы воспринимаем слова Инны — нашего проводника в мир Израиля — уже скорее как элемент атмосферы. Тональность, подача. Очень много содержания про место и про себя. Так как она с ним неделима. И её мама, бабушка, муж — бывший и настоящий. Конечно, дочь и её друг, зятёк. Это быстро становится привычно. Так же, как «мы» в отношении всего, что делает страна, семья, каждый. Люди в форме с оружием везде. Молодые и очень молодые. С автоматами наперевес. По одному, группами и большими отрядами. Если при исполнении, то выглядит очень стильно. Даже не думал, насколько женщины в форме сексуальны. Всего много, и спрятанное в неё создаёт напряжение, которое лишь дополняет оружие. Обыденность могла бы привести к нарушениям. Поводов к применению силы хоть отбавляй. Но нет. Всё максимально корректно. У каждого в семье кто-то служил. Минимум два года. На выходных был дома с автоматом под кроватью. Наверное, поэтому в полицейском и солдате все видят прежде всего защиту, соотнося себя, своих детей с ними. Нет поводов опасаться. Они все всегда заодно. Любишь ты или не любишь Бибу. Так они между собой называют премьер-министра. Перед Израилем все равны. Без исключений. Всё когда-нибудь заканчивается. Выходные тоже. С небольшой по нынешним временам задержкой — самолёт. Утро. В иллюминаторе Москва. В голове дорога, планы, работа. Привычная процедура — паспортный контроль. Но нет, не всё так просто. — Пройдите, ожидайте. Чего — непонятно. Среди сотен граждан стран Азии таких, как ты, пару десятков. С детьми, семьями. По одному. Время идёт, и ты не находишь никаких объяснений. Люди в форме подчеркнуто властно ходят из кабинета в кабинет. В их руках наши паспорта и какие-то бумаги. Вот объявили первую фамилию. Пригласили в кабинет. За дверью стоит дочь с чемоданом в ожидании отца. Он выходит спокойный. — Что происходит? — Да ничего. Привык уже. Я родился на нынешней территории Украины. Давно это было. В шестьдесят седьмом. Со временем понимаешь, что молдавское происхождение тоже привлекает внимание. Двойное гражданство и, может быть, что-то ещё. Монотонность ожидания перемежается выходом явно не военного телосложения человека в форме, который громко называет фамилии проверенных. Тебя среди них нет. Ждём. Задержанных осталось совсем немного. Молодые парни, девушка. Мужчина средних лет. Они, если и отличались от остальных, то только тем, что разговаривали по работе, а не только делились своими переживаниями с близкими. Настал мой черёд. — У вас есть родственники на Украине? — Нет. — Второе гражданство? — Тоже нет. — Где живёте? — В Москве. — Работаете? … Разрешите посмотреть ваш телефон? — На какой предмет? — С кем вы разговаривали в последнее время? — Извольте. Нет. Никто, наверное, не нарушил ничего. Но как-то это всё нарочито нравоучительно. Уже в самом конце разговора я поинтересовался, чем вызвал такой интерес. — Розовая подушка на шее. То ли в шутку, то ли всерьёз ответили мне. Проведённые в аэропорту три часа времени точно стёрли многое из того, что было увидено в выходные. С чем хотелось пожить, почувствовать. Как ни странно, наши страны, выросшие из коммунистического прошлого, имеют общие черты. Но вот охранители порядка ведут себя сильно по-разному. Одни могут, но не злоупотребляют. Другие, по сути, не имеют оснований, но незаметно превышают свои полномочия. А сделавший это единожды в следующий раз сделает снова и снова. И нет пути назад. Расслабляться не стоит.

#картинкипосубботам Балановская Елена

Как привык Со школьной скамьи, да что там — с рождения, нам, а потом и мы сами, ставим себе цели. Фиксируем достигнутое. Считая человека, особенно маленького, результатом практически «конвейерного» производства, возможно, не произнося вслух, требуем от него того или иного действия в срок. Все держат голову — и нам надо, пошли — значит пора. Заговорили — ну а мы что, хуже, что ли? Следим за достижениями по Споку. Рост сверяем с эталонным, ставя отметки на косяке. В детском саду каждый обязан соответствовать группе. В школе — классу, параллели. Кому-то и чему-то. Но не себе. К её окончанию, настолько натренированные, уже остановиться не можем и в том, что выбираем даже по желанию, планируем результат. Без него никак. Не получается. Хорошо — это так, как запланировано, или выше него. Всё остальное — плохо. Утром — бег. На расстояние или время. Обычно и то, и другое. Постоянный цейтнот. Часы на запястье учитывают всё, и ты вместо того, чтобы отдохнуть, работаешь. Набираешь от круга к кругу. Сам не замечая, гонишь себя. Ведь можно быть быстрее. Ещё и ещё. Сердце колотится сильнее. На последнем километре чувствуешь, как оно ускоряется. Не успевая сократиться, всасывает кровь. Учащается до предела. Холодный пот выступает над верхней губой. Нужно продержаться. Уложиться в обозначенный интервал. Ты наклоняешь туловище слегка вперёд. Достигаешь запланированного. И тогда, когда стоило бы почувствовать удовлетворение, тебе не до того. Редкий случай. Живя на два дома, забыл часы. Оделся, готов. Не бежать уже не получится. Нет цели. Только дистанция. Есть возможность сделать то, что тебе, кажется, нравится, для себя. Без лишнего напряжения. Пробежать, ориентируясь на состояние. Пульсу не давать обгонять возможное. Попробовать чувствовать сердцем, а не ощущать его. Сокращающегося чаще возможного. До онемения безымянных пальцев рук. До испарины. Ещё можно было оставить наушники. Услышать природу, её оглушающую тишину. Звенящую разными голосами. Но это уже выше моих сил. Музыка задаёт ритм. А мозг гонит, отсчитывая пройденное длиной трека. В памяти ты воссоздаёшь альбом: названия, продолжительность. И вот уже, устремлённый в придуманную цель, бежишь осмысленно. Как привык. Проглатывая время, свои ощущения.

#картинкипосубботам Балановская Елена

Утята Современная трасса — это с двух сторон выгороженное пространство, в котором все двигаются в плотном потоке в одну сторону на высокой скорости. Часто ты даже не видишь тех, кто стремительно проносится навстречу, а всё вокруг тебя заставляет, не расслабляясь, давить на акселератор, не замедляясь, только вперёд. Так как здесь всё ради цели, выбиться из общего темпа опасно. Не говоря уже о возможности встать. Подумать, определиться. Если ты вошёл в колею, назад дороги нет. Есть развороты. Но до них нужно добраться. Есть немного заправок и мест отдыха. Но в этой гонке со временем ты уговариваешь себя переждать, потерпеть, ни о чём не думать. Всё там, по достижении цели. Потом. На этих трассах может многое произойти. Чаще всего ты видишь уже последствия. На обочине. С предупреждением за несколько километров и выгородкой полосы для недопущения цепной реакции. Скорой нет — значит, всё хорошо, все целы. Но с дистанции сошли, и в головах участников уже совсем другие цели, нежели у нас — участников «гонки». Другие по давнишней привычке остановились на «привал», поглощая на скамейке, укрытой газетой, собранные с собой варёные яйца, огурцы, сосиски. Вот выстроились в очередь за заправкой владельцы электрокаров, которые так и не поняли ещё, что пока это автомобиль не для длинных дистанций. Все они разные, и движет ими разное. Но свой выбор они совершили осознанно. Их никто ни к чему не принуждал. По крайней мере, так кажется. Но картина принципиально меняется, когда поперёк этого многокилометрового асфальтового пути ты видишь утку, ведущую свой выводок. Она впереди. Птенцы сзади. Они следуют за ней след в след, как и подобает потомкам. Пушистые, тёмненькие. Ещё совсем недавно рождённые. Не задумываясь ни о чём. Как они сюда попали — неясно. Куда им нужно — тоже понять нельзя. Ты, насколько возможно, снижаешь скорость и предупредительными сигналами пытаешься обратить внимание следующих за тобой. Создаёшь пространство, но понимаешь, что всё это, скорее всего, тщетно. И то, о чём ты думаешь, — вопрос времени, так как они не умеют летать, и из этой колеи им вряд ли выбраться. Всё это приходит в твою голову тогда, когда ты уже достаточно далеко уехал, оставив ситуацию как есть, без значимого участия и решения. Да. Так и есть. И сколько таких утят гибнет на скоростных магистралях нашего времени — неизвестно. Думаю, много. Скорости увеличиваются. Стены ограждений растут.

Дачник Мне всегда казалось, что жить жизнь — основное человеческое удовольствие. Делать то, что получается и хочется. Не разбрасываться по мелочам. Как-то мой дед — профессор — сказал: «Занимайся своим делом. Делай это упорно, с желанием. И в конечном счёте оно принесёт тебе уважение и достаток». Он ушёл, когда я был ещё маленьким. Но эти слова, сказанные и много раз пересказанные, сейчас звучат как обращённые непосредственно мне. С тех пор я примечаю профессионалов. Людей, любящих свой труд. Живущих и отдающих себя ему без остатка. Оттачивающих мастерство в каждом моменте. Трудящихся легко. Или это только так кажется. Но уже и не представляющих своей жизни по-другому. В моём детстве в семье дачи не было. Появившись много позже, она познакомила нас с другим типом людей, занимающихся с удовольствием всем, кроме того, что должно. Их выходные начинались раньше обычного. Мы ещё только могли собираться, тогда как дачники уже тут как тут: женщины — в полях, мужчины — по хозяйству. Утро начиналось со звуков различных строительных инструментов и ими же заканчивалось, перемежаясь запахами самодельных удобрений из недогнивших компостных куч. Машины туда ехали, гружённые всем: от никому не нужных досок до торчащей из всех окон самостоятельно выращенной на подоконниках квартир рассады. А сквозь прозрачные заборы шестисоточных участков во все стороны ты видел одинаковые силуэты людей, согнутых пополам, кверху тем, на что обычно присаживаются. Такой вот всем знакомый колорит счастливых людей, живущих выходными, перекурами, обедом, праздниками. Уходящих ровно в восемнадцать ноль-ноль, так как нужно успеть ещё поделать что-то с удовольствием. Жизнь между квартирой в городе и домом заставляет в выходные позаниматься бытом. Раньше растянутые на неделю дела по поддержанию комфорта и такой «плавучести» дома не собирались в один день и не превращали его в калейдоскоп действий, которые никому и не можешь поручить. Мелкие, разные, непрофессиональные, они занимают тебя так, что ты перестаёшь следить за временем. Нехотя начиная их, втягиваешься и, сам того не подозревая, начинаешь получать удовольствие. Нет, не от того, «как», а от того, «что»: от замысла до реализации не нужно ждать долго. Порядок, случившийся после тебя, дарит удовлетворение, и ты подсаживаешься на этот быстрый кайф, которого так не хватает. Глаза цепляются за простые несовершенства и словно предлагают тебе себя. Ты ведёшься, и вот в твоих руках инструменты, отвёртки. В гараже верстак. В нём, на нём — туча всего. И ножи ты можешь поточить сам на станке, так, как это делали в мастерских, когда их туда носили. Безусловно, ты стараешься. Пробуешь, переделываешь ещё и ещё. Получилось — радуешься. Но, если сравнить, понимаешь, что делаешь непрофессионально, долго. Время с того самого разговора с дедом потрачено на другое, и его обратно не открутить. Наверное, и не стоит. Но вот ощущение радости всё меньше там, где должно быть, и всё больше ты сам себе напоминаешь дачника. Легче всего всегда винить время. Они выросли в той стране, в которой я не жил. И зря, вероятно, я их так строго тогда судил. Сегодня сам поневоле дачник.