ТЕЛОС

III. В реальности молчание толпы при виде голого короля в первую очередь держится на страхе секиры палача. А настоящая судьба наивного мальчика описана в песне группы Сплин. Однако фальсификация предпочтений – палка о двух концах. Именно из-за нее революции случаются так внезапно – невидимый разрыв между публичным конформным поведением и подлинными убеждениями растет, пока не достигает критического значения. Схожую логику, но с культурологической точки зрения описывает Юрчак в книжке «Это было навсегда, пока не кончилось» про распад СССР: чем дольше повторяется навязанный дискурс, тем меньше в него верят. Поэтому после каждого каскада лицемерия возможен каскад искренности, если кластер наивных мальчиков в лицемерной толпе будет достаточно плотным.

II. Согласно теории спирали молчания Ноэль-Нойман, чем больше люди чувствуют себя в меньшинстве, тем меньше выражают свое непопулярное на их взгляд мнение. Куран предлагает экономические модели «фальсификации предпочтений» – самоцензура и лицемерная поддержка того, во что не веришь, рациональны при некотором соотношении выгод и рисков. Но может ли большинство убедить себя в том, что его взгляды в меньшинстве? В одной занятной статье авторы отвечают на этот вопрос, моделируя сетевые каскады лицемерия, при которых соблюдение и навязывание нормы задано поведением окружения. Сообщества слабо связаны между собой, а фанатики с редкими взглядами не разбросаны случайно по сети, а образуют плотные кластеры, из-за чего у людей искаженное представление об отношении большинства к норме. Поэтому даже 1% фанатиков может запустить каскад: люди начнут соблюдать и навязывать другим норму, которую не поддерживают. Интересно, что именно рост числа лицемеров, а не искренних сторонников, поддерживает распространение нормы.

«А король-то голый!» или Как большинство поддерживает и навязывает то, во что не верит I. В сказке Андерсона королю впаривают воздух под видом платья, которое способны видеть только те, кто «на своем месте». Подданные молча наблюдают монаршие чресла, пока маленький мальчик из толпы не выкрикнет правду, после чего все смеются над королем. Было бы это так в жизни? Люди могут поддерживать и соблюдать какую-то норму или не поддерживать и не соблюдать. Но также они могут норму не поддерживать, но соблюдать ее под давлением окружения. Хочешь влиться в компанию студентов – пей, не хочешь быть избитым – почитай школьного хулигана, не хочешь считаться не на своем месте – восхищайся платьем короля. Еще Фрейд заметил, что именно такие неискренние исполнители нормы становятся ее самыми ярыми блюстителями – так они пытаются казаться теми, кем не являются, принуждая к исполнению нормы ее нарушителей. Забавно, что у публичных борцов с девиациями эти самые девиации часто выражены сильнее, чем в среднем.

Автор какого из этих понятий НЕ женщина?

Первое, о чем я подумал – эксперименты по обучению обезьян языку. Канзи и Коко общались с людьми тысячами жестов и иероглифов, Шерман и Остин общались символами между собой, чтобы решать задачи. Несмотря на славу, эти эксперименты ученые раскритиковали: авторы не мошенничали, но смотрели на обезьян глазами Вебера, а не Мида. Когда обезьяне показывают предмет, она делает соответствующий ему жест. Мы приписываем ей понимание символа, ассоциацию стимула со знаком. Но для обезьяны это она своим жестом стимулирует нас наградить ее, и учится подбирать жесты. Ей плевать, что они для нас значат, лишь бы за них давали банан. Решать задания, где у одного инструменты, а другому видно, как открыть ящик, бихевиористы научили даже голубей! Как подмечает Утехин, обезьяны мало чем отличаются от ИИ-колонки Алисы. Это все та же китайская комната (см.пост), где машина не понимает слов, но подбирает нужные ответы. Но это слишком. Думаю, социологии животных нужно уходить от акторов к структурам, от горилл к муравейникам.

Говорящие обезьяны застряли в китайской комнате Возможна ли социология животных? Листал Вебера, наткнулся на один пассаж. Вебер, напомню, предлагает изучать субъективный смысл социальных действий. Он нам напрямую недоступен, его приходится действиям людей приписывать (см.пост). Вебер не ставит под сомнение осмысленность действий животных, но мы не видим мир их глазами, чтобы определить мотивы. Беда с интерсубъективностью (см.пост). Хотя с пониманием политиков у Вебера такой проблемы нет... Для Декарта только человек обладает мышлением, обращаемым в поведение, а животные – бездушные автоматоны, чьи движения и звуки – механика кукушки из настенных часов. Картезинские животные – философские зомби. Туда же бихевиоризм. Даже Дж. Мид описывает взаимодействие животных с людьми и друг другом как обмен жестами в рамках системы стимул-реакция. Матерые бихевиористы так описывают и людей, но у Мида человек приписывает действиям символическое значение, осмысляет их – свои и чужие, а через них – себя и других (см.пост).

Кривая ярости: кто кого бесит и ругает Арли Хокшильд писала об эмоциональных нормах – правилах того, когда какие эмоции надо и не надо выражать. Изучала она их с помощью интервью и наблюдений, но в '96 году GSS провели большой опрос. Оказалось, что связь частоты гнева и статуса имеет форму U. С одной стороны, люди с низким статусом чувствуют, что их недооценивают, им недоступны многие возможности и они бессильны это изменить. Ещё и эмоциональные нормы к ним строже — они не могут ругаться с начальством, должны быть вежливы с клиентами, а потому чаще срываются на семью. С другой стороны, чем выше статус индивидов, тем статистически вероятнее они пересекаются с теми, чей статус ниже. Если они не получают достаточно признания, эти встречи вызывают у них гнев. Так, начальников и профессионалов бесят в основном подчиненные, бюрократы, официанты. Это такой повседневный гнев, который они выражают реже, чем низшие страты свою бессильную ярость. Лучше быть посерединке. И пить ромашку.

Порядок из хаоса или Сырная диалектика общества Георг Зиммель в своей «Социологии» (1908) пишет о триаде как об элементарной социальной форме. В диаде есть только само аффективное отношение – дружба, любовь, агрессия; без одного из двух диада распадается. Триада же независима от ее членов по отдельности. В ней открываются возможности для посредничества и медиации, образования иерархий и коалиций, появляется необходимость в выработке правил, ролей, ожиданий... <<< резкая смена кадра >>> В комбинаторике есть принцип Дирихле: например, если у нас 10 голубей в 9 клетках, в одной клетке всегда >1 голубя. Отсюда интересные выводы для теории графов. Так, в компании из 6 человек, которые могут быть либо друзьями, либо незнакомцами друг другу, всегда (!) – как бы мы их не набирали – будет триада друзей или незнакомцев. Либо социальная форма (Зиммель), либо структурная дыра (Р. Берт). То есть в любом агрегате людей, между которыми есть какие-то отношения, математически неизбежно кристаллизуется социальный порядок. Для триад это R(3,3)=6 человек, для четвёрок R(4,4)=18, для пятёрок до сих пор точно неизвестно R(5,5)∊[43; 48]. Все симметрично – связь либо есть, либо её нет, поэтому с ростом сети становятся неизбежными как более крупные социальные формы, так и более крупные структурные дыры: больше сыра – больше дырок, больше дырок – меньше сыра, меньше сыра – меньше дырок, меньше дырок – больше сыра...

Тим Ингольд (2016) предлагает рассматривать жизни как линии, вьющиеся в бесконечном становлении через пространство-время. Переплетаясь, мы движемся вместе. Если сети (networks) состоят из линий между нами, то сплетения (meshworks) наших линий жизни образуют то, что я бы перевел как сопутствия. Хочется пожелать, чтобы в Новом году наши связи были не путами, но сопутствиями, спутниками – теми, с кем можно вместе идти вперед. И чтобы было куда идти... С Наступающим! 🎄

Городской ландшафт сопровождает его саундшафт (soundscape) — рев машин, голоса и музыка сливаются в единый звуковой фон, пульсирующий ритмами города. Саундшафты уникальны: грохот рабочих промзон, безмолвие коттеджных поселков, этнический колорит рынков и многоязычие бизнес-центров. Автор термина Мюррей Шафер — композитор, но музыка мегаполиса – это какофония, от которой закрываются стенами и окнами. Зашумленность делает среду социофугальной (см. тут), а ее обитателей – по-зиммелевски когнитивно перегруженными. Стремясь вырваться из шума, мы надеваем наушники, и тогда саундшафт не исчезает, но теряет интерсубъективность, распадаясь на наши уникальные недоступные друг другу акустические опыты. Если вернакулярные районы — это то, как мы представляем места на основе нашего опыта и культуры, то у них должны быть вернакулярные саундшафты. Места могут "шуметь" в нашей памяти, а ассоциируемые с ними звуки — на миг переносить нас в них. Так культура, память и звук сливаются воедино.

Акустемология городских саундшафтов В джунглях плотная растительность закрывает обзор, а обилие фауны создает постоянный гвалт. Однако для народа Калули из Новой Гвинеи это вовсе не шум: ориентируясь на звуки леса, они определяют время суток, близость к воде, свое местоположение, охотятся. Для них это сигналы, метки, подсказки. Они воспринимают пространство на слух — Стивен Фелд назвал это акустемологией [акустика + эпистемология]. Она бессознательно усваивается и определяет восприятие, такой 'слуховой габитус'. Это не только полезная наслушанность, но и продукт культуры: в пении птиц и подражании ему в своих песнях Калули слышат голоса предков. Акустемология современного человека скорее связана со звуками, которые издает техника: звонки и уведомления, гудки и сирены. Ещё восприятие звуков становится экспертизой: в отличие от нас, врач слышит в сердцебиении симптом болезни, а настройщик пианино — нотный интервал, требующий темперации.

А у меня вот статья вышла) Сизов А. А. (2025). Надзор и структурное насилие: от Паноптикона к алгоритмам. Социология власти, 37(3), 36-60. Пытаюсь показать, как развивались способы управлять поведением людей: от тюремного надзора и школьной дисциплины до цифровых алгоритмов, аффордансов и nudges. Размышляю, можно ли это все считать насилием. Заодно получилось небольшое введение в surveillance studies, от Бентама до Зубофф. Немножко писал в этом канале об этом тут, тут и тут.

Напоминаю, что через 3 часа, в 18:00 прочитаю лекцию про сети и вкусы. Ссылку скину прямо в канал. Буду рад всех видеть)

У Аристотеля движение обусловлено стремлением к конечной цели (telos, хи-хи): камень падает, чтобы стать землей, а огонь стремится к солнцу. Машины же физику Аристотеля обхитрили, на то они и mechanè. Декарт сводит устройство человека к автомату, двигающемуся благодаря циркуляции 'духов шишковидной железы', а Локк описывает сознание как продукт работы мозга. Их критикуют виталисты (vital – живой): как люди-машины развиваются и регенерируют? Они вновь видят заложенное в движение стремление к конечной цели, 'жизненную силу' (vis viva). Так и физики пытались объяснить тепло 'флогистонами' и 'теплородами'. Но паровая машина Уатта привела к появлению термодинамики и стало понятно, что принципы обмена энергией едины для людей и машин. Окончательно различия между человеком и техникой стерла кибернетика Винера: в основе функционирования как человека, так и машины обмен информацией. Пытаясь понять машину, человек пытался разобраться в себе. И в итоге сам провалил тест Тьюринга.

Прочитал летом книжку Даниэля Штрассберга “Мифология машины”. Это дикий микс философии и фанфактов из истории техники: автоматоны, протезы, Голем, бог из машины, тест Тьюринга. Читается легко и увлекательно. Первая половина книги об истории пугливого восхищения, вызываемого техникой. Это хорошо отражает слово 'механика' (mechanè), оно означало хитрость, умысел и коварство (ср. махинация). Веками в технике видят то чудо, то происки дьявола, пока не исчезнет различие между человеком и машиной. А об этом уже вторая половина книги: появление новых механизмов меняет представление о самом человеке. Мне эта линия больше всего понравилась, частично ее распишу ниже.

В четверг 4-го числа в 18:00 проведу онлайн открытую мини-лекцию. Ссылку скину прямо сюда в канал. — Бурдье vs Петерсон: что такое хороший вкус с точки зрения сетей? — Гомофилия vs Различение: что определяет наши вкусы? — Музыкальная экология и культурные ниши: как жанры борются за наше время? — Вкусы формируют отношения или отношения — вкусы? — Гегель vs Донцова: какие предпочтения в кино и литературе помогают/мешают заводить друзей?

Ну и второе — foci (мн.ч. от focus), то есть “очаги”, “средоточения”. Этим понятием Скотт Фельд (1982) называет культурные, психологические и физические объекты, вокруг которых организованы взаимодействия и кластеризуются сети отношений. Например, в своем исследовании О. Лизардо (см. пост о нем выше) рассматривает в качестве foci элементы культуры, вокруг которых формируются фан-сообщества, клубы и кружки. Большинство foci пространственно локализованы в офисах, школьных классах, общежитиях... Так, однокурсники проводят много времени вместе и больше склонны формировать дружеские и романтические отношения. Этот пространственный аспект принципа «похожее тянется к похожему» психолог Леон Фестингер назвал “propinquity”. Это я все к тому, что пространства становятся социопетальными, если в них локализованы foci, способствующие propinquity.

Примером социопетального пространства могут послужить кафе, коворкинг, детская площадка или вигвам, а социофугального — коридоры, вокзалы, туалеты, читальные залы. Библиотека Шанинки — социопетальное место, а библиотеки Вышки скорее социофугальные. Социофугальное — это либо про приватность, либо про перемещение (кажется, что почти все “не-места” Марка Оже такие). Эта идея ecology –> sociation противоположна социологии пространства, где sociation –> place. Задумался, что ещё знаю про первую связь. Во-первых, понятие аффордансов среды Дж. Гибсона — возможностей действий агента в этой среде. Общение требует определенных аффордансов среды, которые можно ограничить кабинками, перегородками или длиной столов. Потом Д. Норман утащил этот термин в дизайн предметов и интерфейсов. Так, с помощью настроек приватности мы можем регулировать социофугальность нашего цифрового пространства.