странные времена

Рубрика «непопулярное мнение» становится регулярной 😵 По сравнению с «Вегетарианкой» и «Человеческими поступками», «Белая книга» Хан Ган меня разочаровала. После курса Ларисы Муравьевой я всегда готова к автофикшну с присущей ему фрагментарностью и рефлексией о травме, но в этом тексте формат автофикционального письма, кажется, маскирует небрежность — фрагментарность дает свалку, рефлексия —  жвачку. Из-за повторов и штампов не могла отделаться от гнусного чувства, что держу в руках наспех созданный хайп-продукт, призванный продлить финансовый приход от полученного в 2016-м Букера. (В голове гремит: «Куда смотрел редактор?» 👀👀) Концепция «романа» немного отдает маркетингом мини-книг у кассы и, возможно, поэтому интригует таких пролетариев как я. Хан Ган придумала объединить простым лейтмотивом -- отсылкой к белому цвету -- размышления о семейной истории, своем прошлом и настоящем и впечатления от нового (западного) города с его собственной трагедией. В этом выборе отразились и универсальность эмоционального восприятия цвета, и культурная специфика — например, у корейцев есть понятие «белой улыбки» — «отстраненной, одинокой, хрупкой и чистой»; бело улыбаться значит улыбаться, «скрывая бурю в душе». В остальном образов и слов, от которых, как говорят корейцы, сердце пропустило бы удар, мне категорически не хватило. Грешным делом я даже посчитала, сколько банок с желатиновыми капсулами для запихивани таблеток в любимого кота можно было купить за эти деньги (3!) Сегодня видела мем на эту тему: Солнышко, вместо «х*йня» можно сказать «не находит отклика в душе». Поэтому не буду ругаться, а напишу, какие образы запомнились: ⭐️Белый город. Хан Ган пишет о Варшаве, хотя и не называет ее. В 1944-м, из-за восстания, нацисты разбомбили 95% зданий, поэтому современный город -- новодел. «Если сохранялась нижняя часть колонны или стены, — пишет Хан Ган, — то поверх нее достраивали новую. Эти границы старого и нового, свидетельствующие о бомбежках, бросаются в глаза». Это приводит ее к образу травмированного человека — человека-новодела, у которого тоже есть швы, хотя и незримые. ⭐️Кружевная занавеска понравилась материальностью чистоты. Хан Ган спрашивает, почему такие вещицы как белая кружевная занавеска заставляют нас трепетать? Ей кажется, что «свежевыстиранная и высушенная до хруста наволочка или пододеяльник хотят что-то сказать. Она как будто слышала их, когда касалась голой кожей белоснежной ткани. Твоя жизнь ценна. Твой сон чист, и не стоит стыдиться быть живой». ⭐️Тишина запомнилась отсутствием пафоса, испортившего несколько других фрагментов: «В конце длинного дня нужно время для тишины. Время, чтобы протянуть свои заиндевевшие от холода пальцы к едва ощутимому безмолвному теплу, машинально остановившись перед плитой». На этом все. Осуждать женщин — плохо, поэтому, как бы там ни было, радуюсь за Хан Ган, хотя и надеюсь, что новые цветные автофикшны, кто бы их не написал, будут лучше. И что после Нобелевки Хан Ган создаст еще что-нибудь пронзительное, не слабее тех книг, о которых так здорово написала Евгения Некрасова — рассказывающих, как корейские «женщины, существующие между двух стен традиционной патриархальной культуры и одновременно стремительным капиталистическим и технологическим развитием страны, пытаются отстоять право на себя, на самостоятельность своего выбора» 🩶

За время своего отсутствия накопила множество рекомендаций и антирекомендаций. Сегодняшняя — для женщин🩸 В книжном клубе Лаймы Андерсон обсуждали «Участь Мэри-Роуз» Кэролайн Блэквуд, и, хотя мне не понравился язык и/или перевод, книга отличная. Во-первых, я никогда не встречала такого мужского персонажа, он не злодей и не праведник — ни рыба, ни мясо: тюфяк, но высокомерный, как бы никого не насилует, не бросает беременную девушку, при этом никого не любит, кроме себя, всех держит на расстоянии и ни за что не хочет отвечать. Многие участницы обсуждения признались, что не раз встречали таких мужчин в жизни, но есть ли они в литературе, да еще в главных ролях, совмещенных с позицией рассказчика? Блэквуд приглашает читательницу в голову такого персонажа, и трусливые мысли этого с виду благопристойного лондонца с одной стороны бесят, с другой веселят, так как его монолог похож на неосознанное саморазоблачение (у авторки прекрасный юмор — без него создать такого персонажа сложно). Во-вторых, у Блэквуд бурная и трагическая (почти киношная) биография — в Blueprint выходила статья о ней и ее знаменитых мужьях. В их числе художник Люсьен Фрейд, внук Зигмунда. Пока читала, все время думала, кто из ее мужей стал прототипом главного героя (хотя возможно образ собирательный 💔). В-третьих, у романа интересный фон: сюжет закручивается вокруг зверского убийства соседской девочки. На всех женских персонажей этот факт действует «убийственно», а главному герою все равно — сидя в его голове, мы понимаем, что он недоумевает, почему же женщины так взбудоражены. А контекст вовсе нешуточный: Блэквуд пишет в период активного развития профилирования серийных убийц, и газеты наполнены соответствующими новостями. В 1974 — с момента создания Отдела поведенческих наук в ФБР — началось десятилетие институализации криминалистики. Мир узнал о том, что у серийных убийц нет личного мотива, только типаж жертвы (иногда) — сотни тысяч женщин, девушек и девочек с тех пор живут с этой информацией. К тому же роман написан в год ареста Питера Сатклиффа («Йоркширского Потрошителя»), который убил 13 женщин в период с 1975 по 1980 год. Британская пресса писала об этом деле как о втором пришествии так и не пойманного Джека. Неудивительно, что в романе Блэквуд жительницы идиллического поселка, в котором произошло убийство, начинают сходить с ума. В-четвертых, книгу можно прочитать из солидарности с авторкой автофикшна: в 1977 за готический и при этом сатирический роман «Прабабушка Уэбстер» Блэквуд почти получила Букеровскую премию, но «возглавлявший жюри поэт Филип Ларкин высказался резко против, сочтя, что писательница просто пересказала свою жизнь, а приз должен вручаться за художественный вымысел». А мне показалось, что писать о своей жизни куда сложнее, чем рассказывать о вымышленных персонажах, но такой комментарий в адрес автофикшна встречаю довольно часто (и благодаря истории Блэквуд, мы знаем, что ему как минимум 50 лет 🩸). Тем не менее, если решитесь читать, будьте осторожны: «Участь Мэри-Роуз» рушит все сомнения — в мире нет безопасных мест и форматов соседства, никто ни от чего не застрахован.

Попала в очень чуткую (ко всем формам жизни) подборку хтонических текстов от «Слова вне себя». Хочу сказать, что читать летом страшное или не очень комфортное — довольно умный ход, я научилась этому у исследователей корейского кино. Так как лето адски жаркое, к этому сезону готовят релизы ужастиков, чтобы холодок по спине! Даже сюжеты часто разворачиваются летом, чтобы облегчить перенос 😀 У меня в книге тоже много лета...

Не смогла разделить восторг многих подкастерок по поводу «Трех историй на моих поминках» Евгении Захарчук — на протяжении всей книги не хватало языка, которым хочется наслаждаться, а в первой части — глубины и неоднозначности, все очень ровно: в Германии — беспросветное счастье, в России — беспросветный мрак. Задумалась, насколько мои хотелки похожи на комментарии армии ненавистников автофикшна. Захотелось отрефлексировать, почему я вообще предъявляю требования к чужому тексту, и снова вернулась к вопросу — бывает ли плохой автофикшн? Бывает ли незрелый? Первая мысль: если история рассказана так, как звучала бы запись сеанса с психоаналитиком, ее для меня недостаточно, в литературе я ищу не просто изложения событий, но художественную переработку прожитого. Поняла, что так и не смогла впустить в себя правило литературных школ: писать сухо, как в газете, использовать только активные глаголы, кромсать предложения до тех пор, пока они не станут максимально короткими — уже тогда (в 2020) эти требования ощущались как попытка оправдать женский текст, подстроить его под male gaze, в итоге я так и осталась фанаткой кружевного языка Марии Степановой. Но две вещи в «Трех историях» меня увлекли: (1) Фиксация изменений в повседневной реальности после февраля 2022 (проверка паспортов на границе, санкции, обмен валюты, когда ты русский) — насколько этот опыт разный на разных пограничных пунктах, в разных странах! Такие свидетельства подсвечивают, что для многих государств и коллективов (служащих таможни, банка, полиции) прецедент нации-изгоя настолько новый (как, например, ковид), что протоколы исполнения санкций и контроля возможных угроз еще не стали глобальными, а разрабатываются и реализуются по-своему в каждой географической локации, и это безусловно любопытно. — Здравствуйте. Мне нужно поменять на доллары три тысячи пятьсот евро. — Девушка, у нас правило: до полутора тысяч евро — без оформления документов. — О, значит, если оформим документы, то можно все три с половиной тысячи поменять? Надежда изгибает синеватую татуажную бровь и протяжно артикулирует: — Я вам еще раз повторя-а-а-аю: до полутора тысяч евро — без оформления документов. Начинаю раздражаться: я у нее одно спрашиваю, а она мне про другое. А потом я догоняю. И вторю ее заклинанию: — До полутора тысяч евро — без оформления документов... Я нерешительно на нее смотрю, я мнусь, я неуклюже спрашиваю: — А если мы… ну… три раза… — Да ради бога. — Она благосклонна и величественна. Украдкой кивает на камеру наблюдения: — Только не подряд три раза. Один раз меняем, и потом идите погуляйте минут пятнадцать. Насладитесь историческим центром. Брусчаточкой. И возвращайтесь, лапушка… Я выхожу из обменника и ставлю на телефоне таймер на пятнадцать минут. Надежда, наверное выбрала эту цифру от балды, но мне хочется выполнять ее указания четко, будто готовлю яйцо пашот и важна каждая секунда. Я не иду гулять по центру, я начинаю наматывать круги вокруг здания, но на пятой минуте приходит в голову, что камеры могут быть и снаружи и по ним будет видно, что я из обменника вышла, пятнадцать минут вокруг него бродила, а потом зашла обратно. И я ухожу путать следы по дворам. Хорошо, что Надежда меня не видит. Она бы пожалела, что связалась со мной. (2) Отношение старшего поколения к жизни — для всего есть некое лекало: на похоронах матери нужно обязательно рыдать в три ручья, поминки должны быть регулярными, стол на них должен ломиться, а корни седых волос должны быть к этому событию «подкрашены», зато о покойных достаточно помнить три анекдота — по-настоящему знать и понимать своих детей и внуков необязательно. Все, кто успел поверить, что внутренний мир важнее, оказались по ту сторону пропасти от тех, кому важнее внешняя рамка, чтобы все «по-людски», прилично — от родителей, бабушек и дедушек. Через эту пропасть нет ни единого моста кроме съедобного — сырников, оливье, блинов с икрой и помидоров с чесноком и сыром. (Конечно, поколенческое разделение здесь условное, но во многих случаях, к сожалению, актуальное).

Для работы нужно было прочитать «В стране водяных» Акутагавы, и в Некрасовке выдали сокровище! Это издание 1970-го года с иллюстрациями Дмитрия Бисти в переводе Аркадия Стругацкого, который, как выяснилось, знал японский 😇 В книге есть разворот в цвете Barbie — на нем цитаты водяного-философа из сборника «Слово идиота», моя любимая: Самый мудрый образ жизни заключается в том, чтобы, презирая нравы и обычаи своего времени, тем не менее, ни в коем случае их не нарушать. (В своей полноте такие высказывания Акутагавы собраны в «Жизни идиота» и «Словах пигмея».) Повесть «В стране водяных» (в оригинале «Каппа» — так называют водяных в Японии) — это синтез западной сатиры и японского фольклора. Акутагава взял схему «Путешествий Гулливера» и поместил рассказчика в страну капп, чтобы подсветить предрассудки, укорененные в современной ему Японии. В стране капп все наоборот — женщины бегают за мужчинами и во что бы то ни стало хотят размножаться, чтобы избавиться от дурной наследственности (в том числе капп с психическими заболеваниями), «здоровые» создают союзы с «больными» в надежде, что «лучшее» поглотит «худшее», а те, кто не работает, не только не едят, но и не живут. Всех, кто потерял работу, пускают на мясо: — Уволенных у нас съедают, — небрежно ответил Гэр, попыхивая послеобеденной сигаретой. [Гэр — капиталист, на картинке он самый пузатый — такие в те времена были капиталисты, да.] Я не понял, что он имеет в виду, и тогда Чакк в своем неизменном пенсне на клюве взял на себя труд разрешить мое недоумение. — Всех этих уволенных рабочих умерщвляют, и их мясо идет в пищу. Вот, поглядите газету. Видите? В этом месяце было уволено шестьдесят четыре тысячи семьсот шестьдесят девять рабочих, и точно в соответствии с этим понизились цены на мясо. — И они покорно позволяют себя убивать? — А что им остается делать? На то и существует закон об убое рабочих. … Я был совершенно обескуражен. Однако же ни господин Гэр, ни Бэпп, ни Чакк не видели в этом ничего противоестественного. После паузы Чакк с усмешкой, показавшейся мне издевательской, заговорил опять: — Таким образом государство сокращает число случаев смерти от голода и число самоубийств. И право, это не причиняет им никаких мучений — им только дают понюхать немного ядовитого газа. — Но все же есть их мясо… — Ах, оставьте, пожалуйста. Если бы вас сейчас услышал наш философ Магг, он лопнул бы от смеха. А не в вашей ли это стране, простите, плебеи продают своих дочерей в проститутки? Странная сентиментальность — возмущаться тем, что мясо рабочих идет в пищу! Остается надеяться, что пост-AI мировое правительство не станет вдохновляться этим сценарием. А еще в стране капп запрещают музыку, потому что она заставляет душу двигаться вне зависимости от культурного бэграунда. На последней картинке каппа, которому стало тошно, -- он решил посмотреть на мир вверх ногами, как и многие до него (буквально, или уехав в другое полушарие), но увидел все то же самое. В 2027-м этому тексту Акутагавы будет сто лет. Это его последняя повесть, опубликованная за несколько месяцев до самоубийства. Согласно вкладышу, который до сих пор лежит в кармашке, это сокровище взяли домой всего 9 раз за 36 лет (с 1970-го по 2006, что было после, знает только система цифрового учета).

Для работы нужно было прочитать «В стране водяных» Акутагавы, и в Некрасовке выдали сокровище! Это издание 1970-го года с иллюстрациями Дмитрия Бисти в переводе Аркадия Стругацкого, который, как выяснилось, знал японский 😇 В книге есть разворот в цвете Barbie — на нем цитаты водяного-философа из сборника «Слово идиота», моя любимая: Самый мудрый образ жизни заключается в том, чтобы, презирая нравы и обычаи своего времени, тем не менее, ни в коем случае их не нарушать. (В своей полноте такие высказывания Акутагавы собраны в «Жизни идиота» и «Словах пигмея».) Повесть «В стране водяных» (в оригинале «Каппа» — так называют водяных в Японии) — это синтез западной сатиры и японского фольклора. Акутагава взял схему «Путешествий Гулливера» и поместил рассказчика в страну капп, чтобы подсветить предрассудки, укорененные в современной ему Японии. В стране капп все наоборот — женщины бегают за мужчинами и во что бы то ни стало хотят размножаться, чтобы избавиться от дурной наследственности (в том числе капп с психическими заболеваниями), «здоровые» создают союзы с «больными» в надежде, что «лучшее» поглотит «худшее», а те, кто не работает, не только не едят, но и не живут. Всех, кто потерял работу, пускают на мясо: — Уволенных у нас съедают, — небрежно ответил Гэр, попыхивая послеобеденной сигаретой. [Гэр — капиталист, на картинке он самый пузатый — такие в те времена были капиталисты, да.] Я не понял, что он имеет в виду, и тогда Чакк в своем неизменном пенсне на клюве взял на себя труд разрешить мое недоумение. — Всех этих уволенных рабочих умерщвляют, и их мясо идет в пищу. Вот, поглядите газету. Видите? В этом месяце было уволено шестьдесят четыре тысячи семьсот шестьдесят девять рабочих, и точно в соответствии с этим понизились цены на мясо. — И они покорно позволяют себя убивать? — А что им остается делать? На то и существует закон об убое рабочих. … Я был совершенно обескуражен. Однако же ни господин Гэр, ни Бэпп, ни Чакк не видели в этом ничего противоестественного. После паузы Чакк с усмешкой, показавшейся мне издевательской, заговорил опять: — Таким образом государство сокращает число случаев смерти от голода и число самоубийств. И право, это не причиняет им никаких мучений — им только дают понюхать немного ядовитого газа. — Но все же есть их мясо… — Ах, оставьте, пожалуйста. Если бы вас сейчас услышал наш философ Магг, он лопнул бы от смеха. А не в вашей ли это стране, простите, плебеи продают своих дочерей в проститутки? Странная сентиментальность — возмущаться тем, что мясо рабочих идет в пищу! Остается надеяться, что пост-AI мировое правительство не станет вдохновляться этим сценарием. А еще в стране капп запрещают музыку, потому что она заставляет душу двигаться вне зависимости от культурного бэграунда. На последней картинке каппа, которому стало тошно, -- он решил посмотреть на мир вверх ногами, как и многие до него (буквально, или уехав в другое полушарие), но увидел все то же самое. В 2027-м этому тексту Акутагавы будет сто лет. Это его последняя повесть, опубликованная за несколько месяцев до самоубийства. Согласно вкладышу, который до сих пор лежит в кармашке, это сокровище взяли домой всего 9 раз за 36 лет (с 1970-го по 2006, что было после, знает только система цифрового учета).

На книжной ярмарке Berlin Bebelplatz ☕️ Все книги shell(f) можно найти на совместном столе слов_вне_себя и Interbok в зале 4 у окна сегодня и в ближайшие два дня!

Ухватила в библиотеке «Бесчестье» (Disgrace) Джона Кутзее (кажется это становится альтернативным способом выбора книг, я слишком часто соблазняюсь рекомендациями в книжных каналах, а потом ленюсь писать о том, что уже прочли и о чем написали все). О «Бесчестье» я ни от кого не слышала, роман написан как свежий, почти без дистанции, отклик на политику апартеида в ЮАР (1948–1994). В 1999 он выиграл Букера, а в 2003-м Кутзее получил Нобеля. Его жизнь началась в 1940-м в Кейптауне и полностью совпала с периодом принудительной расовой сегрегации — ограничения прав темнокожего большинства в пользу белого меньшинства (раздельное проживание, образование, запрет смешанных браков). В роману Кутзее показывает поверхностно другую, но в глубине все ту же страну: привелигированных и угнетенных уже никто не разделяет (у белого профессора появляется темнокожая студентка, у его дочери — темнокожий работник и сосед), но пропасть между ними огромна. Удивилась, насколько много жесткой академической критики тянется за этим романом (кажется, ее слишком много для Нобелевского лауреата по литературе). Прежде всего, «Бесчестье» обвиняют в эксплуатации расовых стереотипов времен апартеида — например, о черном мужчине, насилующем белую женщину (именно этот нарратив использовался для оправдания жестокости режима, поэтому его воспроизведение сочли безответственным). Также Кутзее ругают за то, что белый профессор не способен осознать свою привилегированность — он признает вину, но отказывается от публичного раскаяния (как будто в жизни часто бывает по-другому). Получается, от художественного текста ждут функции морального агента. У Кутзее профессор зациклен на себе и своих проблемах, которые рассматривает в отрыве от политического контекста. Аргумент о тупике «личного» позволяет обвинить писателя в либеральном афропессимизме: он не предлагает никаких позитивных решений для пост-апартеида (хотя тут снова спутали протагониста и автора). Решения у Кутзее предлагает не похотливый профессор, а женский персонаж — его дочь. Люси останавливает цепочку насилия (не идет в полицию и решает рожать от насильника), но в искренность ее поступков читатель не верит, даже как метафора, ее выбор, якобы, не работает — недостоверно и нелогично. Может и так, но значит, позитивного пост-апартеида не может быть вовсе. Зато в череде преступлений все логично: достается в основном женщинам и животным. Кутзее отлично показывает банальность зла и ее связь с предвзятостью — герои «Бесчестья» считают и не считают преступление преступлением в зависимости от контекста. Например, белый профессор не оценивает склонение студентки к сексу как зло — он служил Эросу. А банда темнокожих мужчин (и их мирные соседи) не считает злом изнасилование белой фермерши — они мстили. Тот же профессор не считает злом умерщвление здоровых собак, ведь они расплодились, но не может перенести того, как по пакетам с их мертвыми телами стучат лопатами, чтобы утрамбовать перед отправкой в печь, — это уже бесчестье. Надо сказать, что бесчестье в «Бесчестье» на каждом шагу, и это отрезвляет: Кутзее показывает, что в реальной жизни можно из кожи вон лезть, но белое пальто все равно запачкается. Будто сама рамка, предложенная для устройства жизни, не оставляет для чести места. Аргументы по поводу бесчувствия героя тоже не работают, он совсем не психопат: в одном из эпизодов на ферме горе-профессора скрутило сочувствие к ягнятам, которые мучаются от жажды (все равно завтра пустят на отбивные), он их отвязывает, отпускает к пруду, но их снова привяжут к забору, и он ничего не сделает. У животных нет грехов, а у Кутзее нет безгрешных людей. Читая, сложно отделаться от мысли, что все правда, но эта правда — крайне неудобная. В читательских рецензиях «Бесчестье» называют самой депрессивной книгой — то, что не предлагает катарсиса или надежды, — плохое, одна звезда. Помню такую же реакцию на выставку о дневниках Холокоста. Выборы людей в моменты немыслимых страданий некоторым посетителям музея казались аморальными, по их мнению, такое показывать нельзя — лучше замять, кому от такой правды хорошо?

В последнее время читаю совсем мало — переписываю диссертацию в монографию и опаздываю к дедлайну, который уже один раз переносила 😇 Но совсем без чтения тяжело, поэтому, когда увидела в библиотеке «Детей в гараже моего папы», не смогла справиться с тоской по художке. Самая горячая рекомендация всем, кому хочется отвлечься от собственного ада, особенно если он никак не заканчивается. (Роман действует как фильм-катастрофа — мне плохо, но бывает еще хуже, поэтому живем дальше). Эту книгу я давно приметила и удивилась, что с 2024 не встретила ни одного отзыва. Проглотила за три поездки в метро, такое со мной редко случается, но оторваться было сложно. Я часто выбираю книжки, язык которых хочется смаковать, но это не тот случай, здесь верховодит сюжет и эмоциональный накал — очень здорово описано длящееся оцепенение подростка-протагониста, который узнаёт, что его папа — педофил и убийца и не отмахивается от этого знания, как мать (а она до конца делает вид, что следствие ошиблось) или сестра, которая отрезает от себя прошлое и уезжает в новую жизнь. Книга затягивает массой крутых бытовых деталей, передающих состояние сознания в ступоре — то, что переживают Егор и его семья (нарушения сна, отношений с едой, разрыв со знакомыми и болезненные столкновения с незнакомыми людьми), очень похоже на то, через что многие прошли весной 2022-го. Эля спросила, разогреть ли суп, но Егор ответил, что бутербродов хватит. Суп — это как-то очень обстоятельно, чересчур серьезно. Как будто если ты ешь где-то суп, то ставишь подпись в непонятном домоводческом документе, обязуясь врасти в этот дом и в эту кухню навсегда. Не знаю, была ли это задумка Анастасии Максимовой (она же Уна Харт), но история семьи серийного убийцы запараллелена с современной историей россиян, которым после 2022 года часто напоминают, что права на счастье теперь нет, думать о своей жизни и о том, что с ней делать, — малодушие. Важны только непосредственные жертвы убийцы и их семьи, это у них шестнадцатилетний Егор должен вымаливать «кармическое прощение» за то, что родился в семье своего отца. Даже друзья считают, что он — соучастник, пусть и не знал, хотя в это мало кто верит (а он и правда не знал, как и многие семьи харизматичных психопатов). Мать олицетворяет пожилое поколение, для которого черное — это белое (сделала на даче ремонт и в погребе гаража, где нашли трупы детей, теперь хранит заготовки), сестра — крепышей-карьеристов, у которых все идет по восходящей, когда мир в огне, Егор — всех остальных, болтающихся между внешней и внутренней эмиграцией, годами подвешенных в лимбе людей без будущего. Финал ставит жирную точку в этой страшной и точной аналогии, но спойлерить не буду! До меня книжку читали несколько человек. Один жирно подчеркнул все описания страха через метафору грибницы и другие образы, а кто-то выделил все слова, которые вошли в русский язык после 2012-го года (основное время действия романа), например, «кринж». Такая проверка авторки на историческую точность языка внутри такого текста меня крайне потрясла ... 🐱

Бумажное «Одиночество» в Babel Books в Берлине распродано, еще есть в InterBook в Стокгольме, появилось в The.Bookest.World в Вильнюсе, в Kenethem book cafe в Тбилиси и в Tamizdat Book Corner в Нью-Йорке 🍎

В последнее время много думаю о том, как писатели и писательницы описывают мыслительный процесс и особенно суматоху в сознании. Это здорово получается у Вирджинии Вулф в рассказах «Пятно на стене» и «Ненаписанный роман» (да-да, я все же ее читаю), но больше всего понравились эпизоды в «Последних историях» Ольги Токарчук: Явь от сна отличает напряженная работа ума: мысли — вечные, растяжимые атомы мира, звенящие, трепещущие, не имеющие начала и конца струны, космические снаряды, мчащиеся со скоростью света, будто посланцы иных галактик. Они вселяются в голову и сцепляются в бесконечные вереницы при помощи отдельных деталей, ассоциаций, аналогий. Вообще-то неизвестно, как именно это происходит, что удерживает мысли вместе, какие законы, да им и самим это неведомо, в законах они не нуждаются, просто подстраиваются под них, на мгновение складываются в великолепные четкие фигуры, фантастические снежные хлопья, коварно выстраиваются в цепи причин, поводов и следствий, чтобы затем в один миг все это разрушить и разбить, оборвать и перевернуть вверх дном, двинуться вперед, но не по прямой, а по кругу, по спирали, зигзагами; или, наоборот, исчезнуть, замереть, впасть в спячку и потом вдруг взорваться, хлынуть лавиной. Можно уцепиться за какую-нибудь мысль, первую попавшуюся, поймать, словно воздушного змея за ниточку, подняться вместе с ней или задержать на секунду, рассмотреть внимательно и отложить в сторону, чтобы дать место другим, еще более путаным и нахальным. Наяву они изображают порядок, порядок, лукавят; сон срывает с них маски. Ночью мысли гуляют напропалую. Как и льющийся в окно свет, они делаются все более настойчивыми и отчетливыми, складываются в обманчивые шеренги и отправляются завоевывать день, растягивая его в разные стороны, разрезая на мелкие полоски, размусоливая. Мыслительный механизм запущен. Одна мысль, самая напористая, расталкивает другие и в мгновение ока берет над ними верх. Это картинка: май, весна. А в этом фрагменте мысль напоминает то ли дуриан, то ли горькую тыкву, запеченную на костре: Иду мучит ощущение, будто она что-то упустила, будто случилось что-то страшное и важное, но мысль постоянно ускользает. Все прочие наготове — падают, будто зрелые сливы, плюх-плюх. Только эта одна не дается. У мысли острые края, а поверхность шершавая, а может даже колючая. Она горячая, не удержишь. Обжигающая. Что-то произошло, только Ида не знает, что и когда. Она растягивает перед собой события, словно заснеженное шоссе, ищет точки отсчета. Надо все выстроить по порядку, тогда она успокоится.

Лучший нонфикшн февраля — Entreprecariat Сильвио Лоруссо. Книжка не самая свежая — опубликована в 2019, но очень веселая и едкая. Лоруссо здорово сплавляет концепции предпринимательства и прекарности, показывая, как первая маскирует вторую, и подчеркивая, что даже работники в найме — прекариат, так как от них ждут предпринимательского огня на пятидневке, но не каждый такое выдержит, а значит никто не застрахован от потери «стабильной» работы. «Когда безделье запрещено, риск становится неизбежным». У соцсетей в этом процессе центральная роль, но как же обидно будет всем, кто много работал над продвижением своих каналов (не я), если телеграм заблокируют. Цифровые платформы, которые включают в себя предпринимательскую динамику, одновременно используя преимущества широко распространенной нестабильности: от социальных сетей, таких как LinkedIn, которые делают конкурентоспособность и миметическое желание особенностью своей деятельности, до онлайн-площадок, таких как Fiverr, которые выступают посредниками для фрилансеров по всему миру. Стремясь избежать как чувства жертвенности, так и эйфории, заимствуя язык брендинга и подрывая стереотипные регистры предпринимательства (такие как индустрия мотивации и управленческий жаргон, в рамках искусственного представления об идеальном офисе), энтрепрекариат является зеркалом общества, в котором каждый является предпринимателем и никто не застрахован. Лоруссо не слишком жалеет креативный класс с его разваливающимися мечтами о самореализации, напоминая о том, что есть еще собирательницы айфонов и швеи фаст-фэшн и, конечно, предвидит конец первых из-за утерянной способности к коллективному действию — даже когда конец очевиден, каждому кажется, что уж его как-нибудь пронесет: Живя за счет истинных жертв глобального капитализма, амбициозный класс продолжает свою извращенную игру, сталкиваясь с настоящей «классовой эвтаназией», осуществляемой различными способами. Некоторые становятся пролетариями, другие предпочитают карьеру деторождению, многие эмигрируют, и, наконец, третьи кончают жизнь самоубийством. Не лучше ли коллективно отказаться от индивидуальных мечтаний? Это маловероятно, учитывая, что «в истерии среднего класса, наблюдающего за собственной смертью, коллективные решения кажутся нецелесообразными». Но не думайте, книжка веселая, в ней много мемов и несуразных рекламных постеров 🔥

запускаем длинную онлайн-лабораторию для всех, кто хочет продвинуться в работе над своим текстом этой весной! 🌹 подробности в карточках и по ссылке записаться или задать вопрос – @shellllllf

Издательство shell(f) снова открывает онлайн-лабораторию для текстов, которые хочется дописать 😇 Без мастерской Лаймы и Иры не было бы «Одиночества», так как я постоянно его откладывала. Поэтому не устану рекомендовать эту возможность и повторять, что она лучше всяких школ! Все внимание — тексту, а не упражнениям из серии «как стать настоящим писателем». Помню как за 2,5 месяца написала 2 новых авторских листа в свой роман и прошла точку невозврата❤️