ПОЭТ ВЛАД МАЛЕНКО

АВГУСТ То ли травы горят, То ли поезд ограблен кофейный. Ждут индийскую визу в лугах журавли-дембеля. Я на август пришел, как на фильм пожелтевший трофейный, Замечая, что стала быстрее вращаться Земля. Лодки мокрыми дятлами грустно стучатся о сушу, На Луне молодой проступают следы старины. Рыбу ловят на хлеб, человека на деньги и душу. Август - март наизнанку, хранитель скелета весны. Журавли улетят, пелене исповедуясь колкой, Растворятся мои трубачи в новгородской слюде, И фату Богородицы в небе развесят над Волгой, Чтобы рай отражался в ее бесконечной воде. Каждый солнечный луч - это острый осиновый прутик, Пропускающий в кожу болот золотистую нить. Из несчастной любви прорастает Есенин, как лютик, Чтоб убийственным словом Россию у церкви споить. А она то и рада запутаться в мокром и горьком, Исцарапать кустами крыжовника белый живот, Ярославной рыдать в след Ваняткам своим и Егоркам, Уходящим на новые войны из старых ворот. Что ж теперь остаётся? Явиться всем миром на сборы, Колокольным рыданием сбросить с воды лебедей, Перелюбленной Русью идти в синяках вдоль заборов, Превращаясь из тел с телефонами в русских людей. Только так. Видишь, ночь разбросала по небу браслеты И настырной цыганкой пророчит дорогу в судьбе? Я бегу и кричу: «Не умри, человек, до рассвета!» Ведь когда доживешь, там и смерть проиграет тебе.

В этот день, 36 лет назад, ехали мы посреди скошенного поля на армейском автобусе под Ковровым между Владимирской и Ивановской областями. Прослужил я уже целый год и, значит, ещё год армии был впереди. У сержанта-водителя Вити в динамике булькал медленный джаз. Вдруг по радио сообщили про Цоя. Фигурировала Советская Прибалтика и почему-то мотоцикл... Мы остановили автобус в поле, я вытащил гитару и спел ребятам «Восьмиклассницу». «Пустынной улицей вдвоём, с тобой куда-то мы идём, я курю, а ты конфеты ешь…» Было грустно, жарко и голодно. Никто ничего не знал про будущее страны и личной судьбы.

Голубь мира в меню На шестой авеню Все суда приближаются к судному дню. Мы летим сквозь болотистый гной В белой лодке Москвы надувной. Нас её красота понарошку спасёт. Крылья голубя в пицце Доставщик несет, Умываясь взрывною волной. В голубятне поставили майнер. Крипту превращают в алмазные зубы во рту, И о мире слова говорят, На поминки зовя поварят. Если трое собрались во имя Его, Там уже проведут фестиваль ПВО, Обязательный свой маскарад. А в Сибири остался последний птенец, Он в ладонях лесных отдаляет конец, Он схватился за ветвь ПикассО, Чтобы мир изобрел колесо. 13.8.26

Достоевскому не до птиц, Только женщины и долги. И звезда висит без ресниц, И стоят на ветру полки. И церквушка с открытым ртом Проплывает кусочком льда. Не читай его, а не то Мы не женимся никогда. Нет, я буду читать назло И с надрывом любить слова. Нас завяжут морским узлом В Петербурге под лапой льва. Буду плакать и падать ниц, И царя целовать портрет. В книге спрятан среди страниц Свидригайловский пистолет. Иллюстрация: Шемякин

Сентиментальный волк Такой сюжет не высосешь из пальца Он душу бередит как старый долг: Над фотоснимком съеденного зайца По-детски зарыдал бродяга-волк. В глазах у волка таял мир как в дымке От слез создавших лужу на столе. «Во взгляде у косого здесь на снимке Немой укор всех зайцев на земле! - Воскликнул волк, - я с аппетитом львиным Глодал их кости будто бы маньяк… Мы иногда с лисой за магазином Закусывали зайцами коньяк. Не о десятках речь идет, о сотнях, Не убежавших вовремя в кусты! Мы с них снимали шубки в подворотнях Им уши обрывали, как цветы… Глаза какие! Уши, лапки, шкура! Ты прыгал, ты любить хотел весной! Ах, заяц, заяц! Нежная натура! Прости меня, мой бедный брат лесной!» Волк голову закутал в одеяло, Продолжив сокрушаться и рыдать. Что, кстати, ему вовсе не мешало Очередного зайца доедать.

Существуют два живых кита, вернее два китенка, на которых держится художественное свершение. Зовутся эти киты — заговор и уют. Чем жестче рамки, в которые ты заведен обстоятельствами, тем ты будешь свободнее, тем реактивнее будет полет твоей фантазии. Уют не означает комфорт. Заговор не означает преступления. Свобода не означает бесконтрольной вседозволенности. Свою самую смешную басню я написал на пике отчаяния. Самое грустное стихотворение по-пушкински залил слезами вымысла. Когда есть заговор и уют, есть маленький шанс на рождение мокрого младенца любви. А уж любовь сама разберется в стилях и форматах. Каждое утро я обнуляю вчерашние заслуги и обязан заработать новые монеты на вечерний морской бульон. Эту книгу я посвящаю тебе, решившему(-шей) прочитать ее от корки до корки. 🚩Влад Маленко Из книги «Проза в царапинах»

Человека отдали в починку. Разобрал на столе его Бог И сказал, что сломалась начинка, А в душе появился грибок. Утончился и спекся мужчина, Не поможет машинная мазь. Вместо совести просто пружина, И мембрана добра порвалась.! В мастерской пахло фруктами рая. Бог черкнул что-то быстро в тетрадь. И добавил, очки протирая: «Эту лавку пора закрывать». Сверху ангелы спали, как дети. Снизу бесы храпели назло. С той поры уже много столетий  Пролетело, проплыло, прошло. Если вам вдруг икается сыто, И гордыня за жабры берет,  Вспоминайте, что лавка закрыта,  И мы все лишь проходим учёт.

В коробочке из-под стихов Хранятся гвозди. Идут двенадцать пастухов По небу в гости. Восьмиконечный спит вокзал Над руслом Леты. Ещё любовью не назвал Никто все это. Ещё стесняются слоны Красивых бивней. Ещё ни правды, ни войны, Ни первых ливней. По раю катится грейпфрут, Перед уборкой. В копирке деньги создают За синей шторкой. И там, где вечный ветродуй Поет, как скрипка, Случится первый поцелуй - Твоя ошибка. Но как прекрасен этот след, Как чист и тонок… Любовь - беспечный осоед, А ты -цыплёнок. 8.8.25-8.8.26

Счастье — это непрерывное воспроизводство весны внутри человека. Деньги с завистью смотрят на счастливые руки. Некоторые купюры даже сами пытаются завернуться, чтобы превратиться в гвозди, и тогда лица вельмож на этих купюрах с удивлением вытягиваются. Зависть, трусость и предательство боятся песен. Поэтому, чтобы стать счастливым, надо вопреки всему петь песни. Лучше всего делать это не в одиночку. Спой вдвоем с кем-нибудь, вчетвером спой, спой ради всего святого, ради проигранной юности, ради того огонька в окне... и ты не заметишь, как подкрадется и поселится в сердце нежданное счастье нашей неумелой и такой притягательной земной жизни. Влад Маленко Из книги «Проза в царапинах»

Ярко-серые волки вместо рыжих библейских коров. Улыбнулся со встречной футболки Серёжа Бодров. И ещё пролетело сто лет, И ни книг, ни снежинок, ни клятв. Ни Гомер неизвестен, Ни Плятт. Я на пальце пластинку с Вертинским кручу в тишине. Пусть с цикадами нежными память звучит наравне. Поменяли индейцы стихи на стекляшки в сети. И с волками по-волчьи нам выть теперь, как ни крути. Да, коровка? Я прав? Чтоб тебя не отдали под нож, Ты последнее слово из сердца достань да положь, Ибо небо протёрто до дырок и нитка тонка, Ибо здесь объявили войну твоему ДНК. Хлеб последнего слова… Есенина в нем помяни! Ярко-серые волки. Его окружили они. И развязка вот-вот расплетет чемоданный шнурок: «Получите, Сергей, номерок…» Говорящих коров На руках переносит пастух Через призрачный ров И читает им Библию вслух. 3.8.25

В каждом деле самое главное — это точка внимания. Мы все, по сути, волхвы, а она, эта точка, — рождественская звездочка. И мы имеем ее в виду, мы привязаны к ней, как телята. Она наша духовная пуповина. Но она может менять местоположение, и мы должны быть внимательны предельно, но никогда, никогда этого никому не показывать. Просто надо это держать внутри себя. Как большую несчастную любовь, без которой нет большого главного счастья жизни. Держите ее, помните о ней, знайте, что она есть! Влад Маленко «Проза в царапинах».

Коровы больших стихов Сбегают от пастухов, Мычание отработав. Ни мяса, ни молока - Бесполые облака - Качели для самолетов. Шуршит белизна страниц, Позирует стая птиц, В клубах не находит корма. У каждого новый путь. Прочти же и позабудь, Пускай изменяют форму. Друг в друга переходя, Пусть просят ножей дождя, Пусть ищут друг с другом сцепки Коровы больших стихов - Спасение от грехов, И чудных мгновений слепки. 2.8.26 Фото автора

День Железнодорожника или как я становился поэтом Мой отец - человек необычный. Во всем. Он лучший конструктор человеческого детства. Я это знаю совершенно точно. Вот один из маленьких штрихов того счастливого времени, когда деревья вырастают из неба, все люди ещё живы, а мать и отец и есть самые настоящие боги. Как и в наш век, день Железнодорожника в семидесятых годах двадцатого столетия отмечали в первое воскресенье августа. Я проводил каждое лето в подмосковном посёлке Кратово в доме бабушки Пелагеи Степановны. И хотя папа мой никогда не имел отношения к профессиям, связанным с поездами и железной дорогой, он, тем не менее, почему‑то всегда помнил про этот день и вовлекал меня в удивительную церемонию. В середине воскресного августовского дня мы выезжали вдвоём на велосипеде в большие луга и собирали там огромные букеты полевых цветов. Вооружившись весёлыми разноцветными охапками, состоящими из ромашек, Иван‑чая, колокольчиков и других братьев‑сестёр русских летних полей, мы подбирались к насыпи и начинали ждать прохода железнодорожных кораблей. Когда они появлялись, мы радостно махали цветами, делая широкие движения, и поздравляли машинистов с их профессиональным праздником. В ответ раздавались гулкие и низкие электровозные гудки и радостный птичий посвист электричек. Я знал, что эти гудки адресованы конкретно мне и Валерию Васильевичу. Некоторые букеты отцу даже удавалось закинуть в кабины пролетающих машин, на радость мне и улыбающимся машинистам. Я испытывал невероятное чувство причастности к миру большущих мастеров, которые делают важнейшее в мире дело, перевозя из края в край огромной страны тысячи людей, зерно, гигантские брёвна, нефтяные цистерны. И ещё было в этом во всём что‑то щемящее, нежное, состоящее из готовности к неизбежной осени и будущим тревожным дорогам. Мы с отцом были в те минуты двумя мальчиками, стоящими на берегу каких‑то огромных судеб и совершений. Зачем папа каждое лето исполнял этот платоновский обряд? Почему ему было так важно его сотворить вместе со мной? Этого я не знаю до сих пор… Но что‑то помимо железнодорожного праздника, помимо стремительно уходящего лета и сыновней любви опыляло тогда мою детскую душу тёплым и вечным. С Праздником железных дорог!

Поэзия Воде помогает медь Не высохнуть под плитой. Научимся вместе петь, И будет век золотой. Сквозь ушко в иголке свет Свою продевает нить. Ведь Пушкин-то не поэт, Он - орган, чтоб говорить. Он перстни отдал свои Той почве на перегной, Им горлышко соловьи Измазывают весной. И видимый лишь во сне, Из воздуха город сшит. Мы дышим на глубине, Ныряя в пузырь души. Из глухонемых молитв Поэзия сплетена. В траве из опасных бритв Лягушкой ползет она. Вернется любовь на час - Наш юркий морской конёк. Как рыбку поймают нас На маленький огонёк. 1.8.26ВМ

Тридцать первое июля Среди скошенных трав, среди бешеных пуль, Лапать желтое солнце привык Долгожитель июль, Тридцати однодневный старик. Этой жизни земной ты понравился, жаркий, зело! И в ответ пригласил ее тут же, смущенный, большой, Заниматься любовью в подсолнухах, осам назло, Будто «Тихого Дона» герой с перебитой ногой и душой. Родниковая кровь и куриного солнца помёт, Это гром или русские боги со злом не в ладах? Ведь никто не поймёт, никогда и никто не поймёт, Что обычно творится с Россией в двадцатых годах. Я бы Родине раненый бок как собака лизал. Медсестра, не целуйся с побритым, а спирт приготовь. …Ведь хотел про июль, как закрыл ему август глаза, А чернила опять протекли про судьбу и любовь. Мы пойдём к алтарю, мы оденемся в клейкий самшит, Будут птицы над нами нести златоогненный тюль. В шрамах Дон, он зашит, перешит и признаться спешит, Что женат на России, как будто на солнце — июль.

Солнце остригло косы, Выкрутил месяц руль. Августейшие осы Отпевают июль. Заревом звёзд огромных Освещена трава. В песнях собак бездомных Человечьи слова. И за тех, кто в айфоне Свой отбывает срок, Молится на Афоне Мокрый Илья-пророк. Пьянствует ночью вишня, Клёна дрожит рука. Замуж за ветер вышла Наша с тобой река. Помнишь, как у истока, Медным гремя ведром, Дождь поступил жестоко — Дрался всю ночь с костром ? Космос ведь не пустыня ? Вдруг он звездой согрет ? И абажур — святыня, Как завещал поэт...

Искусство жить Берёзки репетируют в Большом Театре леса танец лебединый, Летит над ними ворон несудимый - Нуреев, поправляя капюшон. Вчера ты, ветер, силой обладал, Такой, что все узоры с неба стёрло. Зачем искусства летняя вода Бриллиантами осаживает горло? Зачем железо молнию влечет? Зачем монеты море ест на счастье? Зачем шестого чувства язычок След оставляет мокрый на запястье? Холодный ветер снова рвет баян. Чужой души необитаем остров. На женщине играет грубиян В сто раз нежнее, чем на скрипке Ойстрах. Пищат птенцы, у них священный жор, Им не страшны вовек удары грома. Любой пьянчужка - главный дирижер Божественных кустарников у дома. Вплетают в мачты желтые цветы На кладбищах заплаканные дамы. Нет у искусства цели и мечты, Оно - слонёнок под ногой у мамы. Луну Куинджи обращает в Гжель, Христа Толстой зовёт на завтрак в гости… Пот пианиста попадает в щель Между двух клавиш из слоновой кости. И тихо тает ледовитый зверь, И поднимают солнышко на вилы… Признайся в этом, Распишись теперь В невиданной беспомощности силы! Забудь слова «любовь», «надежда», «рай», Следи, малыш, за знаками на трассе! Играй же в реку, в Родину играй, И потихоньку дальше собирайся. 29.7.26ВМ

Дождь созревает в яблоках глазных, И капает душа потом из них, И доверяет наволочке тайну. Убийца любит пушкинскую Таню... На свете нет любимых запасных! Такая жизнь. Такими видит Бог Тебя, меня и наших бед клубок. Утята наших рук не денег просят, А золота, которым завтра осень Подует в бок. Твой старый дом - белесый пароход Ты куришь век. Любовь идёт в расход. Сквозь виселицу птицы вдаль сочатся. Вниз головою ходят домочадцы, И на груди у всех решёткой йод. Мы каждый день становимся не те, Храня в пакетах волосы детей И голубые ангельские перья... А мама просит нить продеть в иглу. И смерть стоит наказанной в углу, И к ней часы приходят в подмастерья. Не стой, лети! У электрички свист, Как будто в "Чайке" ранен вдруг артист. А солнце льёт подсолнечное масло. Мы целовались в детстве не напрасно. Наш почерк чист.

Поэтов любить, будто кошек пасти, Поэтому, милая, ты не грусти! На слёзных озёрах все время курортный сезон. Пусть ездят стихи о весне по ушам, Зато не достанутся платья мышам, Хотя и в музеях висеть под стеклом — не резон. Но, все же, беги, Беатриче, беги! Здесь сахарный слог, Как стекло в сапоги, Пусть ножницы солнца причёску изменят твою! Не верь в полуночный туман на лугах, Не будь револьвером на длинных ногах, А будь над бессмертными строчками буковкой «Ю». Мы спрячемся вечером Там в зоопарке, где лев Решетку оближет, Где небо, пижаму надев, От радости выпустит слюни дождя И смоет с плаката Улыбку вождя. Два имени наших — отличный для песни припев! Целуй меня прямо в стихи, между «у» «ф» и «х»! Когда проезжает наряд, Прижимайся к ольхе. А утром пойдём на зелёный вокзал, Я там в электричке СВ заказал, Уедем подальше, назло этой всей требухе. Так плачами платят, Так Пушкиным лечат бронхит, Так время чернилами мажут, Когда барахлит. Так змей берегут за таинственный яд, И вдруг за словами Поступки стоят, И это любовь, Ангел мой, А не сердце болит. 25.10.24 - 27.07.26

Стихосложение - есть вычитание тьмы Влад Маленко