Yet Another Insecure Writer

Нови Сад, 17 августа 2026 На прошлой неделе, 12 августа у нас давали два астрономических явления в один вечер — сперва затмение, после него поток Персеид. Эти события неожиданно мощно пропиарили в местных медиа и соцсетях. У обывателя как будто не оставалось вариантов, кроме как пойти сначала на одно, затем сразу на другое, тем более, что разница между ними составляла два-три часа, сначала — за полчаса перед закатом — затмение, потом, уже в ночной темноте, Персеиды. Наблюдать за небом предполагалось в крепости Петраварадин. Во-первых, она расположена достаточно высоко, на скале, во-вторых, в её неевклидовой бесконечности есть территория малой засветки, куда не попадает световой шум города — в годы великого EXITа там размещалась главная танцевальная сцена. Это наложение показалось мне интересным. Я подумал, насколько контрастно эти события выглядят с точки зрения крепости — мне частенько кажется, что она не вполне неодушевлённый объект, не прямо вот живой, но и не неодушевлённый тоже, скорее, некий гибрид одного и другого. Год для неё небольшой срок, как бы вчера: и вот в один день там строят сцены, устанавливают оборудование, врубают техно, тревожащее ночной город, а на следующий день сотни людей в темноте сидят, лежат и молча смотрят в небо, на метеоритный поток. Недавно к нам сюда приезжал Хидео Кодзима, ходил тут среди нас, наполовину инкогнито, смешивался с другими японскими туристами в панамках и под зонтиками от солнца, надеюсь, он проникся очарованием этого места. Мы тоже решили сходить в крепость, но затмение пропустили, вышли из дома как раз в антракте. Меня несколько насторожили лица людей, возвращавшихся домой после первого акта — на них присутствовала некая странная общая бледность, потерянность. Я читал в дружественном оккультном телеграм-канале, что это не вполне обычное затмение, что с точки зрения тайного знания тот факт, что большая часть его проходит как бы под землёй (с точки зрения наблюдателя), определяет его характер и влияние на людей, и хотя просто так на него, конечно, тоже можно посмотреть, почему бы и нет, подобное зрелище не до конца понятно непосвящённым, у него есть скрытый смысл, некий зазор для действия, так сказать, служба одного окна, submission window, когда практикующий может запустить в образовавшуюся щель руку или другой манипулятор и что-то там внутри сдвинуть. Эффект — по расчётам — должен наступить через 18 лет, вполне себе недолгий срок, учитывая масштабы механизма. Я видел за свою жизнь пару-другую затмений, и вот что мне показалось любопытным: своё первое полное затмение я наблюдал почти в эти же даты, только не 12, а 11 августа, в 1999 году, и что характерно, тоже тоже на территории древней Паннонии, над Дунаем, в Будапеште, на холме, с видом на венгерский Парламент. Кажется, даже само место называлось Цитадель. Я также думаю, что и хорошо, что у меня в тот день не было никаких намерений изменить что-то в миропорядке, возможно, поэтому я и дожил до этой границы цикла длиной в 27 лет. До танцевальной сцены мы так и не дошли — нас спугнула толпа. Люди валом валили посмотреть на летящую по небу смерть, шагали пешком, ехали на самокатах, на велосипедах, мощёные австро-венгерским булыжником подъездные пути были забиты машинами, парковки над бастионами тоже, возле домика новисадского астрономического друштва женщина-лектор читала в мегафон лекцию для собравшихся. На обратном пути, на Варадинском мосту мы видели идущих в крепость русов, всю семью, мужчину, женщину и троих детей, они шли в полной походной экипировке, в трекинговых ботинках, с рюкзаками, пенками и почему-то в тактических панамках. Видели и сербов: налегке, в шлёпках, с бутылочками лимонада. Я подумал, что и апокалипсис все эти люди будут встречать именно так, в своей привычной одежде, и это, в общем-то, логично, хотя и странно, потому что: ну какая, в сущности, разница, в каком виде ты предстанешь перед последними вратами после финальной битвы? #србиjалог

Нови Сад, 9 августа 2026 Когда принял неизбежность скорого апокалипсиса, это становится одновременно лучшим и худшим, что с тобой может произойти. Во-первых, увлекательно, никогда такого не было. Во-вторых, всё же апокалипсис. У нас только что закончилась самая жестокая в этом году волна жары, она побила все местные рекорды, из Дуная следом за немецкими катерами показались голодные камни — выходы скальной породы на дне реки. На камнях выбиты надписи, им лет двести, точно формулировку не помню, но смысл такой: «если ты меня видишь — плачь». Можно брать на татуировки, я как раз думал, какую бы сделать в память об этом месте. Сербия — страна, где почти не едят рыбу, здесь царство мяса, перцев, картошки и всех видов фруктов, пригодных для перегонки. Рыба есть только речная, в основном сазаны и форель, а у реки в тайных местах спрятаны чарды — речные кабаки, где готовят рибльу чорбу и рибльу плескавицу, и эта рибльа плескавица — лучшее, что из дунавского сазана в принципе можно сделать. На волне жары все чарды позакрывались, а если не позакрывались, то ходить туда сейчас не следует, поскольку, как говорят, в рыбе что-то нашли, то ли паразитов, то ли яд — эту новость передают в городе из уст в уста, говорят друг другу при встрече: «рыбу не едим». С рынков исчезли мужики с сазанами в вёдрах. Остаётся форель, её разводят в форелевых хозяйствах, но она здесь с особенностями, толстокожая, настолько, что я легко могу себе представить обложку молескина, сделанную из шкуры этой форели, или что-нибудь настолько же двусмысленное. Ну и на вкус она так себе, сухая и сильно пахнет тиной. Ещё у нас горит пустыня. В Воеводине есть пустыня, самая большая в Европе — Банатские пески или Делиблатские пески. Птицы, много эндемиков, заповедник, охраняемая территория. Пустыня полыхает с пятого числа. Площадь пожара 1500 гектаров, дым видно на снимках из космоса, на неделе его относило ветром в сторону Белграда и солнце в Белграде стало оранжевым, а небо — жёлтым, многие русы вспоминают пожары 2010 года, когда от Москвы до Казани лес горел почище складов вайлдберриз. Пишут, над Делиблато поднимаются редкие пирокумулятивные облака, состоящие из водяного пара и частиц пепла, иногда они становятся грозовыми и могут ещё что-нибудь сжечь на своём пути. Со стороны пирокумулятивные облака выглядят как дым над действующим вулканом. Под Делиблато перебросили армию и почти всех ватрогасцев, волонтёров без подготовки не берут, помочь можно только если привезти на сборные пункты батарейки, бинты и репираторы. А на улице, где мы живём, вчера начали сносить старый дом, судя по всему, ещё австро-венгерской постройки (но утверждать не возьмусь), с гипсовыми головками ангелов над окнами, дверью со следами ар-деко и древним кованным фонарём. Дом был по-воеводински мил, милотой запустения и заброшенности, и иногда осыпался на головы прохожих небольшими камнями. Сносить его принялись в семь утра в субботу, фонарь отцепили и прислонили к стене иммигрантского бара напротив, дверь вынесли последней: я видел, как она стояла, держалась, в одиночестве, уже без стен. Надеюсь, её не выкинули, а куда-нибудь унесли, спасли, потому что местные двери — это отдельное искусство, специалитет, я мало видел городов, где такое изобилие разных дверей, они даже под слоями плохих граффити не теряют обаяния, иногда и дома уже нет, а дверь стоит, как портал в иное. Дом оставил после себя примерно тонну пыли и до следующего ливня (то есть, примерно до середины сентября) вся улица — все свадебные салоны, секонд-хэнды, русские бары и блинные, страховые компании и несколько государственных учреждений — будет окрашена в серовато-жёлтый. Завтра начнётся очередная волна жары, на этот раз короткая, всего пара дней пекла, а потом спасительные +32. Я слышал тейк, что небольшая ядерная война, например, между Индией и Пакистаном, может способствовать понижению температуры на планете на пару градусов. Хорошо, хотя бы дни в августе становятся короче. #србиjалог

Нови Сад, 2 августа 2026 Как минимум один рус в Нови Саде занимается важным: ходит по Петроварадину и ищет следы изначальных австро-венгерских кабаков, где офицеры с 11 утра глушили шприц — белое с содовой — а что пили простые солдаты лучше не знать, потому что не всякому знанию радуется человек. Неподалёку от нашей улиц, на Тргу Младенаца, тоже есть некий изначальный кабак, из тех, про которые, с одной стороны, тоже лучше много не знать, а, с другой стороны, именно такие заведения пребудут, когда всё остальное прейдёт. Раньше этот кабак назывался просто KAFE — стеклянная дверь в стене, иногда приоткрытая, внутри небольшое пространство с пластиковыми столиками, дым, одни и те же люди, напоминавшие лицами и одеждой о временах рассвета красных вестернов (я был уверен, кстати, что Chingachgook die Große Schlange, Гоjко Митиһ, болгарин, но он тоже оказался серб) — высокие мужчины с хвостиками седых волос и в кожаных шляпах. Часы работы KAFE известны только завсегдатаям, но иногда, возвращаясь поутру с рынка с уловом боровницы и парадајза, я вижу, как они сидят за столиком у дверей, под платаном, пьют своё первое пиво. Я думаю, что первое, а так — кто знает. Недавно KAFE переименовали, теперь у него на окне, завешенном изнутри бордовой шторой, написано золотыми буквами KLUB KUM, вероятно, это какое-то требование налоговой, потому что тех, кто ходит в подобные места названия волнуют меньше всего, да и вообще, некоторые вещи лучше не именовать. Я уверен, что именно по таким местам проходит последний рубеж интеграции — и обороны от неё — как бы ловко ты ни натурализовался, тебя там не примут, проще найти в обмелевшем Дунае неразорвавшуюся бомбу времён Второй мировой. Дело в том, что у нас здесь снова жара, heat wave. С четверга город накрыл «тепловой купол» — красивое название для ужасного времени, когда ночи не приносят прохлады а про дни говорят так: кто не был летом в Воеводине тот не знает, что такое страдание. Дунай обмелел — он уже с прошлого года неважно себя чувствует, а в этом остаётся только удивляться, как они ухитряются сохранять трафик, пускать вниз и вверх грузовые баржи и туристические корабли. Вода отступила далеко: на пиратском Офицерском пляже, где берег утыкан самопальными хибарами с видом на лебединую стаю, а по ночам проводят секретные рейвы, обнажилось песчаное дно. Уже месяц назад по этим крошечным барханам, перепрыгивая с одного на другой, можно было дойти до главного фарватера. Бомбу нашли чуть дальше, кажется, под стенами крепости, а ещё дальше, возле Прахово, из под ушедшей воды показались затопленные немецкие катера, и вот-вот покажутся скелеты — потому что, вопреки распространённому заблуждению, вода только напоминает о времени, на самом же деле это только смазка или медиум, вроде алкоголя или гидравлической жидкости. А время — фарватер, русло, рельеф с постоянным уклоном, обозначающий направление, куда всё катится. Я составляю эту запись, спасаясь от жары под кондиционером, в режиме домашнего самозаточения, как в ковид, и думаю, что в целом, как проекту, нам крышка, амба. Гиперобъекты задавят нас наверняка: климат добьёт, но прежде Большие Языковые Модели заберут семя и душу. Мы не справились, мы даже со сраным полковником не можем справиться уже сколько лет, а ведь он просто человек. Поэтому такая идея. Давным-давно я написал крошечную повесть «Обол» про блокчейн-коммунизм — там пересчитали мировое богатство в расчёте на количество населения планеты, и каждое утро выдавали каждому человеку монету, токен, ежедневный базовый доход в блокчейн-выражении. Технически можно сделать, я консультировался. Пересчитать, раздать излишки, снять запреты, открыть границы и провести последние деньки человечества, наслаждаясь. Пусть марокканцы Сеута срут в вазы Версаля! Встретим Grand Finale бокалом шприца, как подобает мёртвым офицерам мёртвой империи! #србиjалог

Нови Сад, 26 июля 2026 Посмотрел, как говорят, главный фильм года из портфеля А24, Backrooms. Думаю, в Backrooms тоже есть подвох, доброкачественный обман потребителя — как и в Obsession. Это такие две зумерские ловушки для ребят постарше (Кейн Парсонс, режиссёр Backrooms, родился в 2005 году, Керри (или Карри?) Баркер, режиссёр Obsession, в 1999). Backrooms, как и Obsession — не-хоррор, прикидывающийся хоррором и через эту трещину взрывающий мозг. Они непохожи друг на друга, в Obsession есть скелет, костяная основа, жёсткий сюжет, весь фильм — такой один длинный гэг про crazy girlfriend. В Backrooms сюжетная рамка (с людьми в белых халатах) слабо прикручена по контуру, чтобы соблюсти формальные правила, дресс-код, но функционального значения она не имеет, и фильм вообще работает не так. Backrooms, мне кажется, вообще не кино в таком привычном домашнем формате. Это, скорее, видеоинсталляция, двухчасовой контемпорари-арт, куда зрителя обманом затащили — потому что это же А24, нельзя пропускать. У меня после просмотра было такое ощущение: множественность смыслов, фрактал метафор. Их можно даже описать, составить перечень происходящего, каталог коридоров, где каждый ведёт в новую комнату, более или менее заполненную нелепыми предметами. Вот лабиринт — сам по себе, непосредственный, но и на метауровне тоже: такая огромная, всё пространство занимающая подсказка, как нам это дело вообще читать. Или Минотавр, опасный, пожирающий, но как будто не очень страшный, примерно как циклоп у Нолана — такое логическое завершение пути героя. Ии психолог-Ариадна с клубком ниток — книгой про то, как найти «путь к свету» — которая никого так и не спасёт. Или архитектор-мебельщик в кабинете этого психолога, вроде бы Тесей, но какой-то траченный, напрашивающийся на инстаграмный пси-разбор — я читал такой, довольно убедительный, где фильм раскладывали как пример анатомии нарциссического расстройства личности. Или моё любимое — я думаю, это вообще основная визуальная метафора — камера, движущаяся сверху вниз по срезу лабиринта, показывающая одну и ту же комнату в стадиях деградации, от обычной, с деталями и повседневной нюансировкой, через подубитую, как будто нарисованную старыми нейросетями, до 100% лиминального пространства с проеденной в углу дырой — метафора альцгеймера? Механизма забвения? Органического распада мозга? Умирания? Или весь этот сад расходящихся лиминальных пространств в целом — как идеальная метафора самого себя, ему бы самое место в пустом зале в музее совриска, таком, например, как у нас в Нови Саде, куда, кажется, вообще никто не ходит, только иногда на стену проецируют огромную Марину Абрамович, сидящую напротив ослика. Не всё, конечно, понятно. Например, почему вход в этот путеводитель по распаду нейронных связей (с телесно-ощутимым страхом нахуй потеряться) находится в рандомном пустом мебельном магазине, в рандомном пустом городе, где самый насыщенный диалог происходит в кабинете психотерапевта — но не между клиентом и психотерапевтом, а между клиентом и его воображаемой женой, которую мы никогда не увидим? Но как будто и это хорошо, что непонятно. И что есть якобы огромный лор у этого фильма — тоже хорошо (обычно знатокам лора как раз всё понятно: Мегахрущовка, Куб, игра, что там у них ещё?) И что после Backrooms не так уж много людей осознали, что тоже всю жизнь любили хорроры!!11 — как будто почуяли неладное, подвох (после Obsession не почувствовали). Мне очень нравится этот странный поворот, когда жанр вроде знакомый, привычный, а решения проблемы нет, объяснённого мира нет, и зритель чувствует себя немного глуповато, как мебельщик-архитектор на сеансе у психолога, но — в то же время — ошарашенно, тревожно и беззащитно. #србиjалог

Нови Сад, 28 июня 2026 Прошлой зимой в мою жизнь просочился мой киберпанк OVUM. Вошёл туда первой сценой, где у главной героини, Чёрной Точки, умирает ноут и она встречает Инженера, после чего её жизнь меняются полностью. У меня тоже умер ноут, но тогда я не придал произошедшему значения, просто купил новый и зажил дальше. Инженер пришёл ко мне в мае. Он нашёл меня в позабытом линкдине — я по случайности открыл «новые сообщения», он по случайности написал мне за пять минут до этого. Инженера привлёк мой прошлый опыт, истории для засыпания, которые я сочинял для двух разных проектов, и он предложить мне писать скрипты для приложения осознанных мастурбаций. Чёрная Точка в OVUM писала скрипты для нейропорно — для этого ей и был нужен ноут. Я даже не сразу про это вспомнил, просто тут же согласился, а совпадение (?) осознал позже, когда работал над первым текстом. За месяц с небольшим, я написал их около сорока — это примерно пятая часть того, что задумал Инженер. Я пишу их на английском, для мужчин, людей с пенисами. Поо моим скриптам актёры записывают 20-40 минутные ролики: тягучие, медленные суггестивные аудио. Со стрейт-версиями (а есть ещё и гей-версии) работает актриса с голосом такой выразительности, что средний человек с пенисом возбудится, если она будет читать телефонный справочник. Думаю, она могла бы неплохо жить, выкладывая на онлифанс начитанные страницы руководства по эксплуатации бытовой техники. Я не полностью повторяю то, что делала Чёрная Точка. В наших скриптах нет непосредственного порно-контента, это, скорее, телесные медитации, просто в определённый момент я предлагаю слушателю взять себя за член. Мы иногда спорим с Инженером, какое слово лучше для этого использовать, penis или cock: первое звучит по-медицински, как в кабинете врача, второе триггерит своей неожиданной откровенностью, когда всплывает в процессе медитации, а больше вариантов нет, только dick, но это совсем из другой истории. Доходить до оргазма в процессе, кстати, не обязательно, но я думаю, что комбинация голоса актрисы и моей суггестивной мощи делают своё дело в большинстве случаев. Конечно же, на подмалёвках у меня работает ИИ, но как честный человек, я никогда не отдаю Инженеру 100% нейрослоп — доля ручной работы достаточно большая (раньше похожее писали на коробках дорогой обуви). Надо сказать, меня, убеждённого сторонника естественных текстов, наш проект многому научил. На прошлой неделе случилось ужасное: какие-то кожаные обновили политику и моя рабочая модель ИИ отказалась писать сценарий «который пошагово ведёт пользователя через сексуальную стимуляцию и возбуждение» и работать с эксплицитно сексуальным контентом. Ни уговоры, ни апелляции к гуманитарному аспекту, ни описание тягот преждевременной эякуляции — мы ведь, между прочим, решаем эту проблему — не помогли. Позиция модели осталась твёрдой, непоколебимой: «Я ваш cock больше в руки не возьму». Поэкспериментировав, я пришёл к такому modus operandi: теперь я делю работу между двумя моделями. Одна — высоколобый чистюля, мастер контекста и нюансировки, после некоторой тренировки тонко уловивший психологические и физиологические детали мужской мастурбации, но не желающий произносить слово cock. И вторая: она напоминает мне сотрудника ископаемого НИИ в клетчатой рубашке, неотёсанного похотливого мужлана, способный, как писал по другому поводу Фёдор Достоевский, обесчестить девушку. У него нет проблем со словом cock, и как поговаривают — с более страшными вещами тоже. И где-то между ними — я. Вместе мы — Чёрная точка. Как она сама про это сказала в шестой главе OVUM: «Я решаю, как там всё у вас будет, при нейроконтакте. На каком диване ты будешь и с кем, что на вас будет надето, сколько раз за сеанс ты кончишь. Я повелительница твоей эрекции, твоего пещеристого тела, госпожа бартолиновых желёз, сверхъестественное кольцо на твоём члене, межгалактический вуманайзер на твоём клиторе, если вдруг окажется, что у тебя клитор. Богиня нейроконтакта. Но сейчас мне нужен работающий компьютер». #србиjалог

Нови Сад, 11 июля 2026 У меня есть метка, бенчмарк: дело начинает пахнуть авиационным керосином и чемодан в шкафу принимается подвывать, когда в городе появляются Белые Ходоки. Я впервые увидел их в Анталии, в сентябре 2022, когда в россии объявили мобилизацию, а в Турции только-только началась выборная кампания. Белые Ходоки — так мы называли сбежавших осенью двадцать второго от мобилизации. Они прилетели в Турцию как в некий неожиданный и не особенно приятный отпуск и приземлились на анталийскую гальку на берегу Средиземного моря. Их было видно издалека, они выделялись бледной, почти прозрачной кожей, ходили, как правило, по двое, парень и парень, часто сидели молча на бесконечном пляже, смотрели куда-то в сторону Африки у них ещё были за спинами эти уёбищные рюкзаки, с такими ходила половина яндекса, серые, похожие то ли на парашют, то ли на небольшой переносной гробик, чтобы хоронить в нём домашних животных, амбиции, несостоявшуюся карьеру и надежду, что пронесёт. Я целый рассказ про них написал — «Апельсины в Анталии во время войны» — он полтора года томится, как Одиссей в плену у Калипсо, в портфеле одного немецкого издательства, и я уже почти не понимаю, зачем. Некоторые из Белых Ходоков даже успели получить турецкий ВНЖ, последней волной, а потом случились выборы, Эрдоган снова всех победил и правительство решило зачистить территорию, выгнать к чертям и этих ребят и вообще всех других ребят. В 2023 начались полицейские облавы, поползли слухи о депортационных тюрьмах и мы решили, что пора двигаться дальше. Так мы и оказались в Сербии — просто потому что больше нам было некуда деваться, так тогда представлялось. Возможно, в этом была ошибка: уподобиться воде, двинуться по самому понятному и простому маршруту, проскользить по траектории, проложенной дождями и оползнями. Когда ты принимаешь решение поступить так, ты движешься вместе с потоком, это легко, но когда где-то повыше прорвёт плотину, ты окажешься в толще воды, и ничего не будет вокруг, кроме этой воды. Примерно так произошло и с нами: мы нашли здесь много друзей и близких по духу и убеждениям людей, так много близких по убеждениям людей на расстоянии пары сообщений в телеграме у меня не было никогда в жизни, это одновременно и замечательно, прекрасно, и совершенно не характерно, выбивается из всей моей истории, из всего анамнеза, в каком-то смысле, здесь слишком хорошо. Долго так продолжаться, конечно же, не могло. Мы живём в небольшом городе, новых людей здесь видно издалека и сразу — я уже месяц или два вижу на улицах Нови Сада Белых Ходоков. Думаю, в Белграде их больше, но там и народу побольше, поэтому не уверен, что в Белграде они так заметны. Эти отличаются от турецких, их роднит только прозрачная, очень светлая кожа. Они тоже приехали парами, разнополыми, часто это семьи с детьми. Не думаю, что у кого-нибудь из них когда-либо были приводы в ментовку за несогласы, скорее всего, они не выдержали нервной обстановки, прилётов, кому-то тупо не хватило бенза. Это не делает их хуже нас или лучше нас, это всего лишь иллюстрирует лекцию про базовые настройки мира: уровень воды поднялся, плотина дала течь. Всё, дальше решает физика, с ней сложновато спорить. Понятно, что соцсети это пузырь и верить ему нельзя, но вот это «Я два дня в Сербии и вот что меня поразило» — это, конечно, злой мем, не к добру. Я для себя решил, что не буду дёргаться, пока оно не польётся из соцсетей на улицы — до первого большого митинга с лозунгами уматывайте в свою русиjу. Практика местных митингов показывает, что небольшое окно для манёвра останется, а большого нам и не надо. Новую страну будем выбирать по принципу, как там относятся к кондиционерам. #србиjалог

Нови Сад, 6 июля 2026 Хочу написать (со спойлерами) про Obsession, на днях вышедший на онлайн платформах хоррор Керри Баркера с лично мне до этого неизвестной Инде Наварретт в главной женской роли. Его сейчас из каждого утюга в соцсетях называют лучшим хоррором года. Это довольно удивительное, диковинное кино, но у меня с самого начала было ощущение, что это не совсем обычный хоррор, возможно, не хоррор даже, а какая-то слегка наёбка, обман. Керри Баркер — тут такая штука. Я не знал, что этого парня так зовут, и в самом начале фильма полез проверять, он ли это. Оказалось, он: я уже лет десять как подписан на его проект That’s a bad idea, это комедийные скетчи, странные, странноватые. Не столько смешные, сколько дискомфортные. Обычный комический сеттинг в них превращается во что-то себе противоположное, не отвратительное, но рядом, такое, от чего испытываешь неловкость, иногда чисто физиологическую. Неуместная искренность, помноженная на отсутствие эмпатии — такой микс слабительного и снотворного в комедийном поле. Делают That’s a bad idea два парня, и Баркер оказался одним из них, я его про себя называл «губастый», у него специфическое лицо и он им специфически пользуется, в жизни я таких людей стараюсь избегать. Так вот, этот дискомфорт в Obsession — главный приём. Первая треть фильма — серия максимально нелепых, некомфортных ситуаций, как будто задача стояла сделать зрителю неуютно, и никакого намёка на хоррор в начале нет, только эти гэги. Гэги продолжаются до момента, пока фильм не нарушает конвенцию детской неуязвимости — есть такая тема, что нельзя в кино убивать детей и хорошеньких животных — и не убивает кошку. Но и этот пиздец в Obsession сделан немного не по-настоящему, а как в ютьюб-гэге: мы никогда не видели эту кошку живой. Я почти весь фильм не понимал, зачем они это сделали — встроили такой неожиданный трибьют Летову — хотел даже выключить на этом месте, но вовремя вспомнил, что недавно посмотрел два фильма Кайе Касаса, где он не стесняется убивать в первых кадрах младенцев, и мне эти фильмы даже по-своему понравились (если интересно, то «Кофейный столик» — рекомендую). Я видел кусок интервью с Баркером, где он говорит, что изначально сценарий вообще начинался со сцены смерти кошки, и это многое объясняет, а также любопытно, получил бы Obsession такой хайп, если бы режиссёра не уговорили запрятать триггер поглубже. Но ладно. Что в Obsession очень хорошо (хотя там почти всё хорошо) — страшные моменты. Это действительно жуткий фильм, я орал. При этом Баркер ничего нового не придумал, он использовал популярные хоррор-тропы и довёл их до уровня прямого воздействия на мозг. Например. Obsession тёмный фильм, за счёт этого хорошо работают отражения, блики, огоньки: как в совершенно замогильной сцене, где героиня Наварретт стоит в полутьме и у неё светятся глаза и кулон на шее. Она, кстати, везде появляется из тени, из блюра, из расфокуса второго плана, это отлично сделано и усиливает эффект. Но вот какое дело. Мне кажется — совершенно, впрочем, необоснованно — что этот великолепный фильм, уже ставший кассовым феноменом, на самом деле не хоррор. Это, в целом, комедия, такая же странноватая, как скетчи That’s a bad idea, как очень, очень неплохие и временами леденящие кровь «Орудия», даже как «Кофейный столик». Никто ведь уже не спорит с тем, что «Баньши Инишерина» — комедия. Ну так вот это тоже. Я вижу в сториз, как мой приятель, любитель хорроров типа «Пункт назначения», «Крик», «Я иду искать» лайкает все посты про Obsession. И этот факт, это косвенное свидетельство заставляет моё угрюмое сердце, где навсегда отпечатался убивающий себя бог из Begotten и финальные кадры из Raw Жюлии Дюкурно, биться чуть ровнее, чуть более самодовольно. Если бы сайт кинопоиск заказал рецензию на Obsession Фридриху Ницше, вероятно, он написал бы, что хоррор начинается по ту сторону страха, но сейчас такая фраза выглядит как ии-слоп. В целом, дожили, конечно. #србиjалог

Нови Сад, 28 июня 2026 Первый гиперобъект я встретил ещё советским ребёнком. У нас он был один на всех, каждый жил с ним в одной квартире, но целиком его никто никогда не видел, хотя все про него знали и по-своему под него подлаживались. Это была атомная бомба. Со мной в классе учился мальчик с необычными способностями. Он почти не умел читать и писать, плоховато говорил, при этом очень хорошо рисовал. Однажды его вызвали к директору и запретили рисовать Ленина — потому что нельзя рисовать Ленина, если ты не учился этому у дипломированных художников. Ленина он рисовать перестал, но не перестал рисовать агитплакаты с атомными бомбами, голубями мира и ядерными взрывами. Он работал сразу со всем культурным слоем советской пропаганды. Для изображения атомной бомбы выработали особый визуальный язык: чаще всего она была в пузатом корпусе на заклёпках, с хищными хвостовыми стабилизаторами. Для Ленина тоже выработали определённый визуальный язык, но Ленин в массовом сознании оставался персонажем анекдотов, а про атомную бомбу я ни одного анекдота не слышал, к тому же на Ленина всегда можно было посмотреть, а бомбу никто не видел. Помню рисунок этого моего одноклассника: натуралистично и с любовью нарисованный ядерный взрыв в форме черепа, у черепа глазницы, дырка на месте носа, оскал и сверху надпись красивым шрифтом «нет ядеру!». В принципе всё, что он делал, было чистейшим искусством, ар-брют высшей пробы, не знаю, где он сейчас, надеюсь, его не вылечили окончательно. Вторым гиперобъектом, который я встретил в жизни, был интернет. Я до сих пор считаю, что они с атомной бомбой во многом похожи: они радикально превосходят человека масштабами, их невозможно увидеть целиком, они липнут, мерцают, повсеместно распределены и неуловимы. В биографии атомной бомбы и интернета мне ещё всегда нравилось, что у них нет единого создателя, они как будто проявились сразу через множество людей, как будто ждали некоторое время в стороне, в тени, и одновременно уже находились рядом. Ещё у атомной бомбы и интернета есть эффект нелокальности — quantum shit про то, что изменение состояния одной частицы единовременно определяет состояние другой, даже если они разнесены на разные концы вселенной. Для атомной бомбы нелокальность выражается в её способности убить огромное количество человек, как в моменте, так и в перспективе, временной и пространственной. Гиперпространственная смерть и гипертекстовый протокол передачи данных. Завтра и послезавтра в Воеводине ожидают пик первой в этом году heat wave. Я смотрю прогностические карты, читаю, как к четвергу температура опустится «до комфортных +30», и — кроме естественной паники — всё это приводит меня в состояние некоей восхищённой завороженности, как в определённой точке трипа после 900 мкг ЛСД, когда предельно чётко ощущаешь присутствие и взгляд сверх/над/внечеловеческих сущностей. Приятельница рассказала мне вчера, что перестала пить вино, когда жила в Турции. Это инсайдерская тема, понятная тем, кто жил в Турции и пытался приспособиться к местному вину, для остальных нужно пояснение: человечество теряет исторические винные регионы, это длящийся объективный процесс. Турция и Израиль уже потеряны, Франция, судя по всему, на очереди. Явление достаточно выпуклое, чтобы написать про него роман в стиле позднего Уэльбека. Есть такой тейк, что после ковида разучились снимать хорошее кино: что-то произошло, сломалась какая-то доля коллективного мозга, отвечающая за сторителлинг или что там. Мне кажется, это важный момент, это почти как история про исчезновение пчёл — никакое кино не догонит и не обгонит происходящее в прямом эфире. Возможно, это вообще первый раз, когда столько богов одновременно приблизились и смотрят на нас особым взглядом, который невозможно увидеть, только почувствовать — потому что, во-первых, у богов нет лиц. #србиjалог

Нови Сад, 19 июня 2026 Наш дом обёрнут вокруг двора-колодца с каменным дном, и на фоне прочих проявлений жизни в этом ограниченном пространстве два привлекают внимание сразу: невидимый человек, стреляющий по голубям, и другой невидимый человек, очень громко играющий на электрогитаре. Позицию стрелка мы вычислили давно. Мы знаем, что он живёт в квартире слева, за углом от нашей, как бы в складке здания. С голубями у него отношения непростые: несколько раз в день он выходит на балкон и громко хлопает в ладоши — распугивает. На ограждении балкона у него стоит фигурка хищной птицы, но голуби уже привыкли к ней и не боятся, поэтому когда хлопков в ладоши становится недостаточно, человек в квартире слева обстреливает голубей из рогатки. Мы ни разу не видели его целиком, только руку с рогаткой. Я встречал такие в Турции на базарах, там их продают немолодые мужчины, торгующие разными изделиями из дерева — ложками в основном. До сих пор жалею, что не купил: редкий предмет, детская мечта на стероидах, мощная, кустарная, мастеровито сделанная рогатка с широкой резинкой. Наш стрелок никого из неё не убивает, иначе плитка на дне двора-колодца была бы завалена разлагающимися трупами птиц, он всего лишь обстреливает карнизы — металические шарики сухо щёлкают по штукатурке — и голуби рефлекторно улетают. С гитаристом сложнее: мы два года не могли понять, где он прячется. Все эти два года, по вечерам, в восемь а то и в девять, в доме кто-то начинает оглушительно джемить сам с собой под гитарную минусовку. Сначала мы думали, это в пабе «Арена» внизу. «Арена» — курящий русский паб, где живёт кошечка Злата. Злата появилась год назад, сначала приходила в продуктовый минимаркет в соседнем доме, иногда спала на сиденьи припаркованного у здания мотороллера, а потом осталась в «Арене». Думаю, её назвали Златой в честь златар, ювелирных магазинов. Мы живём на улице, где центральный загс, у нас здесь большинство магазинов — венчаницы, то есть салоны свадебных платьев, и златары. Я уже, кстати, неделю не видел Злату, надеюсь, она просто куда-то ушла и вернётся, а так здесь часто бывает, что уличный кот, облюбовавший какой-нибудь угол, бесследно пропадает, и каждый раз совершенно невыносимо смотреть на его пустые мисочки. Иногда русские пишут объявления, мол, пропал уличный кот, дайте знать, если вам что-то о нём известно, но это жест крайнего отчаяния. Гитарист играет одно и то же: Бон Джови Living on a prayer, Zombie, Leyla, Money for nothing, INXS By my side и Билли Айдол Rebell Yell. Это основа, костяк. Инода он может выдать что-то югославское, но здесь сложно, я не знаток, а шазам не помогает. Мы выучили его репертуар через полгода, ещё через полгода возненавидели Бон Джови, сейчас мне кажется, что если человек по своей воле слушает Living on a prayer, он наверняка голосовал или голосовал бы за Трампа, но доказать это я не могу. Вчера он перебрал с громкостью — я уже не слышал выставленный на максимум динамик ноута. Я выглянул в окно, чтобы найти источник звука, швырнуть туда пробку от грашаца, обозначить границы. В гостиной стрелка, где балкон с фигуркой хищной птицы, за полузакрытыми жалюзи ходил человек с гитарой наперевес, я видел его снизу, только ноги, гитару и руку на струнах. Мерцал сине-жёлтый дискотечный свет. Стрелок играл Zombie, ситуация была максимально двусмысленная, как читать «Медузу» или смотреть Дудя: вроде бы сколько можно, но куда деваться, некуда. Если не высовываться далеко наружу, то из нашей квартиры видно только окно его спальни — оно затянуто противомоскитной сеткой и изнутри закрыто шторами. Я сам делаю точно так же, ещё и жалюзи опускаю, поэтому летом у нас постоянно полумрак, иначе невозможно, воздух нагревается мгновенно, на критических значениях жары кондиционер не спасает. «Вампир» — сербское слово, как «погром» — русское, и, кажется, это неспроста: мы здесь постоянно прячемся от солнечного света, настолько, насколько на Балканах это вообще возможно. #србиjалог

Нови Сад, 31 мая 2026 Иногда мне кажется, что я оказался в месте из фильмов Хаяо Миядзаки — на прилетевшем с неким космические ветром острове, где всё не совсем так, как в медианной реальности, и это отличие не поверхностное, а сущностное, он спрятано где-то внутри, возможно, настолько глубоко, что не каждый местный его осознаёт. В Нови Саде есть городская легенда про сокровища Австро-Венгерской империи, похороненные в бесконечных катакомбах Петроварадина — никто точно не знает, существуют эти сокровища или нет, но все о них слышали с детства, многие их ищут, некоторые исчезают в процессе поисков, есть статистика ежегодно пропадающих в крепости людей. В Сербии сейчас винное помешательство, винарий — сотни, винные фесты в деревнях и сёлах — весь год, самые интересные участники процесса — маленькие винодельни с тиражами под тысячу бутылок, некоторое из них можно найти только там, где их непосредственно сделали, или если кто-нибудь специально их оттуда привезёт. Всё это очень слабо регулируется, если вообще. Мне рассказывала виноделка из Неготина — это рядом с румынской границей — что, в принципе, каждый может писать на этикетке название апеласьона, как во Франции, это бесплатно, но никто не заморачивается, потому что очень много бумажной возни, здесь такое не любят. При этом лучшее сербское вино и так де факто сделано по системе апеласьонов: выращивают свою лозу, делают вино только из своего винограда и только там, где собрали урожай, это такой внутренний консенсус, кроме гигантов все так и живут. У нас на соседней улице — русский винный бар. Абсолютная скрепа иммигрантского сообщества, такая же, как русская спешалти-кофейня в доме напротив, только вечерняя, а не дневная. В пятницу в бар приезжали сразу несколько сербских виноделов: наверное, это можно назвать дегустацией, но по факту мы просто выпили какое-то нечеловеческое количество вина, я принёс домой пару редких бутылок, на одной из них даже этикетки нет, просто написали маркером сорт и год, и всё. И виноделка из Неготина между траминацом и совиньон бланом сказала мне удивительную вещь: по её мнению, гораздо больше, чем любой регулирующий закон, на сербское виноделие повлияла последняя волна исхода из россии. Если бы не русы, сказала она, никто бы здесь не делал всю эту органику, биодинамику, оранжи с петнатами, не угорал бы по low intervention wines и прочему такому. Все бы так и пили вранац, как деды. В Сербии осели очень разные люди, но среди них есть совершенно определённая группа: кто хотел бы, но не стал или не смог прорываться дальше в ЕС. Все по разным причинам (например, недостаточный доход для испанского статуса digital nomad, а в Сербии, где всё проще, дешевле и ниже налоги, это неплохие деньги). Таких людей достаточно много — по меркам любой страны человеческого размера — и если бы не мы, сербское вино было бы другим. В том, что русы не любят дедов вранац присутствует, конечно, элемент карго-культа, даже двойного, но мне кажется, у него есть и потенциал для романтизации. Прослойка русов, за жирные годы довоенной нефтяной ренты нахватавшаяся всякого в своих бесконечных путешествиях (мне теперь понятно, зачем я улетал из рф на каждый новый год и вообще всё тратил на поездки — это была тренировка!), приехала сюда с неким франкенштейном в голове: образом такого места, где к либеральным ценностям Западной Европы пристёгнут балканский житейский комфорт. Понятно, что и ценности здесь реализуются довольно относительно, и комфорт не всегда комфортный, но есть некая зона пересечения, где и то, и другое как будто работает, и даже усиливает друг друга, и если в этой зоне оказаться, то как раз и возникает ощущение, что попал на остров, прилетевший на континент с порывом космического ветра. Возможно, некоторые из нас так и закончат жизнь: сидя на закате с видом на холмы Фрушка горы, покручивая в бокале петнат из црной тамьяники. Все смеялись над тыквенным латте, а оказалось, в этом состояла наша жизненная миссия. Передали соль. #србиjалог

Нови Сад, 16 мая 2026 Наверное, правильнее было бы назвать их «бандой», чем «группой» — банда подростков, скорее всего, рома, хотя я не всегда понимаю, как отличить рома от албанца (но я и босанца от местного не отличу). Я встретил их дважды за вечер. В первый раз недалеко от дома — они шли впереди меня по узкой пешеходной дорожке, через газон от такой же узкой велодорожки, их было шестеро или семеро, четверо в чёрном, двое или трое в офф-уайте и баленсиаге с вещевого рынка. Половина — не местные, не городские, это всегда заметно по тому, как человек переходит дорогу: не местные ждут, пока машина остановится, местный идёт поперёк потока, как человеческий резец. За два года в Турции я успел сжиться с мыслью, что пешеход — существо второго порядка, и в Нови Саде тоже поначалу замирал на краю тротуара, призраком, потом привык, обнаглел. Навстречу банде дорогу переходили другие подростки, обычные, домашние — они считали код и разминулись, свернули с пешеходной на велодорожку. Ребята в офф-уайте цепляли их глазами, заглядывали в лица, но траектории по уличным понятиям разошлись чётко, повода предъявить не возникло. Я шёл позади них, шёл быстрее, чем они, и скоро сократил дистанцию, зашёл на их территорию, вызвал возмущение в силовом поле — они начали оборачиваться, и хотя мне нужно было по прямой, в магазин я предпочёл свернуть и пройти длинной дорогой, обогнув спортивный комплекс, где каждое лето проходит юношеский чемпионат мира по вольной борьбе. Второй раз я встретил их вечером, уже в центре, у Католички Порты, они двигались в своём естественном боевом порядке: разведчики во внешнем периметре, боевые слоны — в центре. Толпа расступалась, их пропускали, отходили в сторону. Это самый оживлённый район города, единственное место здесь, где ты постоянно включён в движение, в общение, тебе как минимум нужно смотреть перед собой, чтобы не столкнуться с велокурьерами, с праздногуляющими, с детьми, а эти ребята просто плыли сквозь толпу в пузыре пустоты. С ними никто не говорил, и они ни с кем не говорили. Другую примечательную группу я встретил возле закусочной Фреш&Реш — русскую семью, мать, отца и девочку лет пяти. Девочка ничем не выделялась, она просто хотела чипсов. Не то отец. Он шёл буквально с лицом в телефоне, держал телефон сантиметрах в пятнадцати от лица, нёс его, как некую инвертированную икону, двигался медленно, чтобы встречные успели его заметить и обойти. Он весь и всё, что в нём было — шорты, круглые очочки, пузико, лысинка, свёрнутые трубочкой плечи, сиреневое поло — в каком-то смысле росли из этого телефона. Ему не было никакого дела до мира вокруг. Мать искала еду. Высокая, энергичная, с быстрыми движениями, с коротким чёрным каре. Она считала вывеску закусочной, но не связала её с единственным окошком в стене — Фреш&Реш работает только на вынос, там нет никакого «внутри», есть окошко и лучшие в городе бургеры с хеком, мать же явно хотела куда-то внутрь, в складку местности. Она обошла закусочную вокруг, заглянула под навес, где дверь для персонала, зашла с другой стороны, там тоже ничего не нашла, и устремилась дальше, потянула своих за собой. Они были в шаге от лучших fish&chips в этом городе, а то и в целом на Балканах. Я подумал тогда, что Фреш&Реш, возможно, не первое место, где они не смогли поесть, потому что не справились с интерфейсом (мать не справилась, а отец и не пытался), и при всех невероятных, огромных даже в каком-то смысле чудовищных различиях эти трое были очень похожи на тех подростков-рома: такие же инопланетяне, высадившиеся майским вечером на планете Земля. Вроде бы как люди, внешне, но при этом абсолютные чужаки, aliens. #србиjалог

Нови Сад, 3 мая 2026 Проблема эмиграции в Европу в том, что найти нас здесь в случае чего будет очень просто, особенно если ищет не киллер фсб, а рекламный таргетолог. Если бы не таргетологи, я бы не купил билет на творческий вечер Владимира Георгиевича Сорокина и не поехал бы на него в Белград, а так вот вам, пожалуйста, 25 евро. Некоторые мои друзья заплатили 40 — исключительно за то, чтобы сидеть не в десятом ряду, как я, а в одном из первых трёх. Мне же и из десятого всё было замечательно видно и слышно. Сорокин пришёл в белых штанах и синей водолазке, что вкупе с его фирменной причёской создавало впечатление, будто он оделся в цветах бсб-флага, но не думаю, что это было частью плана. Я, кстати, тоже пришёл в белых штанах, нас там было двое таких, я и Сорокин. Друзья, те самые, из первых рядов, сказали мне потом, что видели в тот день в инстаграме рилсы, как Сорокин пьёт в каком-то ресторане ракию, и что выходя на сцену он двигался по широкой малообъяснимой дуге. Я это не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, но мне кажется, лёгкое опьянение не способно повредить ходу мысли человека такого масштаба. Сорокин говорил скупо, с долгими паузами, как бы составлял внутри себя каждое слово из запчастей. Думаю, в этом секрет освежающего эффекта его речи и некоторых текстов — он перебирает слова, как двигатель старого мотоцикла. Этот мотоцикл простоял в гараже лет тридцать или двести, зарос паутиной, муравьями, пылью, прежний владелец давно умер или как-то иначе сгинул, потом мотоцикл разобрали до винтиков, промыли, смазали, заменили там, конечно, какие-то резинки, технологические жидкости, но формально это всё тот же мотоцикл, только теперь он едет. Чёрт его знает, как Сорокин это делает, но он даже слово «любовь» произносит так, что тебе не становится неловко. Когда кто-нибудь из обычных, не отягощёных талантом людей говорит слово «любовь», как правило хочется убежать — я давно это заметил, ещё в девяностые. Думаю, дело здесь в той самой интонации, про которую он говорил: если, — он сказал, — найти верную интонацию, она вытянет весь роман с первой страницы, а если не найти, то. Здесь он щёлкнул щекой, и это был не просто щелчок, а медленный щелчок, какая-то дьявольская совершенно техника, очень эффектная, примерно как достать из пачки сигарету, подкинуть в воздух и поймать зубами, или запустить камень по воде, чтобы он упрыгал к хуям за горизонт. Ещё на вечере была переводчица Сорокина на сербский, небольшая седая женщина в красном пиджаке. Сперва она долго рассказывала, как полюбила его прозу, язык и образную систему, перечисляла своих товарищей, тоже переводчиков Сорокина, сидевших рядом с ней в зале — Сорокин даже поднялся из кресла и приложил в знак благодарности руку к сердцу — а потом так же долго пеняла ему, что он ни разу не приехал на встречу со своими многочисленными сербскими читателями. Сербские женщины умеют попенять, как не умеют никакие другие женщины, они здесь все немного доминатрикс, мужчины в спорах с ними теряются очень быстро, думаю, отсюда некоторая избыточная (хотя и поверхностная) сербская патриархальность — это просто защитная реакция. Сорокин тоже стушевался, несколько раз повторил «Всё решим! Вё решим!», на что переводчица сказала: Да уж, пожалуйста, решите! Ещё он сказал, что пишет не больше двух страниц в день. Я знаю ребят, кто пишет больше, но долго они не протянут. Когда встреча закончилась, я вышел из зала на улицу, и в темноте увидел в полуподвальном окне дома напротив ярко освещённый зал для занятий кендо: десятка два мужчин в красивых чёрных кимоно отрабатывали по воздуху удары настоящими катанами, не какими-то там деревянными тренировочными мечами, а стальными орудиями для убийства и нанесения тяжких телесных повреждений. Белград вообще отличный и разнообразный город. Например, здесь можно купить полтишок крепкого алкоголя прямо в сигаретном киоске возле автобусной остановки. #србиjалог

Нови Сад, 16 апреля 2026 Я медленно, но безостановочно — то есть, в некотором смысле, всё же быстро — доделываю «Чёрный Кремль», сказку про то, как мёртвые дети разнесли к ебеням кремль и освободили из плена души людей. Первый драфт я закончил к январю, но мне кажется, я всё написал какой-то очень длинной зимой, таких зим на нашей планете не бывает, возможно, это моя внутренняя зима, или зима 22 года — у меня получилось зимнее заклинание, зимнее проклятие. Я нашёл в руинах греческих городов вокруг Эфеса и в холмах за Дунаем нужные артефакты, собрал, накормил собой, и теперь оно работает, им можно пользоваться, это, конечно, не FPV-дрон, но в каком-то смысле тоже неслабая штука. Давно хочу написать в этом дневнике про фильмы, которые я смотрел, пока придумывал «Чёрный Кремль». До войны я участвовал в разных сценарных конкурсах, очень хотел в кино, в шорт-лист, куда-нибудь: ходила легенда, что автор только так и может что-то заработать, потому что других денег в профессии нет. На установочную встречу перед одним конкурсом пришла важная женщина-продюсер, её спросили: ну а что точно не пройдёт? Она сказала: вот это, это, «политика» ну и мёртвые дети. Если у вас там мёртвые дети, я лично вырублю. Я шёл с «Антителами», там и мёртвые дети, и «политика», сейчас я бы даже не пытался. Я смотрю в основном хорроры. У меня есть приятель здесь в Нови Саде, мы сошлись с ним на любви к хоррорам, но мы любим очень разные хорроры. Ему нравится, где орут, для него крик ужаса и смех — это две реакции, растущие из одного корня: оскал, обезьяна внутри показывает зубы. Жанровая производная — чёрная комедия, комедия ужаса. Мы ходили на «Орудия», это очень хороший пример, там есть и шедеврально-инфернальная тётушка Глэдис, и совершенно гомерический эпизод, где расколдованные дети бегут через городок и сносят его к хуям, и всё перемешано, и вообще отличное кино. А ещё мы ходили на «Собиратель душ» — Longlegs Оза Перкинса с Кейджем. Мне в некотором смысле понравилось, что после сеанса мы молчали. Longlegs — это такой хоррор, когда нет ничего смешного, но ты и не орёшь, скорее, цепенеешь, и мрак не рассеивается, не перерождается, не трансформируется, только растёт за видимым миром. Я думаю, есть два типа хорроров: хоррор-еда, и хоррор-вирус, один ешь ты, другой ест тебя, мне нравится второй тип. На дне бесконечной зимы я нашёл ещё один такой фильм, достаточно безжалостный и мрачный, чтобы взять из него немного атмосферы для «Чёрного Кремля», там тоже девочки-подростки убивают взрослых, потому что среди взрослых хороших людей нет, они испорчены все, без исключения — «Февраль» того же Оза Перкинса (у него есть ещё один хороший хоррор, «Я прелесть, живущая в доме», но название там удачнее самого кино). Наверное, кроме меня эти фильмы знают примерно все — я однажды написал в фейсбуке, как мне понравились «Мученицы», в комментарии пришли киноведы и пристыдили меня, потому что все знают, какое это великое кино, теперь я боюсь что-то про кино говорить. Меня поддержал ледяной и жестокий The Lodge — реалистичный, медицинский даже, такая мерцающая история галлюцинации, одержимости, всплывающей травмы: не в смысле «автофикшен», а когда тебя перемыкает, потом ты открываешь глаза, а вокруг трупы. The Lodge есть за что ненавидеть — продюсерша сценарного конкурса его бы точно вырубила. Ну и, конечно, «Песнь Дьявола». Абсолютный шедевр на все временя, редкой красоты и редкой печали. Мне его подарила А. — я уже не уверен, что она вообще существовала, мы общались только онлайн, а потом она исчезла. Мне кажется теперь, главную героиню «Антител» я назвал «А.» с её тихой подачи. Из «Песни Дьявола» можно протоптать дорожку ко всем фильмам, что я назвал — как из некоего общего эстетически-смыслового гнезда, заброшенной сторожки в лесу, где живёт молчаливый обволакивающий ужас. #србиjалог

Нови Сад-3, 10 апреля 2026 Я встречал много таких людей в Москве в начале девяностых. Обычно их называют «сумасшедшие», но мне никогда не хотелось их так называть. Возможно, дело в обострённой эмпатии, как у всех детей алкоголиков: помимо общего излучения неблагополучия, я в какой-то мере чувствовал их страдания, почти физические, от столкновения с реальностью, абсолютно с ними не соразмерной. Мне было сложно представить, что именно происходит у них на периметре, но я видел последствия. Обычные люди, как я, как все — нормисы — входят в пазы реальности достаточно гладко, некоторые ещё смазывают вход веществами, алкоголем, а этих на входе ломало и корёжило, отрывало куски и сдирало кожу. Им было больно. Они заслуживали сострадания. А «сумасшествие», само слово — это проклятие, ни сострадания, ни понимания оно не несёт. Ещё каждый из них обладал неким внутренним зарядом, передавал всем своим существом message. Возможно, для меня в этом состоит главное отличие «сумасшедшего» — это человек, кричащий на площади непонятные слова. Оракул, пророк. Его речь невозможно понять, пользуясь конвенциональными методами. Каждый раз так получалось, что я встречал этих людей перед началом последовательности существенных перемен в жизни моей и вообще. Сейчас я уже не помню, что именно пророчили московские «сумасшедшие», помню только, что их было много. Я встречал их каждый раз, когда оказывался в центре. Меня тяготила эта неизменность. Я мог быть один, с другом, с девушкой — неважно. Один из них выбирал меня, шёл за мной, кричал что-то мне в лицо, в спину, нёс свой message. После 93 года их как будто не стало, возможно, починили некий разрушенный в перестройку механизм изоляции, снова начали прятать их по дуркам. Следующего я встретил в Нью-Йорке, в 2019 году, в метро, кажется, где-то в Квинсе. Я сначала увидел крысу возле лестницы, а потом его, он даже выглядел на первый взгляд обычно, в костюме, с портфелем в руке. Это потом уже я присмотрелся и понял, что и портфель, и костюм — не очень-то обычные, они как будто распухли изнутри, то, что было у них внутри, раздувало, распирало оболочку. Затем я увидел и пакет с остатками еды в пластиковых коробках, и наполненный водой (наверное) мочеприёмник с прозрачной трубкой — думаю, он из него пил, как из гидратора — и услышал его монолог. Он говорил, длинно, без точек, без пауз, но с довольно изящными интонациями, как какой-нибудь актёр. Монолог строился вокруг слова temporary, временно. — Это временно, он говорил, всё это временно, эти проблемы с работой временные, проблемы с банком временные, если у тебя нет дома это временно, если ушла жена это временно, жизнь тоже временна, и боль временна, всё временно, просто временно. Это было завораживающее выступление, он ещё и стоял на краю, над рельсами. Поезд тогда отменили и пришлось идти на другую платформу, а через две недели мир, каким мы его знали, пошёл по пизде. Неделю назад я встретил одного из них здесь, в книжном магазине Laguna на Дунавской, перед полкой с книгами на английском. Я искал что-то в подарок другу и подошёл туда, меня привлекло карманное издание Лавкрафта, красивое, чёрно-серебристое: «Тень над Инсмутом», «Тварь на пороге» и «Хребты безумия», я взял его, начал листать, потом заметил движение справа, повернулся и увидел его. Он в этот момент сделал такой особенный жест, обычные люди такие жесты не делают, его ни с чем не спутаешь, не случайный жест, а часть хорошо проработанной защитной системы. Он что-то говорил, очень тихо, шептал и шевелил губами. Мы вышли из этого книжного без покупки, дошли до следующего — на той же Дунавской — и минут через двадцать снова прошли мимо «Лагуны». Он стоял у той же полки, левым боком к дверям, в правой руке книга, левая рука опущена вниз, пальцы сложены особым образом, губы шевелятся, люди вокруг движутся по своим траекториям. Думаю, кроме меня его вообще никто не видел. К сожалению, книгу в его правой руке я не рассмотрел, а жаль, возможно, это ключ ко всему, что теперь со всеми нами произойдёт. #србиjалог

Стамбул-Нови Сад-3, 22 марта 2026 Стамбульский музей современного искусства Артер я люблю за фронду, это во-первых, и за район Долапдере, это во-вторых. Мало знаю про его историю, и кто там курирует выставки, но каждый раз опасаюсь за этих замечательных людей: в Москве такое давно бы разгромили. В Делапдере меня впечатляет мощный контраст: частично заброшенные, частично обращённые в руины здания с элементами османского стиля и ар деко (они как будто растут из одного корнеплода), графити на стенах с изображением мечети Аль Акса, мрачноватые господа в халатах и с выкрашенными хной бородами, женщины без лиц — это не туристическая, потаённая часть Стамбула. Если продолжать метафору неравномерного распределения Европы и Азии, Делапдере там похож на эмигрантский квартал где-нибудь в Париже или Брюсселе, и всё это через проспект от Артера. Когда мы с Анной оказались в тех местах впервые, мы были единственными людьми на улице с телефонами в руках, возможно, слишком самонадеянно. В этот раз мы пришли в Делапдере в базарный день. В турецких базарах мне нравится, что они бродячие: торговцы появляются раз в неделю, и это всегда это похоже на цирк, праздник, карнавал — в литературоведческом смысле. Если город небольшой, это ещё и дисциплинирует, зато в двухмиллионной Анталии можно ходить — или ездить на велосипеде — на разные базары, сегодня в твоём районе, завтра в соседнем и так далее. Базары устраивают на парковках под бетонным навесом или на пустырях, как в Каше — натягивают шатры между тысячелетними оливами. В Делапдере базар разбили просто на улице. Со стороны это было похоже на самозахват — расставили вдоль стен прилавки, освободив узкие проходы напротив высоких резных дверей, натянули пологи от налетающего с Босфора мелкого дождя, притащили пенопластовые коробы с серебристой, с бензиновым отливом, хамсой, чаны с оливками, вывалили горы перцев, на брусчатке возле тележки с чиг-кёфте погибали обрывки салатных листьев, сверху на растянутых поперёк улицы верёвках парили трусы, носки, футболки, огромные эти бюстгальтеры для средиземноморских Венер. С турецкого рынка можно уйти сытым и полностью преображённым, собрать себе look: в первых рядах висят вещи подороже, с расчётом на туристов, в глубине — подешевле, уже не висят, а лежат горой, иногда на расстеленной поверх асфальта газете, в течение дня эту гору многократно перекладывают справа налево и обратно. За прилавками что-то жгли, я так и не понял, что это было, какая-то бытовая магия: короткое быстрое пламя, синтетический удушливый дым, чёрный квадрат пепла. Занимались этим исключительно мужчины. Я, конечно, достроил сцену, как они гоняют от прилавка к прилавку духа безденежья, и как он мечется там, задевая верёвки, и вылетает в трубу переулка, в сторону площади Таксим. В Артере людей было немного, но нам пришлось приложить усилия, чтобы оторваться от русской пары, снимавшей рилсы возле каждой стены. Я запомнил зал, сшитый из лоскутов разноцветных тканей, пайеток, кукольных голов, пластмассовых цветов и пуговиц — погружение в жизнь внутренних покоев турецкого дома, в изнанку турецкой семьи, магический извод турецкого феминизма. У меня оттуда есть претендент на заставку в телефоне: человеческий эмбрион из розового шёлка. Или, например, памятник объективирующему мужскому взгляду: некое подобие трона или подиума, устланного снятой с женщин кожей — оболочками дешёвых sex-dolls, фотографиями моделей и победительниц конкурсов красоты. Ещё в Артере лучший в Турции книжный магазин. В прошлый раз я привёз оттуда Glitch feminism: a Manifesto by Legasy Russel, в этот раз долго ходил, фотографировал местного кота, подержал в руках книжку Solar Politics Оксаны Тимофеевой (очень красивая обложка), купил, в итоге, Happiness by Alain Badiou. Вспоминал, конечно, финальные кадры великого фильма Happiness 1998 года, где одиннадцатилетний Билл впервые в жизни мастурбирует («I came»), и собака пожирает его сперму. #србиjалог

Стамбул-Нови Сад-2, 15 марта 2026 Технически, район Фатих — там, где София, Голубая мечеть и Гранд Базар — находится в европейской части города, но я считаю, это географический баг, и настоящая граница между Европой и Азией проходит по заливу Золотой Рог. Раньше я не понимал, в чём между ними разница. Мне казалось, она исключительно географическая, выражается только в координатах, а так — город и город, Квинс и Манхэттен отличаются друг от друга сильнее. В этот раз всё было иначе, граница между континентами больше походила на переживание родовой травмы. В Фатих, в скрытую Азию, отхватившую кусок Европы, мы пришли по Галатскому мосту, с безумной идеей попасть на базар. Мы сразу её узнали: отдельная вселенная со своей физикой, своего рода смысловое минус-пространство. Азия — это фасад, работающий как воронка. Его задача — затянуть тебя внутрь, в бесконечность анфилад Гранд Базара, обмануть, заговорить, убрать контроль. Азия — всегда сказка, только рассказываешь её не ты и заканчивается она началом другой сказки, это как бесконечный разговор с чатом gpt, но без чата gpt. Любой турецкий город работает по этому принципу, хоть Измир с призраками сожжённой Смирны, хоть Анталия. Если Азия может научить чему-то одному, то тому, что слова ничего не значат. Задача коммуникации здесь — не донести сообщение, не размежевать реальность, чтобы лучше ориентироваться в её тумане, а сделать анестезирующий укол, доставить удовольствие. Слова — это сахарная пудра на рахат-лукуме. Их нельзя назвать ложью, потому что ложь предполагает усилие, интенцию, присутствие правды где-то рядом. Азия — это ложь без правды, обещание без обязательств, приход без наркотиков. За два года в Сербии (после двух лет в Турции) я незаметно для себя проникся исторической памятью, и эту лукумно-галлюциногенную османскую подложку Стамбула воспринимал, как манифестацию абсолютного зла, призрак Тёмной Империи. Все эти сарай-паласы, ракетные установки минаретов. Возможно, причина тому — что мы живём сейчас на несуществующей границе двух мёртвых империй: османы не прошли севернее Нови Сада, не перешли Дунай, упёрлись в скалу австро-венгерского Петроварадина. И лучше всего мне в этот раз в Стамбуле было в настоящей европейской части, где нет Гранд Базара, зато есть музеи современного искусства. Музеи — мои места силы, safe places. Я считаю, искусствоведение и музейное дело — в целом занятие для людей спектра. Сама идея структурировать искусство, которое есть растянутый во времени взрыв, теракт в торговом центре обыденного — занятие для людей спектра. Поэтому мой внутренний человек спектра в любом городе, куда я приезжаю, первым делом тащит меня в музей. В Стамбуле с моего последнего посещения построили новый, очень пафосный и очень постмодернистский Istanbul Modern. Строил, если коротко, Ренцо Пьяно, один из архитекторов Центра Помпиду. Это часть обновлённого Галатапорта, как бы форпост истинно европейской части Стамбула. Там есть всё: прозрачный первый этаж, панорамные окна на Босфор и на бесконечную Азию за ним, озеро на крыше, где отражается Галатская башня и купаются чайки. Когда мы там были, в музее давали огромную выставку Семихи Берксой — суперважное имя для турецкой культуры, я его, конечно же, раньше не слышал. Мой внутренний человек спектра отнёс её к ар брюту, с той лишь разницей, что она была не сумасшедшим изгоем, а первой турецкой оперной дивой, но если опустить эту подробность, то да, ар брют: лютейший психоделический карательный феминизм, плохо поддающийся классификации. Меня очень растрогало, что на её выставку привели детей, школьников младших классов. Учитывая манеру Берксой, это очень понятно: дети должны сразу узнавать эту экспрессию, они так и рисуют, сами по себе, и вот они сидели на полу постмодернистского музея и рисовали свои вариации на тему танца Саломеи с головой Иоанна Крестителя в руках. До Фатиха с Софией, бородатыми мужчинами и женщинами в платках оттуда полчаса пешком. #србиjалог

Стамбул-Нови Сад, 1 марта 2026 Провели почти неделю в Стамбуле. За четыре года эмиграции я только два раза ездил куда-то просто так, для праздного путешествия, как турист. Раньше было модно говорить, «не путайте туризм с эмиграцией» — мне кажется, не все понимали, что имеется в виду. Разница — как между изучением предмета методом погружения, помноженным на внеклассное чтение и задание на лето, и интенсивом-марафоном. Мне кажется, сейчас лучше работает второе, а первое не работает, или работает не так. Тем страннее ощущалась туристическая поездка в Турцию, где вся моя эмиграция и началась. Мы жили в Таксиме, в рафинированной его части, подальше от набережной и от причалов. В последний раз до этого я был в Стамбуле в 2021, вскоре после того, как начали отменять ковидные ограничения, Я помню, как тогда встречал на улицах Стамбула знакомых, таких же праздных, соскучившихся по перемещению в пространстве без необходимости. Тогда можно было просто сидеть в кафе в том же Таксиме, и мимо тебя обязательно проходил кто-нибудь из московских знакомых, вы радостно здоровались через улицу, как в каком-нибудь очень небольшом городе, до войны оставалось четыре месяца. Сейчас русских в Стамбуле чудовищно много, больше, чем было тогда, но уже совершенно непонятно, кто все эти люди, откуда они прилетели, есть ли у них мессенджер макс, куда они полетят потом. Многие из тех, кого встречал в 2021, уже за мембраной, отделяющей курящую часть мира от некурящей. Здесь нужно пояснение. Для курящей части мира, где я сейчас живу, Стамбул — примерно то же, что Рим для некурящей, и в этом есть своя справедливость: все эти безумные и неоправданные привилегии, которыми мы пользовались до войны, пятилетние шенгены, поездки в Ригу за американской визой — всё вообще никак не отвечало реальному положению вещей. Мне это стало понятно как раз в Турции, когда мы прятались от иммиграционной полиции, точно так же, как наш приятель из Южного Судана. Он, кстати, был в более выигрышном положении, потому что в его стране тогда ни один аэропорт не работал — все разбомбили — и депортировать его не было технической возможности. За день до поездки я зашёл в русский бар по соседству, и мы там с коллегами обсуждали, куда бы нам всем как-нибудь рвануть, в Тбилиси, Измир, тот же Стамбул или Ереван, и это был вполне себе разговор привилегированных людей: никто из нас не сидит, не идёт в мясной штурм, не служит в газпроме, у нас не блокируют никакие мессенджеры. Возможно, мы вообще на своём месте. И даже то, что мы, как эмигранты, выведены за скобки гражданских прав — тоже справедливо, потому что даже среди нас не все использовали свои гражданские права, когда от этого что-то зависело. Ещё эта поездка открыла новую ачивку, как в компьютерной игре, называется «никакого дома нет». Приземлились в аэропорту им. Николы Теслы, прошли погранконтроль, вышли в весенний февральский белградский день, а дома нет. Как будто собачка где-то внутри не цепляет шестерёнку: ты всё ещё куда-то едешь, даже когда вошёл к себе в квартиру. Нет дома. Нет, и всё. Это состояние можно снять парой бокалов красного, долгим сном, прогулкой по лесу, но ненадолго: один элемент жизни, раньше доступный по умолчанию (как гражданские права), теперь недоступен. Я сверялся с другими, у всех то же самое. Может быть, конечно, это не баг, а фича, и здесь есть своего рода прозрение: всё иллюзорно, дом тоже. Но неуютно. Я ещё хочу написать, почему Стамбул — выдуманный город, город-призрак, фантом или мираж (возможно, как и любой другой город), но такое одним куском не сформулировать. Поэтому, наверное, расскажу о трёх стамбульских музеях современного искусства, это несколько проще. #србиjалог

Нови Сад, 9 февраля 2026 В январе я не ходил на рынок, покупал всё в магазине, а вчера зашёл — и встретили как родного, с песнями. Подарили: связку молодого лука, головку чеснока, люту паприку, лимон, пол-грозди бананов и горсть лешника, лесного ореха. Спрашивали, как дела, всё ли хорошо. Итого: 2 дес. яиц крупных, паприка, баклажаны, редиска, петрушка с кинзой, брюссельская капуста, миндаль и лесной орех, кисели купус, спаржи вязанка, шампиньонов полкило, бананы, картошка, 31 евро. Было бы здорово публиковать здесь только такие приятные истории, но есть ряд нюансов. В январе прошёл год со смерти отца. Весь январь я видел его во сне. Я был к этому готов, я доделывал первый драфт «Чёрного Кремля» и мне в принципе постоянно снились мёртвые — такая отдача истории, текста в дневную жизнь — а потом отец оказался в зеркале. У нас дом немного зеркал, и я не то чтобы часто в них смотрюсь, но когда заходишь в нашу ванную, это неизбежно, мимо не пройти. Мы внешне похожи, и видеть отца в собственном отражении по частям для меня обычное дело, я к этому привык. Много лет назад, задолго до его смерти, я заметил, что так же, как он, не открываю до конца глаза: у отца была такая особенность мимики, верхние веки почти всегда оставались опущены на треть, это придавало взгляду несколько ленивое и чуть презрительное выражение. Когда я увидел эту черту в себе, она мне не понравилась и я стал прикладывать постоянное усилие, чтобы держать глаза открытыми пошире, я до сих пор так делаю, уже автоматически. Но в тот день в зеркале я увидел не глаза, не какую-то отдельную черту, я увидел отца целиком: он прошёл вместе со мной в ту же сторону, вдоль ванной комнаты, от двери к стене. У отражения в зеркале была его осанка, его походка — в последней трети жизни он сутулился, поджимал плечи к голове, как бы прятал грудную клетку внутрь себя. Я увидел — краем глаза, но достаточно отчётливо — его подвёрнутые плечи, седые волосы, седую щетину, и все эти детали сложились у меня в голове в его образ, почти фотографию, как если бы зеркало было экраном. На мне была серая монотонная футболка, она добавляла бесформенности и тумана, и сходство только усиливалось. Я остановился тогда у зеркала, постоял, рассматривая себя, его в себе, нас, просвечивающих друг сквозь друга, потом снял футболку, чтобы посмотреть на свои татуировки и убедиться, что это на самом деле я. Татуировки и шрамы — самый надёжный способ понять, кто отражается в зеркале, возможно, в этом ещё одна причина, почему они мне так нравятся. Здесь есть одно место на горе, до него от города нужно ехать час на велосипеде вверх, по тихой дороге, где мало машин и совсем нет грузовиков, только иногда автобусы. Когда я впервые там оказался, я подумал: до чего похоже на Италию. Был одновременно солнечный и туманный день, здесь часто случаются такие совмещения, они создают красивый визуальный эффект, когда холмы видны каскадами, как на картинах Рериха, и в то же время можно разобрать подробности пейзажа: виноградники, сливовые сады, потемневшую черепицу, в общем, с виду — чистая Лигурия или Тоскана. Я поехал туда недавно, в конце января, хотел сфотографировать пейзаж, а когда доехал, никакой Тосканы не нашёл. Пейзаж остался на месте, день был солнечный и даже не очень холодный, градусов пять, поперёк дороги стекал ручеёк растаявшего снега, грязь на асфальте, следы трактора, недостроенный кирпичный сарай — холмы выглядели совершенно обычно, просто рельеф озябшей земли, никакого смещения, никакого призрака Италии. Я даже останавливаться там не стал, покрутил педали дальше, продолжил набирать энергию, чтобы через полчаса рассеять её на спуске, потому что это и есть основное и важнейшее занятие обитателей Падающего мира вообще и узников Великого гравитационного карцера в частности. Просто иногда на стену этого карцера кто-то проецирует картинки из других мест. #србиjалог

Нови Сад, 26 января 2026 Погода у нас чудит, швыряет от минуса и снегопадов до +14, а поскольку Балканы — это перекрёсток, то каждый ветер здесь не похож на другой, ты всегда точно знаешь, что прилетело, Арктика или Африка. Как именно — объяснить сложно, такие вещи чувствуешь буквально кожей лица: иногда накрывает рыжая пыль, иногда пахнет весной и как будто кускусом с бараниной, иногда льдом. В двадцатых числах января гулял в крепости Петраварадин. Снег после рождественских снегопадов почти весь растаял, оставались только ошмётки здесь и там, а потом температура снова упала и влажный воздух осел на ветках, траве, заборах, оградах, кирпичах бастионов. Иней выпал крупный, в виде пирамидок, иголок, шипов. С одного из верхних бастионов открывался эффектный вид: берега Дуная в белёсой и одновременно тёмно-серой дымке, низкое небо, наползавшее со стороны холмов, мглистая и как бы спрятанная в сизом ледяном тумане река — мост Свободы в паре километров уже было не разглядеть — всё вместе напоминало хоррор 2023 года Pandemonium, там примерно так показывали преддверие ада, где душа должна понять, что здесь пересадка, одно путешествие заканчивается и начинается другое. Через час на морозе у меня начало отключаться периферическое кровоснабжение, я перестал чувствовать руки. Я оставался в крепости, хотел максимально прочувствовать это состояние изнутри — постепенный шатдаун, когда собственной энергии для обогрева уже не хватает и система начинает отключать всё, что ей кажется необязательным для выживания, пока силовая установка не перестанет обслуживать центральный процессор и себя саму. Мы недавно обсуждали с друзьями, как человек научился приручать стихии. Есть очевидные примеры: огонь, зажигалка в кармане, но такое было не всегда, некоторое время, значимое, жили без зажигалок, даже без огнила, как на сербском гербе, огонь существовал где-то наверху и проявлялся, когда этого хотелось богам. Холод — не такой очевидный пример, хотя есть криотерапия, криогенные капсулы, закаливание, моржевание, просто холодильники — но в целом холод это обстоятельство миропорядка, такое же, как выделяющаяся при реакции окисления энергия. Никто не умиляется огню, когда реакция окисления начинается в виде пожара, даже поднимающейся воде, когда начинается наводнение, никто не умиляется, огонь и вода тревожат сразу, как появление крови, а холод — как будто из сказки, как в тот день в крепости: игольчатая прелесть, хрустящее облако, и ты в нём постепенно сам становишься иголкой на поверхности, пирамидкой льда. Антижизнь, дом смерти. Мне кажется, никто из тех, кто вырос в условиях прирученного холода, в системе центрального отопления, не способен это понять, пока сам не окажется в таких условиях. Можно бесконечно читать Шаламова, но в сознании работают ограничители, они не впустят это знание внутрь, оно останется образом, сильным, но отвлечённым. Я читал, что операцию по уничтожению энергоструктуры планировали вместе с гидрометцентром, вспомнил толстячка в очочках, объявлявшего прогнозы погоды — кажется, он уже умер, а то ведь тоже мог бы быть сильный образ, Карлсон из ада. Мы в те же дни снова ездили в Белград. Сначала вдоль зимней реки с огромными голыми деревьями — что это, ясени, тополя? — с лебедями в тумане, пустотой на этом берегу и серым блюром на противоположном, я бы снимал на Дунае Стикс, уверен, он выглядит именно так. Потом, за последним отрогом Фрушкой горы, по равнине, дну Паннонского моря — в Воеводине больше нет возвышенностей, все горы на юге — между вымороженных полей в снегу: не степь, а низкие-низкие холмы, волнами. Между холмами возникают города, где никогда не хотел бы жить, и в конце из зимнего смога появляется башня Генекс, самое, наверное, известное бруталистское здание в Белграде. Там наверху был панорамный ресторан, говорят, он даже вращался. Он перестал работать после бомбардировок 1999 года. #србиjалог

Нови Сад, 26 января 2026 В субботу имел неожиданный rencontrer с сербской полицией, максимально нелепый slučaj. Я шёл в гости, нёс в руках два багета из пекары по соседству, в рюкзаке лежали две бутылки вина. Одна — сербский бордосский бленд, мерло-каберне совиньон-црна тамьяника, его делает Елена, ученица великого Оскара Маурера, у неё винария в деревне Баноштор, это в 27 км от нас. У Елены есть отличные оранжи и туманная, или, как иногда говорят, «облачная» натуралка, с расольным органическим заходом, без серы, такую хорошо пить весной где-нибудь на природе, на берегу Дуная, на крепостных стенах, на пляже Штранд. Вторая — шираз, тоже местный, фрушкогорский, в толстостенной тяжёлой бутылке с приятно вогнутым дном, я раньше его не пробовал, но мне сказали: будут стейки. Всё складывалось как нельзя лучше. Ещё я слушал музыку в наушниках, какой-то dark ambient плейлист. Под этот плейлист я перешёл Еврейскую улицу. На той стороне Еврейской из-за сигаретного ларька мне навстречу выдвинулась officière, женщина-полицейский. Я сперва подумал: наверное, протесты, и улица Папы Павла перекрыта, придётся искать обход, но officière попросила у меня личную карту. Она изучала документ, а я рассматривал её: лет тридцати, белые волосы, серые глаза, фенотипический сербский нос, тонкий и прямой — им бы не мешало внести свои носы в список национального достояния, если таковой имеется. Красивая, энергичная. Улыбалась. — Пойдём, — сказала officière. — Выпишу тебе штраф за наушники на переходе. Здесь действительно есть такое правило: нельзя переходить дорогу в наушниках. С телефоном в руках тоже нельзя. Если на велосипеде в наушниках — это, я слышал, уже почти средней тяжести преступление. За сигаретным киоском прятались два экипажа дорожной полиции, возле одного мялся парень тоже с наушниками на шее, он, судя по всему, был не прочь разделить со мной эмоцию от этого момента, но я не сразу понял, что он нарушитель, как и я. Я подумал: наверняка фейс или опер в штатском, как в россии, они же там всегда трутся рядом с патрулями, поэтому решил его игнорировать. Сейчас мне немного неловко, что я так его оттолкнул. Officière села в полицейскую шкоду, начала заполнять протокол. В её поведении был некий смутный вызов, подача, я ещё подумал, насколько этот вайб отличается от русских ментов. С русскими ментами ты всегда знаешь одно: это враги, сенобиты, свиньи из ада. Они всегда против тебя, они ищут только как бы тебя наебать, взъебать, просто выебать. С русскими ментами нельзя разговаривать, никогда, ни о чём, потому что ты для них глина, материал, сырьё: тобой будут замазывать дыры в отчётности или вытягивать из тебя деньги, и то, и другое в любом случае для тебя закончится плохо, что бы ты ни сделал и чтобы ни сказал. Здесь был совершенно другой квест. Officière в деталях объяснила мне, что нужно сделать, чтобы заплатить штраф со скидкой в 50%. Спросила: razumeš? Я сказал: niet, и тогда она снова повторила всё то же самое, у неё был приятный голос, звонкий, с такой слегка бандитской, что ли, хрипотцой. Officière, я бы сказал, смеялась, когда говорила. Не явно, а внутри себя, как будто я наступил в говно и смешно пытался счистить его с подошвы, такой мимолётный выигрыш в беззлобном уличном конкурсе кто сегодня лох. Не снял наушники — поймали из-за угла. И никаких дополнительных вопросов: откуда идёшь, куда идёшь, что в рюкзаке, давно ли в стране — ничего из того, что обязательно начнёт спрашивать русский мент. Разделалась она со мной быстро, минут за пять. Тем временем соседний экипаж поймал ещё одного нарушителя — тоже в наушниках, одетого в дорогое с виду пальто, лицом он походил одновременно на Лива Шрайбера и Ивана Урганта. Ему повезло меньше, чем мне, его обрабатывали два огромных двухметровых серба. #србиjалог