Почувствовать себя.

Северные зеркала.

У человека должно появиться чувство: «У меня есть внутренний мир».

Пьера Оланье наблюдает за прохожими: Так мы подходим к разговору женщины о мужском желании и о причине этой странной иллюзии, согласно которой она способна принять это желание лишь в той мере, в какой оно облекается в одеяние любви. Однако не само то, что ее желают, ранит ее: то, что мужчины, когда она проходит мимо , провожают ее взглядом - пусть даже самым красноречивым, - это льстит ей.;то, что эти же мужчины подходят к ней, чтобы сказать, что именно пробуждает в них ее образ, — вот чего она не может вынести (хотя она не только знает об этом , но и сама провоцирует это). Невыносимо для нее другое: мужчина открывает ей, что знает: она не только желанна, но прежде всего сама желает его желания и что по этой причине она может оказаться лишенной его. Именно здесь находится ее наиболее уязвимая точка: когда обнаруживается ее собственное положение как субъекта желания. Тогда она ощущает себя обнаженной под взглядом другого, лишенной того покрова, который, как мы увидим далее, есть не что иное, как эмблема женственности, служащая экраном, а то и щитом перед лицом того первого взгляда, который обнаружил ее лишенной того, чем, как ей казалось, она обладала. Речь здесь идет не о скромности в банальном этого слова, а о самой фундаментальной тревоге, связанной со взглядом, о котором справедливо говорят, что он «раздевает», то есть лишает оболочки, обнажая невидимое; взгляд, который терпим лишь до тех пор, пока сопровождающее его молчание позволяет той, кто является его объектом, не называть то, на что смотрят, и заменить то, что может быть фактическим объектом взгляда, завесой, которой она его укрывает.. Лишь в любовных объятиях она сможет выдержать этот взгляд и сделать свою наготу тем, что она дарит тому, кто в ответ удостоверяет ее в том, что его желание питается исключительно ею одной.

Это очень красиво, как Винникотт говорит о рождении «чувства Я» в теле: «Мать, находясь с младенцем, постоянно снова и снова знакомит тело ребенка и его психику друг с другом». Ее живое присутствие позволяет ребенку постепенно пережить собственное тело как место своей жизни. Мать знакомит — и ей для этого тоже требуется ощущать эту связь с собой как с собственным, живым телом. Что это значит — чувствовать свое тело (себя) живым? Что значит чувствовать живым вообще что-либо? Наверное, проще будет описать опыт, когда живое мы не ощущаем живым: вот полевой цветок, один среди многих. Можно его не заметить, можно наступить ногой, можно сорвать, лишив его непрерывности существования, разрывая связь земли и неба в этом цветке, единый дышащий космос превратить в гербарий, в гроб. Сложно не присвоить, не сделать что-то, а просто заметить, причаститься чему-то хрупкому, мимолетному, живому. Вот так же примерно и с телом. Сложно почувствовать его (себя) живым — по разным причинам. А еще сложно выдерживать его живым, ведь это, в том числе, означает отказ от всемогущества. Есть телесная радость, но есть и боль; есть болезни, усталость, голод, слабость— многое из того, что кажется невыносимым, сложным. Это как бесконечное, пожизненное материнство для каждого человека — иметь дело с самим собой. На одной из встреч мне рассказывали, как в детстве, когда ребенок спал, мать регулярно врывалась в комнату и громким криком будила его. Иногда живое, сама жизнь, вызывает у нас чувство ненависти…как -будто внутри проходит слишком сильный ток.

Может быть одной из главных задач терапии является попытка человека , который в ней находится , впервые показать себя - кто он на самом деле. постепенно найти для этого слова, переживания, чувства , дать увидеть себя другому и самому появиться в этот момент. Это похоже на рождение. А еще ,иными словами, - на любовь.

От пустоты к тишине.

«Крайний нарциссизм, крайняя защита собственной идентичности, ведет к уничтожению жизни. Напротив, если жизнь выходит за пределы самой себя, если она не защищает свою идентичность нарциссически, если не укрепляет свои границы, появляется возможность связи с Другим, жизненным и не разрушительным. Фрейд описывает раковые клетки как глубоко нарциссические. В этом случае гипертрофия идентичности обращается против самой себя. Здесь мы можем обнаружить фундаментальную идею психоанализа: болезнь возникает не тогда, когда происходит ослабление идентичности, а тогда, когда происходит её крайнее усиление. Как то, что жизненно важно для организма, может превратиться в свою противоположность? Для Фрейда, по сути, место идентичности — это место, структурно предрасположенное к самоуничтожению. Современные размышления об иммунологической парадигме точно показывают, как иммунная защита, когда её функционирование становится чрезмерным, может обернуться внутренней агрессией, опустошительным разрушением вместо системы защиты жизни. В понятии «инстинкта смерти» Фрейд, по сути, уже ставит эту проблему: болезнь возникает из-за окоченения идентичности, из-за отказа от заражения, из-за токсического усиления системы защиты жизни». Массимо Рекалькати.

Можно ждать каждое время года как встречу с друзьями из детства. Каждый раз в осени или весне появляется что-то новое, какое-то новое узнавание. Ласковое, тёплое. Запах жареной картошки, жёлтый свет фонарей, аромат хлеба на вечерней осенней улице, уютные разноцветные квадраты окон. А весна соединит зелёный и голубой, синий и белый, подбросит высоко в небо и смотрит сверху. Всё ярче цвета с каждым годом, всё острее встречи. А ещё бывает, как сегодня, когда в самый разгар лета прокрадётся мелкой изморосью, пепельным небом осенний тихий день.

Требовать всей любви для себя. Может быть, именно от этого постепенно освобождает психоанализ.

Негативные мысли — это внутренние разговоры, которые мы ведем с собой. Преследующие, неотступные, скрытые. Мы разговариваем с собой так, как когда-то разговаривали с нами родители. И так, как они разговаривали сами с собой и друг с другом. Целая семейная история, продолжающаяся в нас и ищущая выход.

Мне бывает очень одиноко, но об этом никто никогда не узнает. Мюррей Боуэн об алкоголизме и эмоциональной изоляции. «Как правило, человек, который впоследствии становится алкоголиком, справляется с эмоциональной привязанностью к родителям, и особенно к матери, путем отрицания этой привязанности и демонстрации чрезмерной независимости, выражающейся в словах: «Справлюсь сам». Уровень эмоциональной привязанности довольно высок, но он не превышает того, что наблюдается у значительной части людей. Важен не столько уровень привязанности, сколько то, как с ней обращаются. Такая жизненная позиция может привести к самым разным результатам. 1. На одном конце спектра находится человек, которому удается поддерживать эту псевдонезависимую позицию в течение длительного времени. Он может быть настоящим двигателем в своей профессии или бизнесе и, казалось бы, хорошо ладить со своей ближайшей семьей. Такой человек обычно обладает преувеличенным чувством ответственности за других. Он изо всех сил старается оправдать эту ответственность, но поскольку в конечном итоге она недостижима, результатом становится безответственность и невыполненные обещания. Этот человек демонстрирует ту же позицию «Я сам могу» по отношению к жене и детям, которые участвуют в его чрезмерно ответственной позиции, ожидая, что он всегда будет действовать на этом уровне. Жизнь этого человека обременена его высокими ожиданиями от себя и нереалистичным чувством ответственности. Его ахиллесова пята — отрицание своей потребности в других и его сверхнезависимая позиция, которая, в свою очередь, укрепляется его супругой и детьми. Чем усерднее он работает, тем больше он становится эмоционально изолированным. Когда он чувствует наибольшую нагрузку и изоляция достигает пика, он часто находит облегчение в алкоголе, тем самым инициируя хорошо известную модель пьянства. 2. На другом полюсе находится человек, который настолько привязан к своим родителям, и особенно к матери, что никогда не способен вести продуктивную жизнь. Он был «лишен себя» в эмоциональном слиянии со своей слабо дифференцированной матерью. Механизм отрицания позволяет ему держаться на расстоянии от осознания своей потребности в матери и от всех последующих подобных отношений, в которых эту потребность пришлось бы признать. Он впадает в пьянство в раннем возрасте, при этом громко заявляя о своей независимости и продолжая демонстрировать позицию «я могу сам». Это люди, которые становятся изгоями общества: те, чья потребность в эмоциональной близости настолько велика, но которые вынуждены идти на такие крайности, чтобы ее отрицать. С точки зрения системной теории, они являются дисфункциональными беженцами из системы семейных отношений. Высокий процент алкоголизма среди взрослых приходится на людей, состоящих в браке и имеющих в браке ту же эмоциональную привязанность, что и в своих родительских семьях. Они эмоционально изолированы от своих супругов, которые играют взаимную роль в дисфункции, связанной с употреблением алкоголя».

Зеленая магия.

Легкий дождь прекратился, ветер стих.

Психоанализ и религия чем-то похожи друг на друга- оба ставят вопрос о душе всерьез. Обращение в веру подразумевает подчинение всей жизни этому пути, а работа в психоанализе невозможна до тех пор, пока не станет главным приоритетом для человека, страдание его к этому приведет или что-то иное. Общее у них то, что требуя такой предельной вовлеченности они этим самым требованием душу и создают. Создают страсть, которая одна только и может утолить человека. Есть и другие страсти, всегда есть. «Свято место пусто не бывает».

Приёмный день❤️‍🩹- консультации завтра с 18 до 20 часов. Подробности здесь

«Дрянь ты такая». Есть что-то в нас очень живое , уязвимое, слабое, беспомощное, зависимое - и именно оно вызывает ненависть к себе. Не видеть , не чувствовать, отречься. Карен Хорни — об искаженной связи человека с самим собой. «Фокусируясь на отношении человека к самому себе, я постепенно поняла, что люди ненавидят и презирают себя с той же силой и той же иррациональностью, с какой одновременно идеализируют себя. Некоторое время эти две крайности казались мне не связанными между собой. Но затем я увидела, что они не просто взаимосвязаны, а представляют собой две стороны одного и того же процесса: человек, пытающийся быть богоподобным, неизбежно начинает ненавидеть свое реальное человеческое существование. Когда этот процесс удалось увидеть как единое целое, обе его стороны стали доступны для аналитической работы. Изменилось и само понимание невроза: теперь невроз представлялся мне нарушением отношения человека к самому себе и к другим людям. И, что еще важнее, я поняла: в конечном счете ненависть к себе направлена против подлинного, живого себя».

Вопрос «красив ли я?» неразрывно связан с другим вопросом: «можно ли меня любить?» Первый вопрос означает: достаточно ли я привлекателен внешне, чтобы меня любили. Второй — есть ли во мне что-то, благодаря чему меня можно любить как человека. Хотя вопрос внешности особенно важен в юности, именно второй затрагивает самую сердцевину личности и человеческого счастья в любви. Но то, что делает человека достойным любви, относится к его внутреннему существу. А невротик настолько отчужден от самого себя, что его представление о собственной личности слишком смутно, чтобы он вообще мог по-настоящему задаваться этим вопросом. Кроме того, если недостатками внешности во многих случаях можно пренебречь без серьезных последствий, то способность к любви, открытости и живому человеческому участию при неврозе неизбежно страдает по многим причинам. И все же — что весьма примечательно — аналитик постоянно слышит жалобы, связанные с первым вопросом, и крайне редко сталкивается со вторым. Разве это не один из характерных для невроза сдвигов — уход от действительно существенного к поверхностному? От того, что важно для подлинного развития личности, к отполированной внешней оболочке? Не связано ли это с невротической погоней за славой? Ведь прославиться за человеческие качества невозможно; зато можно добиться признания благодаря «идеальной» фигуре или безупречно «правильной» одежде. В таком контексте вопросы внешности неизбежно приобретают преувеличенное значение. И неудивительно, что презрение к себе так часто сосредоточивается именно на них. Карен Хорни