Gärten und Straßen

Друзья в Доме творчества Переделкино подготовили что-то уж совсем невероятное. Но очевидное - смотрите сами. Тот случай, когда пересказывать – только портить, поэтому анонсирую их же словами: В августе в двух столицах будем говорить о неформальной культуре 70-х годов. Дом творчества Переделкино, Новая Голландия и фестиваль Сергея Довлатова и его времени «День Д» переместятся во времена квартирников, поездок за город, спонтанных поэтических вечеров, закрытых концертов и книжных толкучек.   22 и 23 августа в Москве, 29 и 30 августа в Санкт-Петербурге на фестивале встретятся художники, писатели, музыканты, историки, журналисты и культурные эксперты, чтобы поговорить о пути неофициальных культур двух столиц и их влиянии на современность. В насыщенной программе фестиваля — разговоры и лекции, обсуждения, концерты Владимира Волкова, Андрея Кондакова, Владимира Мартынова, мастер-классы по пошиву джинсов и проявление нереализованной работы группы «Коллективные действия». Специально для фестиваля Музей современного искусства «Гараж» и куратор Саша Обухова впервые реализуют произведение группы «Коллективные действия» —  «Лозунг-2026 трудно различимый», основанное на ранее не осуществленном авторском замысле в рамках цикла акций «Поездки за город», начавшегося в 1970-х. По техническому заданию и описанию художника Андрея Монастырского, основателя и участника группы, на одной из центральных аллей Дома творчества будет установлен лозунг, продолжающий одну из ключевых линий практики группы. Павел Пепперштейн глазами юного посмотрит на 70-е годы. Екатерина Андреева расскажет о заумной традиции в искусстве Петербурга, которая берет свое начало в 1910–1920-е годы в искусстве авангарда и в 1930-е становится способом жизни вне советской реальности. С Михаилом Павловцом обсудим Лианозовскую группу, а с Анастасией Котылевой в Москве и Антоном Шевердяевым в Петербурге — «Газаневскую культуру». Саша Обухова выступит с лекцией «Десятилетие перелома: социальные и эстетические трансформации московского андеграунда в 1970-е годы» о рубежном характере периода в контексте истории советского неофициального искусства. Ольга Богомолова расскажет про художников круга Анатолия Зверева.   Полная программа Москвы Полная программа Санкт-Петербурга тыц 1 Полная программа Санкт-Петербурга тыц 2

Светлана Ворошилова. «В конке без смартфона: Как выжить в дореволюционном Петербурге». (Альпина нон-фикшн) Вы открываете глаза на Невском, по мостовой грохочет что-то на конной тяге, дома до крыш облеплены рекламой с ятями, пахнет — особенно пахнет. Телефон в кармане на месте. Экран чёрный. Шестнадцать глав, шестнадцать инструкций: где снять квартиру, где поесть, на чём доехать, что делать с зубом, куда бежать, когда всё пойдёт не так – а оно конечно пойдёт. Клад, добытый из скучнейших мест: путеводителей, полицейских распоряжений, докладов управы, мемуаров врачей и художников, которых никто не читает, кроме тех, кто пишет такие книги. Квартиру ищут по билетикам на окнах, и городские власти регламентируют даже цвет бумаги: розовая — сдаётся квартира, зелёная — комната, белая — угол. Угол — это буквально угол, отгороженный занавеской; угол с окном дороже. Койку двое рабочих снимают пополам и спят по сменам: один встал — другой лёг. Кухни нет, ванны нет, туалета, как правило, тоже нет. Доставка обедов на дом работает по абонементу, и современники ехидно отмечают, что к концу месяца порции внезапно становятся щедрее, а блюда разнообразнее: клиента надо удержать. В ресторане «Квисисана» стоит автоматический буфет, предмет всеобщего восторга, — и мемуарист безжалостно объясняет, что никакой автоматики там нет, за стенкой сидит официант, а нетерпеливые посетители стучат по ящику: «Эй, автомат! Отдай бутерброд!». Транспорт — отдельная поэма про монополию. Владельцы конки додумались вписать в договор с думой запрет на любые чужие перевозки, и Петербург годами трясётся в вагонах, которые едут медленнее пешехода («конка, конка, догони цыплёнка»), пока в Курске и Орле уже вовсю ходят трамваи. Перед нами большой и увлекательный антиностальгический памфлет. Никакого «Петербурга, который мы потеряли»: вместо него город с выгребной ямой под домом, эпидемиями, зубодёрами-ювелирами и толпой, которая во время холерного бунта ловит прохожих, обыскивает карманы и заставляет глотать всю найденную аптеку. Собственный голос автора тут звучит редко – это гуманитарный научпоп, соблюдающий все его законы, зато Готье, Дюма, Кэрролл и Засосов с Пызиным бродят по тексту как штатные обозреватели этого медиа. Из книги выходишь с ощущением, что позапрошлый век — не костюмная драма, а плохо работающий сервис, где всё то же самое, только медленнее, грязнее и с постоянным торгом. Пожить в таком Петербурге не хочется совсем, а вот оказаться на пару часов – очень.

Амитав Гош. «Голодный прилив» (Фантом Пресс, пер. Марии Александровой) Дельта Ганга и Брахмапутры, тысяча островов, которые дважды в день ныряют под воду и выныривают обратно, тигры, выходящие ниоткуда, и мангры, которые не просто захватывают землю, а стирают при этом время. Место называется Шундарбун. Место — главный герой герой этой книги. В один поезд до Каннинга садятся два человека, которые в нормальной жизни не сказали бы друг другу и слова. Она — Пия, цетолог из Сиэтла, бенгальского не знает, зато определит спинной плавник иравадийского дельфина с полутора километров. Он — Канаи, переводчик из Нью-Дели, владеет шестью языками, не считая диалектов, и совершенно точно знает, чего стоит каждый человек в вагоне, — по обуви. Она немедленно обливает его чаем. Он немедленно приглашает ее в гости. Обоим по-своему повезло. Третий — Фокир, ловец крабов, не умеющий ни читать, ни писать, вылавливающий Пию из мутной воды в тот момент, когда она уже перестала понимать, где верх. Тут роман по-настоящему и начинается: два человека, не имеющие ни одного общего слова, несколько дней плывут в пятиметровой лодке и работают — она со спутниковым навигатором, он с обломками черепицы и наживкой, — и обнаруживают, что их занятия каким-то чудом совпадают до метра и до минуты. Изучение речного дна и ловля крабов, идеально попадающие в такт – Гош тут делает то, что мало кто умеет: превращает производственный процесс в любовную сцену, не прикоснувшись ни к чему, кроме эхолота. Параллельно вторая книга внутри книги — тетрадь покойного дяди Нирмола, школьного директора, недосостоявшегося поэта и вечного человека упущенных возможностей, который за тридцать лет не написал ни строчки, а потом за одни сутки перед катастрофой написал всё. Через него в роман входит история Мориджапи — острова, куда пришли беженцы, чтобы построить себе страну, и который правительство решило вернуть тиграм. Осада, разрушенные колодцы, холера, и романообразующий лозунг: «Мориджапи чарбона» — наше место там, где мы. Здесь схлестнулись в любви два способа жить: Нилима, которая тридцать лет строила больницу на компромиссах с властью, и Нирмол, который на старости лет влюбился в революцию и в чужую мечту. Гош не был бы Гошем если бы не сломал в какой-то момент хребет уютной производственной идиллии. Сперва ночной сценой деревенского самосуда над тигром, после которой Пия обнаруживает, что человек, с которым она понимала друг друга без слов, понимает мир совсем иначе. А потом прямым спором между Канаи и Пией про тех же тигров и людей. Поднимается циклон, и шторм запоздало объясняет читателю, что все сотни страниц до он учился чувствовать – воду, небо, природу вокруг. К середине вы обнаруживаете, что научились слышать, как крабы подтачивают дамбу, а к концу — что вся эта медленная вода была разбегом. Для того, чтобы понимать друг друга, иногда не нужны слова, а иногда и они бессильны. Буря в этой книге забирает почти все написанное — и оставляет то, что записано не было.

Флориан Иллиес. «Когда заходит солнце. Семейство Томаса Манна в Санари» (Пер. с нем. Михаила Рудницкого. Ad Marginem) 1 февраля 1933 года Томас Манн, 57 лет, нобелевский лауреат, выезжает из Мюнхена читать доклад о Вагнере. В планах — турне и три недели отдыха в швейцарской Арозе. Три недели — фирменная манновская единица измерения: ровно столько он в 1912-м пробыл у жены в давосском санатории и увёз оттуда «Волшебную гору», и ровно на столько собирался туда же Ганс Касторп, задержавшийся, как мы помним, на семь лет. На этот раз три недели не кончатся вовсе: домой он не вернётся никогда. Из этого Иллиес и делает книгу. «Когда заходит солнце» устроена как календарь: февраль, март, апрель — до августа, а в конце раздел «Потом». Внутри месяцев — короткие главки-кадры, дневник, письмо, счёт, сводка новостей. Метод знаком всем, кто читал «1913»: история, смонтированная как лента, где мировая катастрофа идёт встык с бытовой ерундой. Но здесь у метода появилось то, чего в «1913» не было, — герой, который не понимает, что с ним происходит, и семь человек вокруг, которые почему-то понимают. Летом 1933-го рыбацкая деревня Санари-сюр-Мер под Тулоном становится столицей немецкой литературы. Фейхтвангер снимает виллу и пишет «Семью Опперман» — роман про немцев, бегущих от нацистов, — пока сам бежит от нацистов. Рядом Арнольд Цвейг, Рене Шикеле, который Маннам Санари и присоветовал, за холмом над бухтой Портиссоль — Олдос Хаксли с женой Марией. Колония не просто пережидала лето, она друг друга конспектировала: художница Ева Херман рисует всех подряд, Аннемари Шварценбах всех подряд фотографирует, а Хаксли потом пустит здешнюю знакомую в дело — она станет у него Мэри Эмберли в «Слепце в Газе». Манны снимают здесь виллу с названием «La Tranquille» –«Спокойная» (ха-ха!). Комедия здесь ровно та, что и должна быть: величайший немецкий писатель века в момент крушения своей страны ведёт себя как человек, у которого испортился отпуск. В спальном вагоне нет вагона-ресторана — Манн заносит в дневник, что это «скверное ухудшение жизнедовольства». Он дочитывает «Войну и мир». Он требует тишины для работы, заводит граммофон, пахнет фиалкой, ужин ровно в семь, и когда тринадцатилетний Биби опаздывает на пятнадцать минут, отец встречает его тем самым лицом. Настоящий макгаффин книги — чемодан с дневниками: тридцать лет записей остались в шкафу на Пошингерштрассе, и, пока они там, у гестапо в руках жизнь их автора построчно. Когда адвокат сообщает, что чемодан доехал до Лугано, Манн впервые за месяцы спит. Параллельно Голо едет через Германию, чтобы забрать из сейфа в Карлсруэ шестьдесят тысяч рейхсмарок и придумать, как переправить их через границу. Тем временем Эрика вывозит из Мюнхена рукопись третьего тома «Иосифа», Клаус ведёт переговоры с амстердамским журналом — оба ждут от отца одного: сказать вслух о том, что очевидно всем. Отец не говорит. У отца немецкий издатель, который уговаривает печатать «Иосифа» дома, — роман на еврейском материале в нацистской Германии. Читателю остаётся смотреть, как большой человек уменьшается до размеров собственных обстоятельств. «Когда заходит солнце» – роман о том, что всё поздно, непоправимо поздно.

Кристофер Нолан «Одиссея» (2026) «Не Елена — другая — как долго она вышивала?» На самом деле, не вышивала, а ткала гобелен, конечно. Но давайте по порядку. Одиссей у Мэтта Дэймона — менеджер, у которого слишком затянулась не самая приятная командировка. Человек, решающий логистическую задачу «добраться из точки А в точку Б» и в процессе списывающий весь личный состав. Играет он это подчёркнуто сухо, врёт, выживает и врёт снова. К третьему часу вы ловите себя на том, что сочувствуете человеку, который вообще-то угробил всех, кто ему доверился. Но сам герой – негероический, с ПТСР, который хочет, чтобы это уже наконец закончилось – это, конечно, находка и удача. Энн Хэтэуэй достаётся самая невыигрышная драматургическая позиция в европейской литературе — «женщина, которая ждёт», — и она превращает ожидание в форму власти. Гомеровскую проверку брачным ложем Нолан вырезал: его Пенелопа узнаёт мужа почти сразу — и молчит. Двадцать лет она ткала гобелен и держала оборону, продержится и ещё вечер. Одиссей тем временем сидит перед ней в лохмотьях и объясняет, почему так задержался, — блистательно, подробно, и всё это время она – знает. Женщина, которая позволяет мужчине соврать ей в лицо, потому что ей важнее, дойдёт ли он до правды сам, и когда именно. Музыка Людвига Йоранссона — вероятно, лучшее, что в фильме есть, ритм, который не сопровождает греблю, а сам и есть гребля. Море не шумит, оно давит. Минимализм, который в кои-то веки работает, а не изображает работу. Картинка местами великолепна, но ночные кадры и кадры в Аиде уж слишком темны. Вы видите, что происходит нечто важное, но не всегда понимаете, где и с кем. Шарлиз Терон в роли Калипсо играет не одержимую тюремщицу, а женщину, выхаживающую травмированного, — и в этом месте фильм едва ли не умнее источника. С Троянским конём вышла осечка – он тут что-то типа Тардис из «Доктора Кто» – внутри значительно больше чем снаружи, иначе решительно непонятно, как они там все поместились… Ну и главная претензия: Нолан, по-видимому, всерьёз испугался, что зал не разберётся, о чём фильм. Поэтому диалоги здесь методично проговаривают то, что уже происходит на экране, а формулировка «закон Зевса» повторяется столько раз, что к финалу звучит как условие пользовательского соглашения. Причём вы уже нажали «принять» минуте примерно на семидесятой. Если бы Нолан не играл в дедушку Крылова и не озвучивал мораль громко и в лоб, было бы, пожалуй, лучше. А сейчас он построил почти безупречную машину смысла, и в последний момент подложил к ней в коробку инструкцию по эксплуатации. Получился эпос, снятый человеком, который не доверяет то ли эпосу, то ли себе самому. И зря, доверять можно – всё работает. А дидактические реплики можно воспринимать как восковые затычки в ушах: команда Одиссея, между прочим, с ними доплыла.

Сероб Хачатрян. «Капан» (Альпина.Проза) Ситуация: армянский дядя за накрытым до горизонта столом рассказывает историю рода так, что к третьему тосту ты уже не понимаешь, где кончается прапрадед-князь и начинается человек, метнувший оплёванную курицу в лоб памятнику. Сероб Хачатрян взял этот жанр и подал с той самой откровенностью, которая, как честно предупреждает аннотация, «местами обезоруживает, а местами слегка смущает». Смущает, чего уж там, регулярно. Обезоруживает — постоянно. Формально «Капан» — семейная сага в трёх актах (семья матери, семья отца, «моя семья»), и первые же страницы задают правила игры: в роду Геворгянов детей называют в честь друг друга по такой запутанной схеме, что кризис имён случается раньше, чем кризис среднего возраста. Что ещё — бабушка, жонглирующая ботинками на мосту; дед, который печатает деньги на Лубянке и возит домой говяжью тушу, набитую купюрами; амнезия, которую лечат электричеством и подсовыванием предметов; итальянская актриса, живущая в недостроенной квартире; рысь, дважды спасающая жизнь; и лучшая из возможных опись чайного сервиза — двенадцать чашек, каждая из которых бьётся под отдельную мыльную оперу с чеченками, футбольными судьями и киноактёром, умершим от сифилиса. Это могло бы быть просто барочным аттракционом абсурда, если бы Хачатрян не держал в рукаве козырь. Козырь этот – интонация. Рассказчик, Гарегин Гургенович, гонит свою сагу с абсолютно каменным лицом даже не игрока в покер, а главного бухгалтера, для которого «дед оттащил скелет в горы» и «мама купила джинсы Lee (220 рублей — третья в городе)» — события одного порядка. Смерть здесь всегда придаточное предложение: кого-то «прикокнули свирепые местные жители», и абзац едет дальше, будто так и надо. И вот этот ровный тон — не цинизм, а защитная броня — к третьей части оказывается единственно возможным способом рассказать про мальчика, который приставляет швабру к плечу умирающей женщины, «чтобы Бог поставил галочку, что рука есть». «Капан» – ловкая, наглая, барочная история о том, как человек цепляется за место и язык, когда мир решил, что ему пора уезжать.

«Бонд с кнопкой» в Доме творчества Переделкино.

По приглашению A-ONE посмотрели на большом экране, в первом зале «Октября», «Великую красоту» Паоло Соррентино, а потом обсудили её с Анастасией Четвериковой («Искусство для пацанчиков») и залом. И это был прекрасный летний вечер. Поговорили о том, что хотя режиссёр всячески отрицает оммажи на «Сладкую жизнь» Феллини, жираф и фламинго свидетельствуют об обратном) Если Феллини снимал распад Рима изнутри живой эпохи, его декаданс энергичен и в самом разгаре, то Соррентино осматривает пепелище после этого бала Воланда, герой уже не падает, он оглядывается назад – и потому позволяет себе ностальгическое примирение, которое становится новым началом – как минимум его второй книги. «Великая красота» задаёт себе и всем нам вопрос, возможна ли эстетика в отрыве от морали и этики. Может ли быть оправдано искусство, в котором ребёнок плачет, пусть и зарабатывая при этом миллионы. Постоянно ловили себя на том, что некоторая игра слов непереводима на русский язык: нет иронии, заложенной в названии (недаром Михаил Трофименков когда-то предположил, что правильнее было бы назвать этот фильм по-русски «Красотища!»), Рамона, которая говорит Джепу, что тратит деньги «на уход за собой», имеет в виду вовсе не косметические процедуры, а лечение, и это объясняет её внезапную смерть. Тот самый оммаж к Феллини с жирафом и фламинго – это парные сцены. Сцена с исчезновением жирафа (символа удивительной природной нерукотворной красоты) – трюк, обман, симулякр. Появление фламинго на балконе у Джепа – настоящее чудо. Птицы появились рядом с Марией не случайно. Несколькими сценами ранее мы узнаем, что она много ездила с миссией в Африку, где очень высокая смертность. Поэтому она говорит Джепу Гамбарделле, указывая на птиц, что помнит все имена, данные им при крещении. Это души людей, которых она крестила и которых больше нет. Мария здесь – подлинная Святая, в отличие от такого же пустого как всё общество гедониста кардинала. Прекрасный фильм, разоблачающий пустоту, но делающий это очень красиво. Идеален для регулярных пересматриваний – всегда заметите что-то новое.

Ещё некоторые планы «Альпины.Проза» на второе полугодие: Ольга Птицева «Провалы» — это роман (сперва он выйдет как сериал в Яндекс Книгах), где панельки-хрущёвки оказываются пломбами на дырах в реальности, а панические атаки — суперспособностью. Клуб из эмпатки, подростка-фотографа, диджейки и медлительного инженера ищет пропавших людей в тех местах, где те словно провалились сквозь землю. Роман о том, что спасти человека на краю бездны иногда можно просто бутылкой воды, дурацкой шоколадкой и вовремя сказанным «я тебя вижу». Ив Готье «Гастон. Возврату не подлежит» (авторский пер. с французского) Парижанин Гастон Тивет поехал после войны в СССР на пару недель — познакомиться с роднёй жены — и задержался на полвека: билеты, как выяснилось, продавались только в одну сторону, на восток. Он точил детали на шосткинской «кинофабрике», напевая Жозефину Бейкер, называл велосипед «веломашиной» и на любой удар судьбы отвечал фирменным «я ни на что не жалуюсь» — история человека, который потерял родину, но не себя. Уникальный случай, когда роман написан французом и по-французски, а потом им же переведён на русский, и каков же этот русский, вы бы знали! Денис Лукьянов «Пока пророки молчат» — это роман, в котором русский журналист сбегает от горя в самопровозглашённое африканское государство за сенсацией, а находит джиннов, баобаб с золотыми листьями и авантюриста, цитирующего то Осипа Сенковского, то капитана Джека Воробья. Оказывается, чтобы перестать бежать от собственной вины, иногда нужно доехать до края света и обнаружить, что все чудеса реальны — а спасают всё равно не они, а решимость наконец посмотреть назад. Евгений Кремчуков «Люди мая». Евгений Кремчуков собирает восемь эпох, три века и один искусственный интеллект в единый механизм, где время течёт по закону сохранения любви, а не термодинамики. Здесь бутылка воды объясняет смысл бытия, стрижи возвращаются каждый май, а поэт Блок и его будущий призрак встречаются в тумане у Банковского моста — и когда вы дочитаете до конца, то поймёте, почему автор так упрямо доказывает свою странную теорему: «человек кончается, но любовь не исчезает, значит, Бог есть». Александра Шалашова «Элеватор «Две башни»». Ей приходит эсэмэска «Увидимся?» — ничего особенного, если бы отправитель не разбился насмерть четыре года назад. Аля едет в Самару выяснять, кто пишет с того света, а находит город, где маршрутки молчат, еду выдают по талонам, и подняться придётся туда, где однажды уже кто-то не удержался на краю. Маргарита Ронжина «Масса» — роман о скульпторе, который умеет вылепить кому угодно новое лицо, но панически боится прикоснуться к живому человеку; вся его жизнь — попытка понять, из какого теста слеплена душа и сколько она весит. А когда собственные руки — единственный инструмент и единственный смысл — начинают предавать, герой сбегает на край земли, чтобы наконец обжечь заново себя самого.

Первое знакомство с книгой я всегда предпочитаю через зрительный контакт, привычка. А вот перечитывание часто превращаю в про- и переслушивание. «Вимбо» с Григорием Перелем записали прекрасную «Зависть» Олеши, просто прекрасную. Проверьте сами, пять часов удовольствия. «Он поёт по утрам в клозете» — первая фраза романа, которая делает за Олешу значительную часть работы: успешный колбасный магнат Андрей Бабичев предъявлен нам не через должность и заслуги, а через животное, бесстыдное здоровье. Человек в ладу со своим телом и с миром. А рядом, на его же диване, — тот, у кого не в ладу вообще ничего. Успешный советский колбасный магнат Андрей Бабичев — розовый, огромный, деловитый, строитель гигантской столовой «Четвертак», где обед будет стоить дешевле, чем совесть, — подбирает под забором у пивной спившегося интеллигента Николая Кавалерова. Кавалеров въезжает на диван благодетеля и немедленно начинает благодетеля ненавидеть — тонко, талантливо, круглосуточно. Параллельно бродит по городу Иван Бабичев, брат колбасника и его полная противоположность: фокусник, враль, изобретатель машины по имени «Офелия», которая должна отомстить новому миру за старые чувства. Зависть здесь — не порок, а оптический прибор. Кавалеров смотрит на чужой успех с такой ненавистью, что мир под его взглядом начинает светиться. Именно завистник, а не деловой человек, замечает, что зеркало на бульваре превращает прохожего в великана, что «мир кланяется» героям и брезгливо отворачивается от неудачников. Мораль: новый мир достанется бодрым идиотам, а всё живое и зрячее останется на диване у вдовы Прокопович. «Зависть» — это учебник метафоры, замаскированный под производственную драму, и производственная драма, вывернутая в трагедию лишнего человека.