Полка

В 1974 году редактор американского журнала готовил к печати отрывок из нового романа Набокова. Что он сделал, видно на прикрепленных картинках. Героиню зовут Луиза, редактор вычеркивает имя и надписывает сверху: «моя тогдашняя жена». И так по всей странице. «Заметила Луиза» становится «сказала эта женщина». «До вторжения Луизы в ее доверчивую юную жизнь» — просто «до вторжения этой новой жены». Целые куски вырезаны ножницами и наклеены в другом порядке. Роман превращался в воспоминания. Заглавие отрывка редактор тоже поменял: «Myself Incomplete: A True Autobiography» («Незавершенный я: подлинная автобиография»). По словам главного редактора издательства, сделано было так, чтобы это читалось как прямые воспоминания Набокова о Вере. Набоков от публикации отказался. И спросил: «Кто такой этот Гордон Лиш». Отвечать на этот вопрос пришлось потом много кому, постарался рассказать немного о легендарном редакторе в сегодняшем посте для Сада. Подписаться можно здесь.

«Ради Бога, веселитесь побольше, это одно и самое верное лекарство против всех болезней». Сегодня начнем с цитаты 22-летнего Николая Гоголя.

«Смерть» Родена, мода и особенности книгоиздания. Часть 1* Чуть больше 100 лет назад, 20 мая, 1926 года, Гарри Кесслер пришел к издателю Киппенбергу в Лейпциге. Торговались о переводе «Илиады» — шесть тысяч марок за двенадцать песен, — заходят к переплетчику обсудить переплеты для пергаментных экземпляров. Между делом Кесслер предлагает взять в издательство книгу Елены Ностиц о Родене. Киппенберг отказывается решительно, он об этом и не думает. В тот же вечер Кесслер записывает в дневнике: «Роден в Германии мертв; никто больше им не интересуется. Больше не требуют ни одного экземпляра книги Рильке о Родене (продали 40 000). Все это в Германии — дело моды. Роден больше не в моде». Следующая фраза в записи — про то, что в четыре он уехал в Веймар, дома идет перестройка и кабинет уже готов и выглядит очень представительно. Роден умер за девять лет до этого дня. Все наблюдения из недавно вышедшего «Танца на вулкане» (Ad Marginem) все того же Кесслера. *и последняя.

Пятничное настроение со дня рождения Лимонова, 1971. Из той самой долгожданной новинки с неизданными ранее дневниками московского периода. В том же году он записывает: «Сапгир назвал мою поэму „Три длинные песни" великим произведением. Холин тоже. Имеются плачущие женщины. Простые люди с неиспорченными чувствами не могут заснуть всю ночь». «Три длинные песни» — ранняя поэма, написанная в Москве в 1969-м. Через несколько строк Лимонов пишет: «Ольга Владимировна называет меня Моцартом. Неплохое прозвище. И мне хочется быть им. /А может я и есть. От бездны до небес!/»

Дорогие подписчики «Полки» на «Бусти»: сайт наотрез отказывается меня пускать для публикации «бронировочных» постов. Надеюсь, завтра сайт позволит это сделать. С другой стороны, для всех читателей это повод подписаться, пока есть шанс обзавестись классными…

Дорогие подписчики «Полки» на «Бусти»: сайт наотрез отказывается меня пускать для публикации «бронировочных» постов. Надеюсь, завтра сайт позволит это сделать. С другой стороны, для всех читателей это повод подписаться, пока есть шанс обзавестись классными книгами за 100, 500 или 1000 рублей. Спасибо за вашу поддержку и простите за задержку.

Неожиданно вспомнил о классике.

А в «Альпина. Прозе» вышли доселе неизданные дневники и проза Эдуарда Лимонова, а также его письма. Основа книги — машинописный дневник, который он вел с 6 июня по 27 декабря 1971 года во время проживания в Москве. Точнее, вел он рукописный, а машинопись перепечатал и подготовил к публикации сам — «немного расширил или сократил текст», как говорит составитель. Интересно, что все тексты с сохранением авторской орфографии и пунктуации. Отдельно мне понравилась история создания книги, о чем подробно в этом интервью рассказывала Татьяна Соловьева и составитель нового сборника Денис Изотов. Если коротко, то бумаги добирались к читателю по трем путям: архив Вагрича и Ирины Бахчанян библиотека Хесбурга Университета Нотр-Дам купила в 2013–2015 годах — оттуда машинопись и часть писем. Вторую часть Лимонов отдал Илье Левину в 1980-м, и ее долго искали как «архив Джона Боулта»: так его назвал сам Лимонов в «Книге воды». Семьдесят девятая страница машинописи, потерянная в копии Бахчаняна, нашлась только в третьем собрании. Собрал немного из дневников 28-летнего писателя. Когда я умру, каждое мое стихотворение приобретет еще и добавочный смысл. Жизнь состоит в изменении. Поэтому я и влюбился, и придумал себя. Приснилось, что у кровати выросли деревянные руки и душат меня за горло. Не люблю, когда еще кто-то не спит ночью, кроме меня. Это моя привилегия, которой я давно уже не пользуюсь. Детей короче четырех ступенек предлагаю называть не дети. В моей комнате нет принадлежностей, но она красива. Ее убрало солнце, и в ней есть я. Утро. Стакан вина. Яишница.

«Все самое важное, что происходит со мной, что дает моей жизни такую удивительную наполненность: встреча с любимым человеком, ласковое прикосновение, помощь в трудную минуту, лунный свет в глазах, прогулка на яхте, радость от общения с ребенком, захватывающая дух красота — все это разворачивается вне времени. Потому что совсем неважно, сколько длится моя встреча с прекрасным — одну секунду или сто лет. Блаженство не просто не имеет отношения ко времени, оно разрывает всякую связь между жизнью и временем. Итак, я снимаю с плеч тяжелое бремя времени, и тогда ощущение, что я постоянно должен стремиться к новым достижениям, уходит». Стиг Дагерман, фрагмент текста для журнала «Домохозяйка», 1951. Редакция попросила его написать об искусстве жить. На тот момент Дагерману 28, он звезда: четыре книги за четыре года, переводы, театр. И он не может писать. В итоге он прислал длинное стихотворение в прозе, с припиской: «от Стига — философа, возлюбленного и попутчика». Журнал напечатал его под названием «Наша жажда утешения неутолима». Начал он его, впрочем, менее оптимистично. «Все служат разным хозяевам. Меня, к примеру, настолько порабощает мой талант, что я не решаюсь использовать его из страха навсегда потерять. Я попадаю в такое рабство к собственному имени, что не решаюсь написать ни строчки из страха нанести ущерб своей репутации, а когда в конце концов у меня начинается депрессия, я попадаю в рабство и к ней». И то, что он называет чудом освобождения: «Что же это за чудо? Простое и внезапное понимание, что никто — ни власти, ни люди — не имеют права предъявлять ко мне требования, от которых пропадает желание жить. Ведь если пропадет желание жить, что же останется?» Через три года Дагермана не стало. Его дочери Лу тогда было меньше трех лет. Эта история и фрагмент из ее недавно вышедшей книги «Небо рядом. Стиг Дагерман и Анита Бьёрк» (Издательство Ивана Лимбаха, перевод со шведского Натальи Пресс). Ну а Дагермана знаете благодаря «Острову обреченных», «Змее» и «Немецкой осени».

Ой, и чуть не забыл показать увиденное в этом канале. Почти 60 лет прошло. И вот она вернулась. Это — сборник стихов советского поэта, сибиряка Ивана Харабарова. Издательство «Советский писатель», Москва, 1967 год. Внутри — про то, как черемша растет по сибирским просторам: «Ты сорви и попробуй ее не спеша». Что меня особенно порадовало: обложку рисовал Владимир Ковенацкий — художник и поэт из Южинского кружка. В книге его фамилию, кстати, набрали с ошибкой: «Ковеницкий».

Но сколько же мне теперь лет? А не все ли равно, если вот только теперь я нахожу слова и встречаюсь с этим, как с возлюбленной на первом свидании. Михаил Пришвин, 51 год. Эта (и еще 2000!) запись лежит в «Строке» от «Полки» — она присылает одну цитату в день: @strokapolkibot