Ментальный Ментол

Колобка за что повесили? В психологии есть такое понятие – смещённая агрессия. Когда человек не может выразить гнев или раздражение по адресу источника их происхождения, потому что это слишком рискованно или невозможно, а рядом появляется новый раздражитель, на который агрессию можно направить свободно, этот раздражитель принимает на себя непропорционально много агрессии, что называется, и за себя, и за того парня. Подобным образом фильм «Колобок», не успев выкатиться на экраны, уже получил столько хейта на свою голову, что и иным иноагентам не снилось. И очевидно, что такой напор никак не объясняется ни качеством самого фильма, ни действиями его продюсеров, которые намеренно или ненамеренно подставились под удар, лоббируя даты премьеры в собственных интересах. В конце концов, не они первые. Да и вообще сильно сомневаюсь, что большинство возмущённых относится к армии фанатов «Человека-паука», обиженных переносом даты его показа. Но интересно, что пинали «Колобка» практически все, включая проплачиваемые сетки и СМИ крупных медиахолдингов. И такой масштаб уже сложно объяснить одной только стихийной реакцией. Не знаю, была ли эта история с самого начала управляемой или пиарщики просто вовремя увидели её потенциал и подхватили. Но сильно сомневаюсь, что у продюсеров «Колобка» нашлось столько денег, чтобы заставить говорить о нём практически всё русскоязычное инфопространство. Значит, интерес был ещё у кого-то, кто располагает такими возможностями и по роду деятельности работает с общественными настроениями. И это точно не Marvel. )) Если предположить, что речь идёт о подрядчиках госструктур, работающих с общественным мнением, то к качеству такой работы возникает уже довольно много вопросов. Дело в том, что смещённую агрессию можно вызвать и намеренно: достаточно подбросить подходящий раздражитель там, где негатив уже накопился, но не находит выхода. Такой механизм широко используется и в политике. В социологии и конфликтологии его называют канализацией социального недовольства. Накопившийся негатив направляется на безопасный объект, позволяя дать ему выход и одновременно сместить внимание с источника напряжения. Например, людей могут сильно раздражать административные ограничения, несмотря на то, что они объясняются государственными интересами или соображениями общественной безопасности. Непосредственно с этим раздражением никто не работает, но и сами люди открыто возмущаться ограничениями не спешат, поскольку никому не хочется выглядеть неадекватом, игнорирующим реальные угрозы, «раскачивающим лодку» или, ещё хуже, работающим не на ту сторону. В результате раздражение никуда не исчезает, а высказать его по адресу оказывается невозможно. А вот применение административного давления в сфере, никак не связанной с безопасностью или идеологией, уже не воспринимается как вынужденная необходимость. И здесь накопившиеся недовольство и гнев можно выражать открыто, не особенно разбираясь, действительно ли у прежних ограничений и нового повода один и тот же источник. В результате люди, как в случае с «Колобком», необоснованно снижают рейтинг в знак протеста, зло и саркастично комментируют, поддерживают бойкот и раздувают шум в соцсетях, заодно обеспечивая всей истории дополнительное паблисити. И получают облегчение: злость обретает объект и возможность действия, а ощущение бессилия в моменте ослабевает. Но цель канализации не в том, чтобы просто дать выход накопившемуся недовольству, а в том, чтобы сместить внимание с его источника. Если новый объект, становясь мишенью для этого недовольства, снова возвращает внимание к исходной причине, например, к давлению административного рычага, то источник никуда не исчезает, а раздражение лишь усиливается. И в этом, пожалуй, главный вывод из всей этой истории. Напряжение проще снимать по мере возникновения, чем потом пытаться управлять уровнем накопленного. А уж если оно накопилось, удачно сменить адрес раздражения – ещё не значит снять вопросы к его источнику. Ментол в МАКС

Часть 1. Почём фунт лиха? Идея общества, построенного на равенстве и справедливости, не нова: к концу XIX века она получила развитие во множестве так или иначе обоснованных политических теорий. Но в рамках этого разговора нас интересует лишь одна – марксистская, которая стала основанием советского проекта. Едва ли не центральным в ней был вопрос о человеке, которому предстояло строить будущее общество равенства и братства: что заставит его добровольно и производительно трудиться на общее благо, если личное благосостояние перестанет быть главным вознаграждением за труд? Ответ состоял в том, что принуждать человека отказываться от индивидуального ради общего не потребуется: общество должно быть устроено так, чтобы именно через общее он мог полнее реализовать собственную жизнь. Тогда изменится сам человек, труд станет внутренней потребностью, жёсткое разделение труда исчезнет, а общественное развитие станет условием индивидуального. Красиво. Но до этого светлого будущего ещё нужно было как-то дойти. С точки зрения большевиков, таким переходом стал социализм – первая фаза коммунистического общества, за которой должно было последовать построение коммунизма. Но в переход вступал человек, воспитанный постаринке и по простоте душевной по-прежнему трудившийся ради себя и близких и рассчитывавший распоряжаться результатом своих усилий. Его индивидуальные смыслы не исчезли лишь потому, что впереди замаячило великое общее будущее. А это будущее требовало накопления. Гигантские ресурсы нужно было направлять в промышленность, инфраструктуру, образование, оборону и расширение производства, поэтому жизнь конкретного человека не могла улучшиться сразу. Чем дольше шло накопление и дальше отодвигался обещанный результат, тем слабее эта конструкция работала как смысловая опора. Индивидуальные смыслы живут в масштабе человеческой жизни, а исторический переход может оказаться гораздо длиннее неё. Но и накопленный ресурс не мог бы целиком обратиться в личное благополучие: его пришлось бы распределять между миллионами людей и нуждами всей системы. В итоге для отдельного человека огромное общее богатство обернулось бы куда более скромным улучшением собственной жизни. Получается, сторонники реконструкции советского проекта предлагают человеку снова войти в переходный период: ограничить индивидуальное ради общего, которое когда-нибудь должно многократно усилить индивидуальное. А жить этому ветхому индивидуалисту и ближайшим поколениям его потомков, ещё не успевшим обновиться во всесторонне развитых индивидов, нужно уже сейчас. Именно здесь и возникает проблема, которую странно обходить, рассуждая о красоте коммунистической идеи: что должно удерживать реального человека в таком переходе, пока общее ещё не стало продолжением и усилением индивидуального, но уже требует его ограничить? Советский эксперимент показал: индивидуальные смыслы так и не исчезли. Общественный смысл не заменил их и не соединился с ними, а создал дополнительный слой. И когда между ними возникал конфликт, реальный человек по-прежнему выбирал своё – близкое и понятное. Героизм и сверхусилия советского народа ничего не доказывают о действенности марксистской конструкции. История нашего народа знала их предостаточно задолго до Маркса и Ленина. Поэтому мне действительно интересно: на что сегодня опираются люди, рассуждающие о возвращении советских идеалов, кроме воспоминаний о пенсиях, зарплатах, всеобщей занятости, образовании и социальной справедливости? Всё это лишь свойства системы, но не смысл самого проекта. Социализм строился не ради минимально приемлемого набора социальных благ, а как этап движения к другому обществу и, в конечном счёте, к другому человеку. И отсюда повторю вопрос к реставраторам: куда должен вести возрождённый проект и на какие смыслы должен опираться человек, которому предлагают снова в него войти – и прожить собственную жизнь в очередном переходе к светлому будущему, если предыдущая попытка оказалась жутко кровавой, разорительной и не уместилась в целую эпоху? И ещё: почему на этот раз всё должно получиться иначе? Ментол в МАКС

На волне запроса на новые смыслы резко пробудились пассеисты-реконструкторы советского проекта со своей вечной привычкой искать истину там, где однажды её уже не нашли. Разговоры они подчас возбуждают довольно тревожные. Усиливаясь неспокойными вибрациями настоящего, эти разговоры способны вызвать вполне серьёзное напряжение в обществе, которое остро нуждается в единении вокруг новых актуальных смыслов, а не в хороводах вокруг чучела призрака коммунизма в старой кожанке, синих галифе и синей фуражке с красным околышем, выставленного посреди поля идеологической неопределённости. Поэтому пишу и скоро запускаю небольшой цикл постов с попыткой разобраться, почему в одну воду дважды всё-таки не войти. Как и обещал 👆, начинаю цикл, в котором постараюсь поднять важные вопросы о возможности/невозможности реконструкции «советского проекта». Независимо от моего личного отношения к советскому эксперименту, формулировать их постараюсь максимально конструктивно и без эмоциональной предвзятости, опираясь, насколько это возможно, на факты. Потому что, в моём понимании, правильные вопросы важнее, болезненно эмоциональной и подчас откровенно вредной полемики в стиле «Сынов Монархии» или попыток мериться длиной аргументов внутри искажённой с обеих сторон картины «красные против белых». Здесь должна работать простая логика, которую Маркс с Лениным, к примеру, отлично понимали: нет вразумительных и полных ответов на вопрос, как всё будет работать, — нет идеи общественного устройства. Нет общей идеи — отсутствие оснований придётся компенсировать принуждением. Поэтому любая идея, которую предлагают всему обществу, должна начинаться не с политических манипуляций, привлекательных образов, персональных пожеланий и обещаний без обязательств, а с готовности внятно и по существу отвечать на возражения самых разных людей. За исключением, конечно, тех случаев, когда у той или иной группы, оказавшейся в меньшинстве, возникает непреодолимое желание навязать свою точку зрения большинству через майданы и революции, а затем удерживать установленный порядок террором и диктатурой. В остальных случаях необходим содержательный диалог – и участвовать в нём важно всем сторонам. И здесь, на мой взгляд, нельзя заранее исключать ещё один ракурс: если вразумительных ответов от реставраторов не будет, но обществу всё равно станут навязывать «возвращение в СССР», стоит присмотреться: действительно ли перед нами проект для всех – или попытка отдельных людей создать общее пространство, в котором некоторые особенности их восприятия мира получат удобную для них и обязательную для остальных форму?

Всегда знал, что «Ментальный Ментол» – канал уникальный. Но статистика дала возможность в этом окончательно убедиться. Все авторы знают принцип правильного блогинга: если в мире есть люди, которым в принципе интересно читать то, что ты пишешь, то чем больше и чаще ты пишешь, тем быстрее растёт аудитория. И только в «Ментоле» всё работает ровно наоборот: чем чаще в нём появляются новые посты, тем меньше становится подписчиков. Интересно, уже можно начинать этим гордиться? ))

Мигранты атакуют Испанию👆 Так и хочется позлорадствовать: так им и надо! А теперь предположим, что Европа за пару лет развернётся от «ценностей» цветущего сада в сторону: «Еуропа понад усе», форпост на пути орды с востока, телемарафон и бусики ТЦК. Представили? Сегодня это люди без документов, статуса и устойчивого места в европейском обществе. Завтра им предложат легализацию, содержание и право остаться – в обмен на камуфляж, автомат и защиту новой родины. А тем, кто не проникнется, предоставят богатый выбор между депортацией, отбитыми почками, тюрьмой и «добровольной» мобилизацией. Это вам не петляющих до магазина крестьян по хуторам отлавливать. Здесь сразу дивизиями можно будет в ряды выстраивать. И, как видно на примере Украины, после несложной комплексной подготовки и зачистки альтернативного политического и медийного поля никто даже не вякнет. Все как миленькие добровольно-принудительно будут одеваться в камуфляж, брать в смуглые молодые руки автомат и отправляться на восток на защиту нэньки Европы. Кто за деньги, кто за статус, кто за страх. А если только ногу оторвёт, так ещё и с пенсией домой отпустят. Но к тому времени, думаю, это уже будет не точно. Поэтому поводов для злорадства на поверку здесь мало. Впрочем, как и для особого страха. Хоть их и много, но, как говорит наш опыт последних 20 лет, бойцы они так себе. Да и мы как показывает тот же опыт не лыком шиты: не числом, так умением 😎

И один в поле воин? Сегодня модно высмеивать и ругать всех, кто младше 35 лет, за инфантильность. Им вменяется в вину, что они думают только о себе, избегают обязательств, не умеют терпеть и готовы участвовать лишь в том, что соответствует их интересам. Но как-то странно обвинять огромную массу людей в психологической недоразвитости. Для такого утверждения пришлось бы предположить либо фактическое изменение человеческой физиологии, либо возникновение каких-то фантастически однородных условий, в которых невероятное количество людей почему-то так и не смогло повзрослеть. На самом деле даже качества, которые приписывают этим поколениям, во многом надуманы. Они тоже умеют много работать, преодолевать трудности, рисковать, начинать заново и выдерживать серьёзные нагрузки – как и люди старшего возраста. Да и прилагать усилия там, где это им необходимо, они в целом вовсе не против. Просто в привычной для них системе представлений достойным считается прежде всего такое усилие, которое позволяет человеку утвердить собственную личность: доказать себе, что он может, найти свой путь, расширить свободу и стать ещё более убедительной версией самого себя. А усилие ради чужих целей, навязанных идеалов или без ясного личного результата воспринимается как бессмысленное. При этом его не обязательно осуждают: если кому-то такой выбор подходит, значит, он имеет на него право. Но сами они в большинстве своём подобный мотив отвергают, поскольку не видят, ради чего должны это делать. Такая направленность действительно напоминает подростковую. Для подростка самостоятельность становится главным критерием значимости усилия: смысл имеет прежде всего то, что помогает отделиться, определить себя, выстроить вокруг более удобную среду и добиться признания права распоряжаться собственной жизнью. Только теперь эта переходная форма предъявляется как полноценный идеал взрослой жизни. И заметьте: вовсе не зумеры это придумали. Посмотрите на горы детского контента, созданного за последние 30–40 лет, – того самого, на котором выросли эти поколения. Что вы увидите? Довольно быстрый переход от героя, жертвующего собой ради других – иногда без надежды быть узнанным или вознаграждённым, – к герою, который в первую очередь доказывает себе, а затем и другим, что чего-то стоит. Он тоже готов пожертвовать собой, как герой прежнего времени, но теперь эта жертва оправдана личным становлением: именно через неё он узнаёт, кто он, и обретает подтверждение собственной значимости. Но такой контент – всего лишь продукт рынка. А рынок подобные идеалы не придумывает с нуля. Во все времена он брал уже получившую общественное признание модель одобряемого поведения, финансировал её массовое распространение и использовал в собственных целях. И в данном случае коммерческая выгода более чем очевидна. Впервые в таком масштабе появилась возможность отделить потребителя от общественно заданных моделей потребления. Человеку, который остаётся главным проектом самого себя, можно бесконечно продавать почти одно и то же, каждый раз переупаковывая ценностное предложение. Потому что по факту ему продаётся новая идентичность: очередной способ проявиться, освободиться от ограничений, найти себя и снова доказать собственные возможности. То есть для рынка такая архитектура человека и целесообразна в моменте, и эффективна в перспективе. Но с точки зрения общественной выгоды получается довольно странная конструкция. Рынок использует для продажи уже получивший общественное признание образ человека. А признание этого образа нормой предполагает, что такая норма зачем-то нужна самому обществу. Семья, общество и государство держатся на совсем других качествах: способности поддерживать долговременные связи, поступаться личным ради общего результата, исполнять обязательства, вкладываться в общественно полезное и при необходимости идти на сверхусилие, даже если его никогда не получится предъявить как личную победу. И здесь возникает главный вопрос: так какую стратегию развития предполагает общество, в котором человек не рассматривается как его будущая опора? Ментол в МАКС

Где деньги, Ким?! Не собирался высказываться по поводу украинских ударов по складам Wildberries — вроде всё и так очевидно. Но нет. Количество эмоций вокруг зашкаливает. И сквозь эту эмоциональную реакцию просвечивает один интересный современный общественный феномен. Что мы видим? Десятки, если не сотни, роликов пострадавших продавцов (реселлеров), чей товар находился на складах Wildberries и которые теперь «не понимают, как им дальше жить». И со всех сторон — волну претензий к Татьяне Ким и Wildberries: компания делает недостаточно, чтобы компенсировать их потери. Пропустим всяких медийных персонажей, хайпующих на этой теме, — у них работа такая. И обратим внимание только на тех, кого ситуация задела непосредственно. Если смотреть на происходящее со стороны, логика претензий понятна. Товар принадлежал продавцам, находился на складах Wildberries, склады уничтожены — значит, именно с Wildberries и спрашивать. Но так получается, только если воспринимать маркетплейс как склад, обслуживающий независимого продавца. А если посмотреть на бизнес-модель целиком, картина оказывается совсем другой. Реселлер находит и закупает товар, привозит его на склад, формирует предложение и оформляет карточку. Маркетплейс создаёт поток покупателей и обеспечивает остальную часть процесса: витрину, хранение, продажу, доставку, оплату и возвраты. То есть перед нами не просто два отдельных бизнеса, один из которых оказывает услуги другому, а партнёры — участники одной бизнес-системы. Каждый берёт на себя определённую часть общего процесса, и каждый зарабатывает благодаря тому, что зарабатывает другой. Поэтому удар пришёлся по всей системе сразу, а не только по реселлерам. Реселлеры потеряли товар и будущую выручку. Wildberries — не только склады, оборудование, логистические мощности, но и текущий оборот, будущие доходы и доверие к самой системе. Каждый пострадал в той части общей конструкции, которую обеспечивал, и соразмерно масштабу своего участия в ней. И если у продавцов есть юридические основания требовать компенсацию — пусть требуют. Но это отдельный вопрос, который должен решаться в правовом поле. Но если юридическую логику подменить простой эмоциональной логикой: «Татьяна Ким на нас зарабатывала и благодаря нам у неё теперь много денег; мы пострадали из-за атаки на её склады — значит, она и должна покрыть наши потери», то из картины исчезает главное: ущерб реселлерам причинил не Wildberries. Сам маркетплейс, как и они, — пострадавшая сторона. Причём его собственные потери огромны даже для такого крупного бизнеса. Получается, пока система работает без сбоев и приносит деньги, все её участники — самостоятельные предприниматели, заранее договорившиеся о функциях, доходах и рисках. Но стоит случиться беде, как выясняется, что самостоятельность распространялась только на доходы: прибыль каждый считает своей, а последствия общего риска должен разгребать сильнейший. И вот здесь в подобной реакции проступает важный феномен. Пока реальность укладывается в ожидаемую картину, человек выглядит самостоятельным. Но стоит привычному порядку рухнуть, как он ставит своё дальнейшее движение в зависимость от того, найдётся ли кто-то с большими возможностями, способный вернуть происходящее в приемлемое состояние – почти так же, как ребёнок ждёт этого от родителя. Но во взрослом мире никто не обязан восстанавливать для человека прежние условия. Ни государство, ни начальство, ни партнёры не могут вместо него решать, как действовать в изменившейся среде. Только он сам может выбрать: признать случившееся частью собственной жизни и действовать дальше с учётом новых обстоятельств или ждать, когда кто-то всё порешает. И это особенно важно сейчас, когда непредсказуемость стала условием жизни на годы вперёд. Ментол в МАКС

Их до сих пор корежит. Царственные страстотерпцы лакмусовая бумага. Если есть сомнения кто есть кто, всегда можно поднять этот вопрос. Сразу все встанет на свои места. Согласен с комментарием — наблюдение очень точное. Здесь действительно срабатывает принцип лакмусовой бумаги: отношение к Царственным страстотерпцам выявляет не столько взгляд человека на большевиков, сколько историческую линию, с которой он соотносит самого себя. К примеру, палача в Юровском разглядеть не трудно. Гораздо труднее признать, что дорогу юровским открыли образованные, респектабельные люди, чей культурный код унаследовал в определённой своей части и сегодняшний образованный класс. Они вполне могли искренне считать себя патриотами и желать стране лучшего, но уже не воспринимали её как живую историческую целостность, к которой сами принадлежали. Поэтому обращались с ней как с неудачно устроенным общественным проектом: хотели демонтировать политическую конструкцию, отказаться от прежней государственности, отбросить историческую и религиозную преемственность — в уверенности, что затем всё можно собрать точнее и правильнее. Именно их духовный космополитизм и согласие на десакрализацию устоев открыли дорогу людям совсем другого типа — тем, для кого ни сама Россия, ни право русского народа на собственное историческое бытие не имели самостоятельной ценности. Которым было безразлично, кого расстреливать и что уничтожать, если это помогало им удерживать власть, осуществлять свой проект или извлекать собственную выгоду. Поэтому так непросто увидеть в той трагедии долю собственной вины: вслед за этим придётся пересматривать свою культурную родословную и мировоззренческие основания, унаследованные от людей, которые могли даже искренне любить Россию, но не признавать за ней собственной исторической природы — и допустили к власти тех, кому Россия была в принципе безразлична. На фото: участники революционных событий, приведших к свержению самодержавия. Февраль — март 1917 года. Судя по облику и одежде, перед нами вовсе не рабоче-крестьянская масса.

Он сам виноват! (Давние мысли к трагической дате) Главный аргумент советской интеллигенции, не симпатизировавшей советскому строю, о причинах того, почему «всё так получилось», я впервые услышал ещё в школе от учителя истории. Внешность у него была абсолютно штабс-капитанская, взгляды на события начала XX века – несколько нетрадиционные для советской школы, а своих симпатий к Белому движению он даже не скрывал. Аргумент звучал так: царь сам виноват в том, что всё так получилось, – был слаб и не уверен в себе. Поэтому его свержение историк представлял как попытку неравнодушных политических элит при пассивной поддержке военного руководства взять власть в свои руки и тем самым укрепить государство. Впоследствии этот тезис мне приходилось слышать часто. Обычно к нему добавляли рассуждения о дискредитировавшем себя окружении Николая II и нежелании царя что-либо с этим делать. Даже революционеров он, дескать, мог разогнать, но не решился. Меня тогда удивил контраст с классической советской пропагандой: там царя никогда не изображали слабым. Напротив, Николай Кровавый, деспот, тиран – лишь часть эпитетов, которыми большевики награждали бывшего императора. То есть главные политические противники Николая II изображали его непримиримым и опасным врагом, которого необходимо было расстрелять вместе со всей семьёй, поскольку он, по их утверждению, мог возглавить антибольшевистское движение. Правда, если исходить из этой логики, возглавить ему тогда пришлось бы преимущественно тех, кто либо непосредственно свергал его в феврале 1917 года, либо этому попустительствовал. А советская диссидентствующая интеллигенция, напротив, считала его безвольным, слабохарактерным человеком, не справившимся с управлением страной. Обратите внимание: именно так её представители и их идейные потомки продолжают воспринимать его и сегодня — просто загляните в школьный учебник истории под редакцией Мединского или посмотрите сериал Кончаловского «Хроники русской революции». Ну, с большевиками всё понятно – им для их драматургии нужен был эпический антагонист. Не могла же их плакатная мускулистая, миллионопалая, сжатая в один громящий кулак красная рука бить слабака, на которого цыкнешь – и он сам побежит. Они и назначили себе подходящего суперзлодея, который к моменту их прихода к власти уже несколько месяцев находился под арестом. В советском эпосе подобных проколов много. Простим им эту слабость. Но почему советский диссидентствующий интеллигент — непримиримый кухонный борец за правду, испытывавший к Советам откровенную неприязнь, — в своей жажде справедливости так и не предъявил коммунистам счёт за очевидное и ничем не оправданное зло? Ведь по сути это был акт политического террора, совершённый с какой-то извращённой жестокостью: уничтожение политического оппонента, его детей и домочадцев в Екатеринбурге и родни под Алапаевском. Разве это не идеальная самоподстава большевиков, чтобы начать задавать им неудобные вопросы о легитимности их прихода к власти – через майдан, механизмы террора, игнор мнения большей части электората и прочее? Ан нет! Этого так и не случилось. Ведь тогда и большевики могли задать неудобные вопросы: «Простите, а кто всё это начал? Нас там вообще не было! И заодно уж объясните: ради чего эту революцию затеяли?» Зато тезис о слабом царе позволял перевести всё с политического уровня на нравственный. Да, красные поступили чудовищно, но не политическую фигуру же устранили, а так – перегнули на местах. Значит, можно осуждать злодеяние, но не ставить под вопрос легитимность большевистской власти. И, самое главное, не задаваться вопросом: что же натворила в феврале 1917 года эта самая интеллигенция, охотно поддержавшая тех, кто открыл ящик Пандоры? Это хорошо иллюстрирует феномен советского диссидентства – в широком смысле, как образ мышления нашей интеллигенции. Протест почти никогда не становится политическим, а сводится к нравственному самоопределению. Не борьба, а способ сказать самому себе и окружающим: я не такой, а значит, я ни при чём. И сегодня у её духовных наследников этот способ работает точно так же. Ментол в МАКС

Анонс На волне запроса на новые смыслы резко пробудились пассеисты-реконструкторы советского проекта со своей вечной привычкой искать истину там, где однажды её уже не нашли. Разговоры они подчас возбуждают довольно тревожные. Усиливаясь неспокойными вибрациями настоящего, эти разговоры способны вызвать вполне серьёзное напряжение в обществе, которое остро нуждается в единении вокруг новых актуальных смыслов, а не в хороводах вокруг чучела призрака коммунизма в старой кожанке, синих галифе и синей фуражке с красным околышем, выставленного посреди поля идеологической неопределённости. Поэтому пишу и скоро запускаю небольшой цикл постов с попыткой разобраться, почему в одну воду дважды всё-таки не войти. Следите за обновлениями в канале

Три друга Представьте себе, что человек тяжело заболел. Ему плохо: высокая температура, болит голова, от слабости он не может встать с постели. Требуется серьёзное лечение. Здесь к нему приходит друг и, от чистого сердца пытаясь поддержать, рассказывает о своём деде, который героически перенёс невероятно тяжёлую болезнь, и о том, как сам не так давно успешно справился с опасным заболеванием. Как вы думаете, облегчит ли это страдания человека? Кажется, ответ очевиден. Но, возможно, это позволит ему не воспринимать происходящее как нечто запредельное. А теперь представьте, что приходит второй друг и с тем же желанием поддержать начинает рассказывать, что болезнь на самом деле даже не болезнь. Что серьёзного лечения не потребуется. Что всё под контролем и скоро закончится, так и не начавшись. Очевидно, такой оптимизм способен морально поддержать и даже поднять настроение. Но что будет, если на очередном витке болезни человеку станет хуже? Не растеряет ли он этот оптимизм не только в моменте, но и вообще? И вот приходит третий друг и говорит: «Дружище, как бы я тебе ни сочувствовал, но у тебя серьёзные проблемы. Надо собираться с силами, усиленно лечиться и быть готовым к любому развитию событий и возможным осложнениям. Если взяться за дело с умом, то, возможно, мы со всем справимся». Совсем не вселяет оптимизма, да? Зато при определённом настрое вполне может неплохо мобилизовать. Неправда ли, у каждого из трёх вариантов есть свои преимущества и каждый при этом в чём-то сильно проигрывает остальным? Примерно на такие же три категории делятся и комментаторы текущей ситуации – как официальные, так и общественные. Каждый из них по-своему говорит о том, чего никто доподлинно не знает, неизбежно оставляя многое за пределами своего взгляда. Один предлагает опереться на прошлый опыт, другой – на оптимизм, третий – готовиться к серьёзным испытаниям. Всё это может поддержать, успокоить или мобилизовать. Но ни один такой взгляд сам по себе не вмещает всей ситуации. Проблема начинается там, где один из этих взглядов становится для нас описанием самой ситуации. Тогда сложная и ещё даже не определившаяся реальность незаметно сворачивается до одной понятной линии. Услышав, к примеру, что всё ещё только начинается и впереди серьёзная борьба, можно услышать: «Дальше будет только хуже». А слова «всё под контролем» так же легко превратить в уверенность, что скоро всё закончится. Хотя ни того ни другого в сказанном может вообще не быть. И это имеет вполне практическое значение. Действуем мы не столько исходя из самой ситуации, сколько из того, как её смогли понять. Чем более плоской для нас становится картина происходящего, тем меньше вариантов мы в ней видим – а значит, тем меньше возможностей для решений и действий оставляем себе. Ментальный Ментол в МАКС

Опрос к читателям канала. Не очень понимаю, какая периодичность публикации постов в «Ментальном ментоле» будет удобной. Поскольку здесь выходят в основном лонгриды, есть ощущение, что это важно. Поэтому хочу сначала понять, как вы вообще читаете канал. Не затруднитесь пройти простой анонимный опрос.

Если наступит следующий день В 1983 году, ещё в разгар холодной войны, в США вышел телефильм «На следующий день» (The Day After). По внутренней логике он делится на две части. Первая – о цепочке почти случайных событий, запустивших ядерный конфликт. Вторая – о том, что происходит после ядерного столкновения. Сценой, разделяющей «до» и «после», становится ядерный катаклизм: момент, в котором один мир заканчивается, а вместо него начинается совсем другой. И при том что это не Голливуд с его бюджетами, спецэффектами и навороченной графикой, сцена ядерного катаклизма действует настолько сильно, что ощущение безвозвратности прежнего мира просто оглушает. Для тех, кто помоложе, напомню контекст. После 1945 года Советский Союз постоянно жил в состоянии повышенной готовности к тотальной ядерной войне. И это касалось не только вооружённых сил, но и всего населения. Любой советский школьник знал, что делать при команде «вспышка справа» или «вспышка слева» и где находится ближайшее бомбоубежище. Изучал поражающие факторы ядерного взрыва, умел пользоваться противогазом и средствами химзащиты. Серьёзность этой подготовки была гораздо выше, чем нынешнее обучение действиям при внештатных ситуациях в школе. Значит, вероятность такого развития событий руководство считало более высокой, чем сегодня вероятность гипотетической террористической атаки. И в этом контексте особенно интересно, что фильм показали по советскому телевидению в прайм-тайм. Видимо, лицам, принимавшим такие решения в СССР, он показался настолько важным, что его решили вынести на всю страну. Фильм пугал. Фильм впечатлял. И вместе с тем, как ни странно, успокаивал. Потому что становилось понятно: если наверху, с обеих сторон, находятся люди, которые не могут не понимать последствий, показанных в фильме, а именно такая уверенность тогда почему-то казалась неоспоримой, — не может быть, чтобы они без невероятных для этого причин развязали такое. Сейчас идёт активная фаза очередного большого передела мира. Борьба России за выживание ещё только начинается. А экзистенциальное противостояние двух держав – США и Китая, из-за которого всё это и началось, – даже не вступило в горячую фазу. При этом российский поп-политикум, а вслед за ним и горячие головы среди обывателей, захвачены одним нарративом: пора применить ядерное оружие. Люди, которые замучились включать VPN, спустя месяц страдают из-за бензина по двадцать литров в руки и пугаются беспилотной опасности в соседнем регионе, на полном серьёзе рассуждают о перспективах и последствиях ядерного взрыва… Вот уж поистине критическое мышление уровня пятилетнего ребёнка!

Цензурировать нельзя постичь Никита Сергеевич Михалков на днях негативно высказался о попытках цензурировать наличие в фильмах наркотиков, алкоголя и курения. «Вычеркивать из фильмов наркотики или алкоголь — это глупость. Потому что дело не в том, что показывают, дело в том, каков результат. Если человек вышел, пострадал, но не притронулся, потому что знает, чем это кончается, — это другой разговор». Мне здесь интересна не столько сама тема запретов, сколько то, что за ней стоит. Кинематограф всё чаще начинают воспринимать по законам рекламы: будто сам по себе показ чего-либо в кадре уже побуждает человека это повторить. И если смотреть на современный кинематограф, у такого восприятия есть серьёзные основания. Но настоящее искусство устроено иначе: оно работает не образом, а смыслом, который через этот образ раскрывается. И в этом контексте мне сразу вспоминается фильм «Кто, если не мы» 1998 года — последняя режиссёрская работа замечательного русского актёра и режиссёра Валерия Михайловича Приёмыхова. Фильм не сложный по сюжету и по форме, и его легко принять за проходной, особенно если не понимать контекст. А контекст специфический: вторая половина девяностых годов, Россия ещё на перепутье, но уже пытается жить по-новому. И герои вместе с ней пытаются вписаться в эту новую реальность. Приёмыхову, как всегда, удалось через персонажей показать современность — состояние почти всей тогдашней России. Каждый по-своему дезориентирован, каждый по-своему одинок, каждый по-своему пытается найти своё место и научиться жить в новом мире. И у каждого это получается по-своему. На самом деле в этих попытках не было ничего кинематографического. Люди просто пытались выжить, освоиться, вернуть себе нормальную жизнь в стране, которую перестали узнавать. Сюжет незамысловатый, история простая, да и показывать, по большому счёту, как будто нечего. И вот здесь включается главное мастерство Приёмыхова: он сумел с такой любовью к простому человеку и с таким трепетом к его жизненному опыту подойти к этому материалу, что получился настоящий фильм — сильный не сложностью сюжета, режиссурой или операторским мастерством, а способностью довести человека до катарсиса и предощущения надежды. И эта никем прямо не высказанная в фильме надежда — всё будет хорошо и всё у всех получится — дала очень многим силы встать и идти дальше, хотя свет в конце туннеля тогда ещё был совсем не очевиден. Так при чём здесь запреты? А при том, что главный герой Геннадий в исполнении самого Валерия Приёмыхова — выбитый из жизни пьяница, который весь фильм ходит с чекушкой в кармане и квасит, как квасили тогда многие мужики, потерявшие своё призвание. Мальчишки курят и один раз даже напиваются — как это делали подростки того же возраста и из тех же социальных слоёв. А один из главных героев по малолетке попадает в колонию, как попадали многие из его среды. А теперь представьте, что из этого фильма вырезали алкоголь, курение и противоправные действия. То есть полфильма. Остановило бы это того, кто хочет пить или курить? Дай-то Бог. Конечно, запрет может убрать что-то из кадра. Но создаст ли он у человека внутреннее различение? Покажет ли, к чему ведёт саморазрушение? Даст ли возможность, пройдя через чужую ошибку, выйти к собственной ответственности? Вопрос риторический. А вот хорошее искусство так может. Ментальный Ментол в МАКС

Как царь Крёз оракул сломал Меня спрашивают, что будет дальше. Понимаю природу вопроса. Но Ментальный Ментол не относится к тем аналитическим каналам, задача которых – во что бы то ни стало предугадать события. У Ментола другая задача. Принято считать, что напряжение вызывает неопределённость. Человек не знает, что будет, и поэтому испытывает беспокойство. Но парадокс в том, что предсказанное будущее может создавать ничуть не меньшее напряжение. Люди всегда старались «узнать» будущее. В древности для этого хватало трещин на панцире черепахи или лопатке животного, позже в ход шли более «точные» способы: положение звёзд, расклад карт или галлюцинации. В наше время частично эту функцию на себя берут многочисленные эксперты и аналитики. Информационное поле просто перенасыщено людьми, которые уверенно рассказывают огромным аудиториям свои версии того, что и как будет дальше. Человек устроен гораздо сложнее, чем компьютер, и не воспринимает информацию как данные, который нужно сохранить в полученном виде и использовать по команде. Вся получаемая нами информация субъективно перерабатывается и уже в таком виде записывается в нашу память, а в дальнейшем постоянно влияет на наши решения, планы и поступки. И вот это «субъективно» – сложнейшая конфигурация факторов: опыта, знаний, эмоций, настроения, жизненных взглядов и особенностей человека. Поэтому человек выбирает не только, что услышать, но и то, как он это услышит. Видите, сколько версий будущего приходит со всех сторон. Под любое внутреннее состояние можно найти свой прогноз: тревожный, победный, катастрофический, успокаивающий, циничный, мобилизующий – любой. Человек и понимает, и интуитивно чувствует, что ни один прогноз не охватывает всей полноты процесса: любая информация неполна, её достоверность не абсолютна, а ракурс всегда ограничен. По сути, человек получает внешне обоснованную, но внутренне несогласованную конструкцию — и оказывается уже не перед неизвестностью, а перед недостоверной версией будущего, на которую пытается опираться. Это хорошо видно на примере царя Крёза. По преданию, замыслив войну с Персией, Крёз обратился к Дельфийскому оракулу и получил двусмысленное пророчество: если он пойдёт войной на персов, то разрушит великое царство. Крёз решил, что речь идёт о Персидском царстве, начал войну и в итоге действительно разрушил великое царство — только собственное, Лидийское. В этой истории хорошо видно: хотя Крёз и получил предсказание от оракула, выбор того, как его трактовать, он сделал сам — на основании того, чего ему хотелось больше всего. Оракул дал ему только формулу. Крёз сам взял из неё тот смысл, который отражал его желание. Но этот смысл стал для него заменой основания: ведь к оракулу он и обратился потому, что сомневался. С современным человеком происходит похожая вещь, только в другой среде. Рынок аналитиков, экспертов и ЛОМов уже сам предлагает ему выбор общественно-политических прогнозов. Остаётся подобрать подходящий. Но выбирает он по-прежнему так же, как когда-то сделал Крёз: берёт, не особо задумываясь, то, что лучше укладывается в его текущую картину мира, состояние, надежду, страх, обиду, опыт, политическую позицию и жизненную парадигму. И дальше живёт не в реальности, а внутри «предсказанного» сценария. И здесь задача Ментола – показывать, что у каждого процесса есть несколько слоёв, на одну и ту же точку можно смотреть с разных ракурсов, а событие редко исчерпывается одной линией объяснения. Будущее не становится однозначным только потому, что кто-то авторитетный уверенно высказал своё предположение. Это не гарантирует спокойствия, но возвращает человеку пространство выбора. Можно наблюдать, различать процессы, видеть ограничения, понимать вероятности, готовиться морально, интеллектуально и физически к разному развитию событий. И главное – можно сохранять собственную позицию. В этом смысле Ментальный Ментол относится к читателю как к полноценному субъекту, который сам будет выбирать, как ему видеть происходящее и как действовать из этого выбора. Ментальный Ментол в МАКС