Seashell freedom

Предыдущие части: 1; 2; 3; 4; 5; 6. Окончание Но эленхос Богини страшен. Это полидэрис эленхос. Эпитет πολύδηρις обычно переводят как «многоспорный». Формально верно. Слово δῆρις (дерис) означает «бой, конфликт, состязание, спор». Но у δῆρις есть однокоренные слова ещё более выразительные: δέρω («сдирать кожу») и его дериват δέρμα («шкура, содранная кожа»). Δῆρις восходит к протоиндоевропейскому *der- («разделять», «рвать на куски») и через него имеет русские когнаты со смыслом, от которого треск стоит, хруст и грохот – «раздирать», «драть», «драка», «удар», «раздор». Не менее показателен индийский глагол dr̥ṇā́ti (दृणाति), тоже восходящий к *der-, и означающий «рвать, раскалывать, ломать». В поэме Парменида приговор Богини многораздорный. Богиня раздирает путы человечьей привычки. Бессмертная разрывает оковы привычного опыта и обычая – обычной мнимости. «Индра – Раздиратель городов». Κρῖναι δὲ λόγῳ πολύδηριν ἔλεγχον ἐξ ἐμέθεν ῥηθέντα – «Истолкуй [вещим] словом многораздорный эленхос, прореченный мной». Курос должен профетическим словом передать всё то, что воспринял от Богини. Но это значит только одно: Богиня повелевает Парменеиду, сыну Пирета, создать пророческую поэму! Окружность Сфайроса замыкается. «Не было начала, не было конца…». В Пятом фрагменте поэмы Богиня произносит: Ξυνὸν δὲ μοί ἐστιν, ὁππόθεν ἄρξωμαι· τόθι γὰρ πάλιν ἵξομαι αὖθις – «Одно мне и то же – здесь начать или там: все равно ворочусь я обратно». Курос-Парменид начал своё путешествие на колеснице Гелиоса к Вратам Ночи и Дня, к Началу начал, чтобы познать истину. Но Алетейя кругловидна (εὐκυκλέος). Мистическое путешествие Куроса само и становится поэмой о мистическом путешествии. И мы читаем её вот уже две с половиной тысячи лет, пытаясь постичь её бездну. Мы тоже в пути. Путь Парменида возвращается к Началу. Путь Куроса всегда начинается.

Предыдущие части: 1; 2; 3; 4; 5. Продолжение Но возможен другой тропос того же самого языка. Есть другой пейрас. Это профетический язык богов. В последних строках VII фрагмента поэмы Богиня говорит: κρῖναι δὲ λόγῳ πολύδηριν ἔλεγχον ἐξ ἐμέθεν ῥηθέντα. Гаспаров так понимает этот логион: «Будь лишь разум судьей многоспорному слову, произреченному мной!» У всех переводчиков прочтения схожи. Вот, например, стихотворная версия Лебедева: «Рассуди многоспорящий довод разумом, мной приведенный». Во всех переводах одна и та же структура – «рассудить разумом многоспорный суд, прореченный Богиней». Это и есть тот самый интерпретационный перевод, о котором я говорил. Так захотели перевести: вот чувства, они лгут, а надо опираться на разум. Просто и ясно, внятная дихотомия. Но речение Богини глубже. Глагол κρῖναι (κρίνω) многозначен: это и «различать, разделять», и «исследовать», и «судить». Общая семантика уже встречалась нам – «разделять, артикулировать». И позже, уже у Платона описано искусство различать – диакритика (διακρῐτική, διάκρισις). Но один из смыслов κρίνω – «истолковывать». В античности толкователь снов назывался онейрокритом, онейрокритиком (ονειροκρίτης). Синоним: онейромант (όνειρομάντης). А книга-сонник – Ονειροκριτικά. Слово «критика» (κριτική), равно как и «кризис» (κρίσις) и происходят от κρίνω. Далее во фразе поэмы мы видим λόγῳ (λόγος), которое тоже полисемично, и, конечно, «разум» – обычный вариант его перевода, как, впрочем, и «слово». Но одно из значений эллинского λόγος – это «пророческое речение оракула». Λόγιον – вещее слово. Но что именно требует истолковать Богиня? А вот что: Её полидэрис эленхос (πολύδηρις ἔλεγχος). Эленхос – это «испытание, проверка, обличение, разбор, довод, суд». Позже эленхос стал приёмом в майевтическом методе Сократа. Но перед нами не человеческий, а нуминозный эленхос великой Богини. Представление об эленхосе как катарсии (κάθαρση) восходит к магическим практикам ритуального очищения от скверны-миазмы (μίασμα), которая связана с родовым проклятием и, тем самым, с миром мёртвых. Миазма – это особая стихия вины. Эленхос в поэме Парменида и связан с Фемидой – богиней правосудия, и с многовозмездной Дике (πολύποινος Δίκη) – с богиней справедливости и правды, охраняющей Врата Ночи и Дня. На золотой орфической табличке из фессалийского города Феры, среди прочего, написано: ἄποινος γὰρ ὁ μύστης – «мист избавлен от возмездия (искуплен)» (D3 Pherai, OF 493). На орфической табличке из Фурии прямо говорится об уплате пени-мзды, виры за грехи: ποινὰν δ’ ἀνταπέιτεσει ‹σ›’ ἔργων ἕνεκα οὔτι δικαίων – «и я оплатила долг за неправедные дела» (A2 Thurii, OF 489). А на нескольких других орфических табличках из италийской Великой Греции, откуда родом и Парменид, в начале текстов воспроизводится формульное выражение: Ἔρχομαι ἐκ κοθαρῶν κοθαρά – «Прихожу я чистая из чистых» (например, A1 Thurii, OF 488). Весь этот орфический сюжет соотносится с ещё архаическим учением о посмертном суде, встречающемся уже у Гомера. И самая известная версия этого сюжета содержится в диалоге «Государство» Платона – рассказ памфилийца Эра о своём посмертии. Эленхос – суд-обличение творится на потусторонней развилке дорог – триодии (τρίοδος). Это Ипсилон Пифагора – Υ. На суде решается посмертная судьба души. И катарт обретает богоравный удел. Окончание следует.

Предыдущие части: 1; 2; 3; 4. Продолжение Итак, νέμω несёт семантику разделения на доли-мойры, управления и распределения уделов, и, тем самым, упорядочивания и полагания. Отсюда, по-видимому, и другое значение νέμω – «наслаждаться чем-то, обладая им». Выражение Симонида – γλώσσαν νωμάν обычно переводят как «разбирайся в языке», «направляй язык», «люби язык». М. Л. Гаспаров так и переводит νωμᾶν – как «лелеять». Всё верно. В диалоге Платона «Кратил» Сократ говорит: «…“νωμᾶν” καὶ τὸ “σκοπεῖν” ταὐτόν» – «"рассматривать" и "понимать" – одно и то же» (411d). Мы видим, что здесь, так же как и в поэме Парменида, сопоставлены νωμᾶν и σκοπέω. Платон устами Сократа в «Кратиле» играет словами, жонглирует народной этимологией, но семантику улавливает превосходно, ну ещё бы, это же целый Платон. Νώμησις означает «обдумывание», но при этом и «наблюдение». Однако и σκοπέω может переводиться не только как «смотреть», но и как «созерцательно размышлять». Язык различает – А не есть Б. Артикуляция – основа языка. Язык выпасает слова. И пейрасы-границы пастбищ языка становятся номосом – законом. Язык пасёт чувства, как послушную скотину. Вот почему Богиня говорит о невидящем глазе (ἄσκοπος ὄμμα – «невнимательный, рассеянный, безразличный глаз») и о шумливом ухе (ἠχήεις ἀκουή – «зашумленное ухо», «забитый громким шумом слух»). Глаз смотрит, но не видит. Ухо слушает, но не слышит. Двери восприятия завалены мусором. Этос своей говорливостью и номэсисом (надзирающим думаньем) захватывает восприятие. Дело не в том, что чувства не пригодны для пути Алетейи. Даже если это сновидческое путешествие ятроманта (ἰατρόμαντις), совершаемое в инкубации (ἐγκοίμησις) за пределы физического мира, или иная аполлоническая техника экстаза, приводящая к депривационному отрешению от сенсорной перцепции, важно понимать, что сознание интенционально и ведёт его внимание. Душа – восприемница. Но восприятие сковано доксами обычного опыта – мнимостями и кажимостями. Человеку в удел достаются узы опыта, становящегося его судьбой. Судьба и есть узы. Восприятие в путах. Продолжение следует.

Предыдущие части: 1; 2; 3. Продолжение Далее не менее важное: νωμᾶν ἄσκοπον ὄμμα καὶ ἠχήεσσαν ἀκουήν καὶ γλῶσσαν. У Лебедева – «Глазеть бесцельным [~ невидящим] оком, слушать шумливым слухом и [пробовать на вкус] языком». У Гаспарова по-другому: «Чтобы лелеять невидящий глаз, полнозвонное ухо, праздный язык». Перевод Лосева: «Темное око использовать и шумящие уши и язык». Пока хватит. Как видим, ключевое различие переводов в интерпретации слова γλῶσσα (глосса – «язык», слово такое же многозначное, как и у нас). Лосев точно следует древнегреческому оригиналу, в поэме сказано просто: καὶ γλῶσσαν – «и язык», без пояснений. У Гаспарова же добавлено для ясности – «праздный язык». А у Лебедева это орган вкуса. Кто из переводчиков прав? Полагаю, что Гаспаров, при всём моём уважении к Лебедеву. Если имеется в виду язык, как орган вкуса, наряду со зрением и слухом, то возникает закономерный вопрос – почему же в поэме не упомянуты два других чувства – осязание (ἁφή) и обоняние (ὀσμή, ὄσφρησις)? Да потому что речь идёт о болтовне, о том, что языком молотят, порождая эфемерные доксы. Но в этой фразе всё ещё сложней. У Гомера говорится: στρεπτὴ δὲ γλῶσσ᾽ ἐστὶ βροτῶν, πολέες δ᾽ ἔνι μῦθοι παντοῖοι, ἐπέων δὲ πολὺς νομὸς ἔνθα καὶ ἔνθα. ὁπποῖόν κ᾽ εἴπῃσθα ἔπος, τοῖόν κ᾽ ἐπακούσαις. «Илиада», XX, 248 – 250. Перевод Н. И. Гнедича: Гибок язык (γλῶσσα) человека; речей для него изобильно Всяких; поле (νομὸς) для слов и сюда и туда беспредельно. Что человеку измолвишь, то от него и услышишь. Перевод В. В. Вересаева: Гибок у смертных язык, и много речей всевозможных На языке их; слова же широко пасутся (νομὸς) повсюду. Слово какое ты скажешь, такое в ответ и услышишь. Это место у Гомера считается тёмным. Мы видим здесь вместе γλῶσσα и νομὸς. То же самое и у Парменида – у него в одной каркасной конструкции использованы νωμᾶν и γλῶσσα. Более того, аналогичное выражение – Γλώσσαν νωμάν – встречается у поэта Симонида Кеосского, одного из Девяти лириков. У Симонида имеется в виду язык уже как знаковая система и форма существования речи. Таким образом, перед нами формульное выражение. Слова νομὸς и νωμᾶν (форма глагола νωμάω) – дериваты, образованные от глагола νέμω. Придётся опять покопаться в тонкостях. Уже слово νομὸς (номос) многозначно: это и «закон», и «ритм с мелодией», даже «кладка», но при этом и «пастбище», и даже «жилище», кроме того, эллины номосами называли провинции Египта. Жиль Делёз в своей книге «Различие и повторение» приводит выдержку из работы лингвиста Эммануэля Лароша «История корня nem- в древнегреческом языке»: «Э. Ларош показывает, что идея распределения в νόμος-νέμω находится в непростой связи с идеей раздела (τέμνω, δαίω, διαιρέω). Пастушеский смысл νέμω («пасти») лишь впоследствии включит раздел земли. Гомеровское общество не знало ни огороженных участков, ни собственности на пастбища – речь шла не о том, чтобы распределить землю для животных, а напротив, о том, чтобы распределить самих животных там и сям на неограниченных пространствах, в лесах, на склонах гор. Nomos означало прежде всего занятое место без точных границ (например, пространство вокруг города)». Стоит добавить, что от того же корня νέμω образовано и имя богини возмездия Немезиды – Νέμεσις. И связано оно тоже с идеей доли-судьбы. Продолжение следует.

Предыдущие части: 1; 2. Продолжение Ну что ж, препоясав чресла ума нашего, обратимся в попытке понимания к строкам седьмого фрагмента поэмы Парменида. Первая строка VII фрагмента поэмы такова: Οὐ γὰρ μήποτε τοῦτο δαμῇ εἶναι μὴ ἐόντα· В переводе Лебедева: «Ибо никогда не вынудить этого: что то, чего нет, — есть». В строке говорится о бесполезном насилии: используется глагол δαμάζω в форме δαμῇ – «подчинить, принудить, приручить, приучить к ярму, укротить, одолеть, насильно отдать в жёны» и даже «убить». И этого сделать не получится. Никогда не принудить небытие к бытию. Небытие неукротимо. Но и обратное верно – сущее, уж коли оно есть, в тот момент, когда оно есть, не может не естествовать. На бытие тоже не накинуть ярмо небытия. Пути бытия и небытия разбегаются от судебной триодии-развилки, на которой Богиня встречает Куроса. Но речения, сказанные Богиней о бытии и небытии, эти философские Махавакьи, пока останутся вне нашего рассмотрения. Мне тоже страшновато. Ухнуть как бронзовая наковальня в эту пропасть всегда успеем. Поэтому первую строку VII фрагмента пока оставим в покое. Вторая строка фрагмента: ἀλλὰ σὺ τῆσδ' ἀφ' ὁδοῦ διζήσιος εἶργε νόημα· «Но ты [от] этого от пути исследования огради мысль». Существительное δίζησις означает исследование в изначальном, охотничьем смысле – «преследование добычи». Нужно удержать лаконскую гончую мысли от тропы небытия. Этот путь немыслим. Глагол εἶργε (ἔργω) значит «уберечь в ограде, закрыть, препятствовать, не давать делать». Это не просто запрет, речь опять идёт о преграде. Далее общее предложение из третьей и четвёртой строки. Намеренно разорвём предложение с продолжение на пятой строке, по содержанию это возможно: μηδέ σ' ἔθος πολύπειρον ὁδὸν κατὰ τήνδε βιάσθω, νωμᾶν ἄσκοπον ὄμμα καὶ ἠχήεσσαν ἀκουήν καὶ γλῶσσαν. Перевод Лебедева: «И да не заставит тебя [вступить] на этот путь богатая опытом привычка глазеть бесцельным [~ невидящим] оком, слушать шумливым слухом и [пробовать на вкус] языком». Вот он – пассаж про чувственное восприятие. Тут и начинается самое интересное. Оказывается, вступить на немыслимый путь «не есть» человека что-то заставляет. Во фразе использован глагол βιάσθω (βιάζομαι – «победно применять силу, принуждать, заставлять»). Опять образ принуждения. И слабому человеку едва ли возможно сопротивляться этой силе. Фразу можно расценить, как совет Куросу не подчиняться и не ходить той дорогой, а можно и как повеление – Богиня своей властной заповедью прерывает действие этой силы: «И да не заставит тебя». Речь богов энергийна – она немедленно становится реальностью. Божественное слово и дело суть одно и то же. Но что это за сила, нудящая смертных к пути несуществования? Это полипейрос этос (πολύπειρος ἔθος). В вышеприведённых переводах: «бывалая свычность»; habit force – «сила привычки»; «многоопытный нрав»; «богатая опытом привычка»; «многоопытный навык»; «привычка, порождение долгого опыта». Е. В. Афонасин в примечании к своему переводу Парменида также указывает, что, вполне вероятно, мы в этой строке имеем дело с амфиболией: «Возможно так же, что πολύπειρον относится к ὁδὸν, а не ἔθος, тогда получится: "…не позволь обычаю насильно увлечь тебя на этот путь долгого опыта"». Слово ἔθος значит «обычай, привычка, нрав, приученность», отсюда современная «этика». А вот слово πολύπειρος более чем интересно. Мы уже встречали его в поэме Парменида: ἐν πείρασι δεσμῶν – «в пределах оков» (DK 28 В VIII, 26); πύματος πεῖρας – «последний предел» (DK 28 В VIII, 42). Πολύπειρος не просто «многоопытный». Слово πεῖρα – «опыт», но одновременно πεῖραρ, πέρας – «предел, граница» и самое важное – «путы». И при этом πείρω – «проникать, пронизать, проходить через препятствие». Что всё это значит? Многооковный опыт своими путами принуждает душу проходить через апорию, через бурелом – блудить в непроходимом месте. Сознание спутано опытом. Исследующее внимание инерцией и магическим приворотом влечётся по мнимому пути в колдовскую чащу. Внимание приковано к пути небытия. Продолжение следует.

Начало. Продолжение Сравним разные переводы. Нас будет интересовать не литературное качество переводов, а их смысл. И все переводы необходимо иметь перед глазами, коли уж мы решили исследовать непростую суть небольшого VII фрагмента поэмы Парменида. Все эти переводы по-своему верны, переводили признанные знатоки древнегреческого языка и античности. Дело в интерпретации тёмных мест. А в поэме Парменида всё темно о тёмном. Я боюсь, что и слов-то его мы не поймем, а уж тем более подразумеваемого в них смысла. Перевод М. Л. Гаспарова: Ибо ничем нельзя убедить, что Не-бытное может Быть. Воздержи свою мысль от этой дороги исканий: Пусть тебя на нее не толкнет бывалая свычностъ, Чтобы лелеять невидящий глаз, полнозвонное ухо, Праздный язык. Будь лишь разум судьей многоспорному слову, Произреченному мной! Английский перевод Джона Бёрнета (John Burnet): For this shall never be proved, that the things that are not are; and do thou restrain thy thought from this way of inquiry. Nor let habit force thee to cast a wandering eye upon this devious track, or to turn thither thy resounding ear or thy tongue; but do thou judge the subtle refutation of their discourse uttered by me. Перевод А. Ф. Лосева из Секста Эмпирика, «Две книги против логиков» (I, 8, 110 – 112): Но от такого пути разысканья удерживай мысль ты, Пусть многоопытный нрав тебя на принудит на путь сей, – Темное око использовать и шумящие уши И язык. Обсуди многоспорный разумом довод В сказанных мною словах. Перевод А. В. Лебедева из «Комментария к "Физике"» Симпликия: Ибо никогда не вынудить этого: что то, чего нет, — есть. Отврати же от этого пути поиска [свою] мысль, И да не заставит тебя [вступить] на этот путь богатая опытом привычка Глазеть бесцельным [~ невидящим] оком, слушать шумливым слухом И [пробовать на вкус] языком. Нет, рассуди разумом (λόγος) многооспаривающее опровержение, Произнесенное мной. Стихотворный перевод А. В. Лебедева: Нет, никогда не вынудить это: «не-сущее суще». Но отврати свою мысль от сего пути изысканья, Да не побудит тебя на него многоопытный навык Оком бесцельным глазеть, и слушать ухом шумящим, И языком ощущать. Рассуди многоспорящий довод Разумом, мной приведенный. Прозаический перевод Е. В. Афонасина: «И чтобы никогда это не было установлено насильно – будто те [вещи], которых нет (ὴ ἐόντα), есть (εἶναι); но ты, удали же свою мысль от этого пути поиска, и не позволь привычке, порождению долгого опыта, увлечь тебя на этот путь, направлять невидящий взор, шумливое ухо и язык; рассуди же разумом (λόγῳ) ту вызывающую много споров проверку, которая мною предписана. Остается ведь единственный рассказ о пути [о том, что есть (ὡς ἔστιν)]*». *Мой комментарий: последняя строка часто относится уже к VIII фрагменту. Продолжение следует.

«Я побаиваюсь вторгаться слишком дерзко даже в область Мелисса и других, утверждающих, что все едино и неподвижно, однако страшнее их всех мне один Парменид. Он внушает мне, совсем как у Гомера, "и почтенье, и ужас". Дело в том, что еще очень юным я встретился с ним, тогда уже очень старым, и мне открылась во всех отношениях благородная глубина (βάθος – «бездна») этого мужа. Поэтому я боюсь, что и слов-то его мы не поймем, а уж тем более подразумеваемого в них смысла». Так говорит Сократ в платоновском диалоге «Теэтет» (183e – 184a). Кто, будучи в здравом уме, с ним не согласится? Поэма Парменида бездонна, с мерцанием едва уловимых оттенков смысла – она о самом бытии сущего. Большая часть поэмы – прямая речь Богини. Перед нами оракул. Вокруг поэмы Парменида наговорено столь много за две с половиной тысячи лет, что оказаться даже в окрестностях её сути уже будет немалым достижением. Но нужен контекст для понимания потустороннего путешествия Куроса – Парменеида, сына Пирета, Улиада, физика. Однако, контекст этот огромный, едва ли посильный. Если потянуть за связи, они извлекут почти всю эллинскую духовную культуру, от мистерий и орфизма до философии. Потому покажу лишь несколько тропов, указующих на верный путь. Со времён античности, ещё с Платона, существует расхожее мнение, будто в поэме Парменида говорится о негодности чувственного восприятия для познания истины. Справедливости ради стоит отметить, что понимание суждений античных авторов об этом, того же Платона, или, скажем, Диогена Лаэртского, критически зависит от интерпретирующего перевода. Не всё так просто, там есть нюансы. Но как бы то ни было, ещё в античности нарастало мнение, что в поэме Парменида противопоставляются разум и чувства. В поздней античности такое убеждение стало уже общим местом. Но этот взгляд неверный. Однако, чтобы не выглядеть ригористичным ревизионистом, скажу – нужно захотеть так прочитать Парменида. Трактовать его подобным образом можно, но для этого нужна особая интенция. Никакой нужды и однозначности в этом нет. Чтобы понять каково место восприятия на путях бытия и мнимости, обратимся к ключевому седьмому фрагменту поэмы (DK 28 В VII). Всего шесть строк: Οὐ γὰρ μήποτε τοῦτο δαμῇ εἶναι μὴ ἐόντα· ἀλλὰ σὺ τῆσδ' ἀφ' ὁδοῦ διζήσιος εἶργε νόημα· μηδέ σ' ἔθος πολύπειρον ὁδὸν κατὰ τήνδε βιάσθω, νωμᾶν ἄσκοπον ὄμμα καὶ ἠχήεσσαν ἀκουήν καὶ γλῶσσαν, κρῖναι δὲ λόγῳ πολύδηριν ἔλεγχον ἐξ ἐμέθεν ῥηθέντα. Продолжение следует.

Вот что говорится в диалоге Платона «Софист» об эленхосе (έλεγχος) – ключевом приёме в методе Сократа: Феодор. Согласно с вчерашним договором, Сократ, мы и сами пришли, как и следовало, да вот и некоего чужеземца из Элеи родом с собою ведем, друга последователей Парменида и Зенона, истинного философа. Сократ. Уж не ведешь ли ты, Феодор, сам того не зная, не чужеземца, но некоего бога, по слову Гомера, который рассказывает, что боги, а особенно бог – покровитель чужеземцев, бывают вожатыми у тех, кто имеет правую совесть, чтобы наблюдать как своеволие, так и законные действия людей? Так вот, может быть, это и за тобою следует кто-то из всемогущих богов, некий бог-обличитель (θεὸς ὤν τις ἐλεγκτικός), чтобы наблюдать и обличать (ἐλέγξων) нас, людей, неискусных в речах. Феодор. Не таков нравом, Сократ, этот чужеземец, он скромнее тех, кто занимается спорами, и представляется мне вовсе не богом, но скорее человеком божественным: ведь так я называю всех философов (φιλοσόφους). (216a – 216b) <…> Чужеземец. Они расспрашивают кого-либо о том, относительно чего тот мнит, будто говорит дельно, хотя в действительности говорит пустое. Затем, так как он и ему подобные бросаются из стороны в сторону, они легко выясняют их мнения (δόξαι) и, сводя их в своих рассуждениях воедино, сопоставляют между собой, сопоставляя же, показывают, что эти мнения противоречат друг другу касательно одних и тех же вещей, в одном и том же отношении, одним и тем же образом. Те же, видя это, сами на себя негодуют, а к другим становятся мягче и таким способом освобождаются от высокомерного и упорного самомнения, и из всех освобождений об этом освобождении слушать всего приятнее, да и для того, кто его испытывает, оно бывает самым надежным. Ведь те, кто их очищает (καθαίροντες), дитя мое, полагают, подобно тому как это признали врачи, что тело может наслаждаться предлагаемой ему пищей не раньше, чем будет из него устранено все то, что этому служит помехой; то же самое они думают и относительно души. Они считают, что душа получит пользу от предлагаемых знаний не раньше, чем обличитель (ἐλέγχων), заставив обличаемого (ἐλεγχόμενον) устыдиться и устранив мешающие знаниям мнения, сделает обличаемого чистым (καθαρὸν) и таким, что он будет считать себя знающим лишь то, что знает, но не более. Теэтет. Во всяком случае это состояние – наилучшее и разумнейшее. Чужеземец. Вследствие всего этого, Теэтет, о таком обличении (ἔλεγχον) мы должны говорить как о величайшем и главнейшем из очищений (καθάρσεών) и, с другой стороны, человека, не подвергшегося этому испытанию (ἀνέλεγκτον), если бы даже он был Великим царем, поскольку он не очищен (ἀκάθαρτον) в самом главном, должны считать невоспитанным и безобразным в том отношении, в каком следовало бы быть самым чистым (καθαρώτατον) и прекрасным тому, кто желает стать действительно счастливым. (230b – 230e). Перевод С. А. Ананьина.

Фрагмент из курса лекций «Узнай себя» В. В. Бибихина: «По одному варианту прометеевского мифа Зевс только сделал вид что не заметил при дележе быка уловки, на самом деле он сразу видел всё насквозь. Бог не может не видеть, ему смешны уловки Я, которое хочет обратиться к нему не по инстанции, отвернувшись от того, с кем оно сковано одной цепью. Загородки, которыми оградило себя Я, отгородившись от других и от своего же Ты, для Бога никак не могут быть непрозрачными, разве что станут вовсе невидимы, отсюда и первый вариант мифа. Бог Индра, но также и все три главных лица ведийского Олимпа, включая Агни и Шиву, имеют среди прочих имен название puramdara (पुरंदर) – Раздиратель городов, а другое значение этого слова – Взломщик. Слово pura в женском роде puri значит и «город», за что конечно прежде всего хватаются переводчики, но также «тело» в смысле индивида. Aham-kara, букв. «делание, изготовление Я», переводится на современные языки как «сознание Я», но в kara есть смысл поделки и подделки. Неведомо какая тьма делает из неведомо чего, городя город, обособленное Я и пользуется телом, puri, чтобы отгородиться в нем от не-Я. Индра совсем не уважает этого огораживания Я в теле как городе, он puramdara, раздиратель городов, и занят этим делом с такой же веселой страстью, с какой, как считается, индоевропейские завоеватели, спустившись откуда-то в долины Инда и Ганга, разрушали пытавшиеся им сопротивляться дравидские глиняные селения».

Начало Окончание Каталепсис был рабочим термином стоиков. В слове κατάληψις та же семантика постижения, как схватывания; ληψις и образован от λαμβάνω. Каталепсис – перцепция, способная воспринять всё так как оно есть на самом деле. Всамаделишность – самое дело. Стоики активно спорили со скептиками второй Академии о значимости восприятия. Главный обсуждаемый вопрос: возможно ли истинное восприятие? Скептицизм тогдашних измельчавших академиков восходит к пирронизму. А Пиррон, в свою очередь, привёз свой бескомпромиссный скепсис, как считается, из похода Александра Македонского, из Индии. Пиррон наслушался тамошних гимнософистов, то ли джайнов, то ли каких-то шраманов, а может и вовсе буддистов (не обязательно чтобы гимнософисты были голые). Ирония в том, что скепсис (σκέψις) это тоже восприятие, но недоверчивое, исследующее, вдумчивое, изучающее, как насекомых под лупой. Пригляделся Пиррон этак внимательно к нашему житью-бытью, а там и нет ничего – всё на дхармы рассыпается. Кругом одни доксы. Ничему нельзя верить. Не задалось у скептиков с Пейто. Но эллины и сами с усами. Мало того, что учителем Пиррона был Анаксарх из Абдер, продолжатель атомизма Демокрита Абдерского. Само учение о кажимости-доксе старинное, восходящее к пифагореизму, а то и дальше, к Ферекиду Сиросскому. Это магическое учение о свадебном покрывале Хтонии, подаренном ей Засом-Зевсом перед их иерогамией. Мир – волшебное наваждение Пейто из свиты-келеутос Алетейи, несомненной истины-несокрытости. Мир переливается хвостом чёрного петуха. Протоскептиками были старшие софисты Горгий и Коракс, сицилийцы, ученики мага Эмпедокла, пёстроумные наследники мистической традиции Великой Греции – элеатов и пифагорейцев. Именно на основе этой магической традиции италийские софисты и создали своё «боевое НЛП» – риторическое механэ, позволяющее через кайрос и пейто охмурять доверчивые ширнармассы и неплохо на этом зарабатывать. Софисты словами говорили о словах, но всё дело в восприятии. Доксальна сама ироничная реальность-фанетия. Пурпурная субстанция обмана. Ирон (εἴρων) и алазон (ἀλαζών) образуют бинарную пару и действуют на одном поле лжи – в пространстве сокрытости-λήθη и тропоса-оборотничества. Ирон Сократ, хитроумно доказывающий достоинство сознательной лжи в Платоновском диалоге «Гиппий меньший», диалектически связан с алазонством софистов. Любили эллины поспорить кто круче – Ахиллес или Одиссей. Девиз Ахиллеса: «Слабоумие и отвага». Девиз Одиссея: «Нормальные герои всегда идут в обход». Сократ всегда оставался ироном – не тем, кем кажется. Важно упомянуть ещё один аспект античных споров о восприятии. У Аристотеля есть учение об общем чувстве (κοινὴ αἴσθησις). Койне эстесис – собранное восприятие, позволяющее адекватно воспринимать реальность. Этот концепт Аристотеля и повлиял на учение стоиков о каталепсисе. Тоже ведь историческая ирония – именно понятие κοινὴ αἴσθησις, будучи переведено на латынь как sensus communis, стало именем для здравого смысла – common sense. Но тропический оборот дела состоит в том, что каталепсис изначально был понятием мистическим. Каталепсис – это захваченность смертного божеством. Нимфолепту (νυμφόληπτος – «похищенный нимфами», «одержимый нимфой, иступлённый, вдохновенный») и музалепту (μουσόληπτος – «вдохновлённый, захваченный Музами») боги дарят профетическую истину через ниспосланную манию (μανία). Дневной свет скрадывает каталепсисом Ночь. В этой амфиболии кто кого скрадывает?

В орфическом Папирусе из Дервени сказано: «Из тайного святилища (ἐξ ἀ[δύτοι]ο)»… она (Ночь) «изрекает оракулы», полагая, что глубина ночи «незакатная» (ἄδυτον); ведь она не заходит (δύνει), подобно дню (τὸ φῶς): дневной свет скрадывает (καταλαμβάνει) её, она же остается неизменной…«Она предсказала все, что ему позволено совершить» (кол. XI). Перевод Е. В. Афонасина. Перед нами опять смысловая опалесценция, свойственная мистическим текстам. Слова ἄδυτον имеет два значения: «недоступная часть античного храма, Святая святых», и «незакатность» (от δύσις – «закат», «укрытие» и «Запад, где заходит Солнце»). Это дериват глагола δῡ́ω – «погрузится, войти внутрь». Нюкта первична. Ночь незакатна, она неизменно пребывает, но в тайном убежище пророческого святилища. Но в этом речении Папируса из Дервени смысл ещё утончённей. С семантикой «вхождения внутрь» и связан глагол καταλαμβάνω (от λαμβάνω) – «ухватывать, схватывать, постигать» и одновременно «воспринимать». Но для понимания важен исторический контекст. Окончание следует

Дебелый натурализм совершенно необходим для понимания феномена сознания. Методологически следует занять инстанцию иллюзионизма и элиминативизма. Но натуралистически понять сознание невозможно. Грубый натурализм нужен не для этого. Только из этой позиции тупости становится видна – именно видна – природа сознания. Для иллюзионистов, этих махровых редукционеров, сознание представляет собой иллюзию – форму небытия. Как это прекрасно. Но даже самые упёртые из редукционистов вынуждены признавать феноменологическую неопровержимость сознания. Существование сознания есть бесспорный факт, взрывающий сциентистскую картину мира. Отрицание сознания и есть опора сознания. Иллюзия сознания есть упрямый и твёрдый факт. Именно из этого парадокса натурализма и рождается пробой понимания: природа сознания – галлюцинация. Мы созданы из вещества того же, что наши сны. Душа всегда была и есть эйдолон – призрак. Ежесекундно люди непосредственно воспринимают стихию Пейто. Но после этого нужно покинуть натурализм, мавр сделал своё дело, мавр может уходить. Радикальное сомнение способно зашвырнуть сознание в само сознание. Человек может прийти в себя – прийти в сознание. И в этом переживающем себя переживании несомненно осознаётся естествование самого сознания – непосредственно переживается опыт самого бытия. Бытие – это несомненная естность любого сущего и всего сущего в целом. Душа – бы́тиевый реактор. И тогда станет ясно, просто видно, что душа духовна. Сознание не просто галлюцинация. Вещество души – древний аэр. В каждом человеке сокрыто настоящее чудо.

Всегда верю Евгению Всеволодовичу Головину. John Ruskin, «The Queen of the Air: Being a Study of the Greek Myths of Cloud and Storm» (I, 14): «Затем, наконец, мы переходим к мифу, который станет предметом нашего более внимательного рассмотрения – к рассказу об Афине и божествах, ей подчинённых. Это великая богиня – Нейт египтян, Афина или Афинея греков, и, с ослабленной властью, наполовину узурпированной Марсом, Минерва латинян, – физически является царицей воздуха-аэра, обладая верховной властью как над его благословенным покоем, так и над яростью бури; и духовно она – царица дыхания человека, прежде телесного дыхания, которое есть жизнь для его крови и сила для его руки в бою, а затем и дыхания разума, или наития-навеянности, которое есть его нравственное здоровье и житейская мудрость; мудрость поступка и сердца, в противоположность мудрости воображения и рассудка, нравственная мудрость, в отличие от интеллектуальной, мудрость навеянная, в отличие от озарившей.»

Джон Рёскин в работе «Афина в небе» утверждал, что эллины придумали свою мифологию, созерцая грандиозные панорамы и битвы облаков. Я не читал «Афину в небе». А цитату из Рёскина увидел у Евгения Головина в «Алхимии и её эманациях». Головину верю безоговорочно. Головин врать не станет. Ведь он же не мистификатор, верно? У Джона Рёскина вообще есть такая работа – «Афина в небе»? «В акватической вселенной земля легче, воздух и огонь интенсивней и ближе. В таком климате аналитическое познание не имеет смысла – имена, дистинкции, детерминации вещей совершенно нестабильны, ибо в силу категории «расплывчатости» границы субъекта и объекта очень неопределенны, что весьма напоминает пространства Льюиса Кэррола. Если здесь и бросают якорь, судьба этого якоря неведома. Здесь нельзя доверять константам физическим и психическим, нельзя четко различать явь и сон; здесь мираж расплывается иллюзией, а фантом – галлюцинацией. Точнее, подобные слова, призванные разделять воображаемое и сомнамбулическое от осязаемой реальности, теряют конкретное значение, распадаясь в смутных ассоциациях.» Это была цитата. У эллинских мифов есть удивительное свойство – облачная клочковатость. Бахрома эгиды и лохматость Золотого руна суть одно и то же слово – θύσανος («бахрома», «прядь, клок шерсти»). Мифы клочковаты, как рваные облака. Античные мифы региональны, рассеяны по всей Эгеиде, и очень разнообразны. Мифы стихиальны – колышатся и снятся друг другу. Их туманная бахрома намёками и недосказанностями мерцает и зыбится, как живое сознание. Мифы образуют особое единство с бесконечной глубиной. Это не то единство надуманных концептов, что пытаются навязать им антропологи. Мифы нетривиально взаимодополняют друг друга, переходя один в другой. Даже противоречия мифов – лишь видимость. Это более чем странно, ведь религия эллинов не знала догматов и Соборов. Мифы образуют красоту облачного неба.

Онтологически малоинтересно представление о прошлом, как карме, как источнике психологических травм, или как маховике принципа навязчивого повторения. Это тривиально. Скучно и знание в качестве репрезентации ставшего – прошлого. Не обязательно мыслить прошлое, как тяжкое бремя. Возможен другой взгляд. Прошлое освобождает от тяжести наличного – настоящего. Прошедшее смиренно удаляется в сокрытость Леты. Но если прошлое возвращается, то сохраняет свою λήθη – прошлое аэрично. Оно легко как ветер. Прошлое не превращается в настоящее. Прошлое ненастояще. Его естествование отличается от присутствия и от грузного наличного. Полагаю, в этом смысл мистериального культа Тритопаторов (Τριτοπάτορες) – неведомых Прапрадедов, духов-ветров, стражей и привратников ветров-предков. Предки всегда не здесь-и-сейчас. И даже струящаяся из прошлого миазма – родовое проклятие, даже она пневматична. Но дело в том, что предки всегда пред-. Они перед нами, встречают смертных после смерти. Прошлые предки суть будущие. Опомнившийся в анамнесисе смертный вспоминает будущее. Сторукие Тритопаторы Котт, Бриарей и Гиес – привратники гостеприимного Тартара.

Я слово позабыл, что я хотел сказать. Слепая ласточка в чертог теней вернется, На крыльях срезанных, с прозрачными играть. В беспамятстве ночная песнь поется. Осип Мандельштам, «Ласточка» Мыслить, как эллины. Что это значит? Это мышление Ночи. Огигический Исток мышления сокрыт покрывалом древней Ночи. Но Ночь эллинов световидна. Факел рассветно блистающей Гекаты превращает перворождённую мглу в волшебную стихию, подобную шафранному пеплосу. Мышление рождается у корней неба и земли. Мысль в своём истоке есть логос – оракул. Но профетические логии хресмоса амфиболичны и многозначны. Поди разберись. Поэтические переливы поллы-многого колышатся вокруг просвета. Но просвет – ничто из сущего: стойхосы незазорны, а складки того, что естествует, непрерывны, как обманчивость Дня. Мышление настигает каталепсисом. Человек, как охотник, ухватывает смысл. Но и сам смысл захватывает восприятие души. Псюхэ похищается любвеобильной хозяйкой Огигии. Музалепсия с стигийской нежностью подчиняет мышление. Фурические Музы Аониды проводят каталепта через равнину Леты.

У Гераклита есть речение, отсылающее к самой сердцевине античного опыта – к ясному, внимательному восприятию, к замечаемости. Как обычно, на первый взгляд высказывание простое. Но попробуем заметить многослойную глубину. Тёмный Эфесец говорит: οὐ γὰρ φρονέουσι τοιαῦτα πολλοί, ὁκόσοι ἐγκυρεῦσιν, οὐδὲ μαθόντες γινώσκουσιν, ἑωυτοῖσι δὲ δοκέουσι (DK 17). В переводе А. В. Лебедева: «Большинство людей не воспринимают того, с чем сталкивается /в опыте/, и узнав, не понимают, но воображают». Лебедев переводит δοκέω как «воображать», в более раннем своём переводе добавляя значение «грезить». Андрей Валентинович – серьёзный авторитет и главный у нас по Гераклиту. Однако добавлю к переводу контекст для понимания. Глагол φρονέω (от которого форма φρονέουσι) значит не только «воспринимать», но и «осознавать». Лебедев прав – Гераклит здесь имеет в виду ясное, осознающее восприятие-чутьё, близкое по смыслу к английскому awareness. Речь идёт о внимании. Ум-φρόνησις внимает. Но не менее интересен глагол δοκέω – «воображать», «казаться» (отсюда название гностиков-докетов), «предполагать» и даже «думать». Но у δοκέω есть говорящие дериваты и связанные лексемы, образующие смыслонасыщенный куст понятий. Прежде всего, δόξα. Одно значение этого слова – «мнение-докса», другое – «слава», и как «прославляющая молва» («былинники речистые ведут рассказ»), и как «эпифания Божественной славы-сияния». Смысл ясен – слава есть то, что является в восприятии, затопляя его своим присутствием. Слава – это фанетия, отсюда связь с кажимостью. Мнение-кажимость неотличима от реальности не просто из-за помрачения восприятия и сознания, сущность доксы родственна явлению-феномену. Кроме того, дериват δοκέω – общеизвестное δόγμα (собственно «догма», «мнение»). Сюда же и δοκίμιον – «испытание подлинности, доказательство». Но у δοκέω есть ещё один дериват, весьма важный для нас – δέχομαι («получать, принимать»). Из множества его значений и дериватов выделим один, прославленный Платоном в «Тимее» – ὑποδοχή. Гиподохэ – это другое название хоры-материи: Восприемница. Хора-кормилица (τιθήνη) берёт на ручки. Но, принимая во внимание вышеописанный куст понятий, можно заметить, что Гиподохэ сущностно родственна восприятию – эстесису (αἴσθησις). Хора воспринимает эйдосы. Но хора и укрывает эйдосы в пещере нимф – в онейрическом сокрытии и забвении.

Все мы – заинтересованные лица – знаем диалектику Пороса (Πόρος – «богатство») и Пении (Πενία – «бедность») из речи Диотимы в «Пире» Платона. Эрот, как метаксю (μεταξύ – «между»), даймон-посредник, и появляется впервые именно в речи Диотимы: Эрот – бастард Пороса и Пении: «Когда родилась Афродита, боги собрались на пир, и в числе их был Порос, сын Метиды. Только они отобедали – а еды у них было вдоволь, – как пришла просить подаяния Пения и стала у дверей. И вот Порос, охмелев от нектара – вина тогда еще не было, – вышел в сад Зевса и, отяжелевший, уснул. И тут Пения, задумав в своей бедности родить ребенка от Пороса, прилегла к нему и зачала Эрота» (Платон, «Пир», 203b. Перевод С.К. Апта). Понятие «даймон» в значении «дух-посредник» и появляется впервые в «Пире» Платона. До этого, со времён Гомера, слово δαίμων было синонимом θεός – бог. Однако в семантике δαίμων есть важный нюанс. Существительное δαίμων образовано от глагола δαίομαι, δαίω – «делить». Даймон есть бог, который раздаёт доли-мойры, а значит причастен судьбе смертных. У Гомера есть фраза: «у Агамемнона хороший даймон», в значении «хорошая доля», поскольку Агамемнон — царь (хотя потом у Агамемнона не заладилось, а всё из-за судьбы-доли – проклятия Дома Атридов). Отсюда «эвдемония» (εὐδαιμονία – «счастье», буквально «хороший даймон»). Именно из-за семантики δαίω даймон и стал мыслиться у Платона как полубог-посредник, дух-покровитель и даже лучшая часть души. Посредник Эрот, говоря языком Гегеля, есть снятие диалектического противоречия Нищеты и Богатства в синтетическом понятии эроса, как нехватки-стремления к объекту желания — к цели. Апория (ἀπορία – «непроходимое место», образовано привативным префиксом ἀ- от πόρος) очевидным образом противостоит Поросу. Слово πόρος означает не только «богатство», но и «свободный проход, переезд», общая семантика — «ресурс, средство для достижения цели, ловкость, сноровка». Слово πόρος образовано от πείρω, слова многозначного. Но, принимая во внимание все его смыслы, остановимся на значении «пронзать, проходить насквозь». В πόρος есть динамика — беспрепятственное движение к цели. Однако, Порос в речи Диотимы изображён пьяным, спящим в саду Зевса во время пира богов. Торжество устроено по поводу рождения Афродиты. Диалог «Пир» посвящён Эросу, поэтому тут и присутствует Афродита. И Порос прямо связан с Афродитой, связан буквально путами сна и оковами афродитического охмурёжа. Но Порос — сын богини Метиды (Метис — Μῆτις). Порос и есть воплощённое изобилие метис – особого рода ума, внимательного, бдительного, находчивого, богатого на уловки – механэ (μηχανή). Но Порос пьян, лежит бревном. Он пьян от нектара, напитка богов. Опьянение — простой, но амбивалентный образ счастья, и одновременно ослепления и бесчувствия. Порос впадает в апорию: становится амеханичным, адинамичным – беспомощным (ἀμήχανος) и немощным. И его функция выхода из апории переходит к его бастарду от связи с Пенией — к Эроту-метаксю. Миф Платона чрезвычайно смыслонасыщенный. В поэме Парменида «О природе» постоянно толкуется об узах и оковах Ананке, которые удерживают сферичность бытия и нас в нём. Бытие целостно — тотально. Мы все вброшены в бытие. Мы обречены быть, хотя можем и не быть. В этом и состоит основной вопрос философии: «почему есть всё, а не наоборот – ничто?» Экзистенциальный смысл этого вопроса прост: «стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой?» Философия рождается из удивления бытием сущего. Удивление – сестра испуга перед Чудовищным. Философия, как практика мелетэ (μελέτη), осуществляет себя на границе амехании и метис. Философия рождается на границе-метаксю. Мы бытийствуем в апории и амехании. Само наше существование есть непроходимое место. Просто потому что мы есть. Мы в оковах Пейто и Ананке, как осаждённые андросцы. Но то же самое бытие являет себя изобильным Поросом, сыном Метис. Из этой искрящей смыслами, гудящей от внутренних сил апории и рождается античная философия-мелетэ.

Бог Порос — один из Перворождённых. Приведу космологическое свидетельство Алкмана, великого поэта, одного из Девяти лириков. Из фрагментированного комментария к парфению [хору девушек] Алкмана: «Тебя, Муза, молю всех более». Муз * * * Питанатидской филы. Хор состоит из [девушек]-диманок, родина которых — Диманы. В этой песне Алкман рассуждает о природе (φυσιολογεί). Изложим же наше толкование после попыток остальных. Муз он генеалогизирует как дочерей Земли, подобно Мимнерму. . . * * * всех * * * некий. «А из П<ороса Текмор»,> Текмор (Τέκμωρ) же родился <вслед за Поросом> * * * отсюда * * * «Порос» от слова пор. . . Ибо, когда материя начала упорядочиваться, возник некий Порос — как бы начало (αρχή). Итак, Алкман говорит, что материя всех вещей была беспорядочной и необработанной. Затем возник, по его словам, некто, мастерящий (κατασχευάζοντα) все вещи, затем возник Порос, когда же Порос прошел, последовал Текмор. Порос означает как бы начало, а Текмор — как бы конец [~ завершение, телос]. С рождением Фетиды они стали началом и концом всех вещей. Все имеет природу, подобную материи-меди, Фетида [подобна] мастеру (τεχνίτης), а Порос и Текмор — началу и концу. [Форму] πρέσγυς [он употребляет] вместо πρεσβύτης «старый». «И третьим — Мрак»: так как ни Солнце, ни Луна еще не возникли, но материя еще была неразличимой (αδιάκριτος). Таким образом, возникли * * * Порос, Текмор и Мрак. «День да Луна и третьим — Мрак» <и до слова> «блестки»: «день» — не в узком смысле, но включая Солнце; сначала был только мрак, а после этого, когда он стал различимым. . . Оксиринхский папирус 2390: Фрагменты комментария к парфению [хору девушек] Алкмана, PMG 5, фр. 2, стб. I, строка 22 сл. Цитируется по «Фрагментам ранних греческих философов», Ч. I (полную разбивку строк я не сохранил, это же Тг-канал, а не академическая статья по папирологии). Перевод Великого и Ужасного Андрея Валентиновича Лебедева. Моё примечание: τέκμαρ (эпич. τέκμωρ) — слово многосмысленное: «конец, предел, граница, доказательство, знак-эмблема, сигнал, знамение». Всё как мы любим. Семантика πόρος тоже богата. Но об этом позже. Пока обращу внимание на то, что невозможно не заметить. Порос прямо связан с древним Мраком и с огигическим страшным Истоком. Порос изначален – архаичен. А Начало изобильно. Явна видна связь Пороса, как бога богатства с богом изобилия Плутосом, а значит и с Плутоном.

Геродот рассказывает шикарное о связи Пейто и Ананке, Пении и Амехании: «Между тем эллины, отказавшись от дальнейшего преследования флота варваров, решили не плыть к Геллеспонту для разрушения мостов. Они осадили Андрос, желая захватить остров. Андрос был первым островом, от которого Фемистокл потребовал денег. Андросцы, однако, отказались выдать деньги. Фемистокл велел тогда объявить андросцам, что афиняне прибыли с двумя великими божествами — Убеждением и Принуждением (Пейто и Ананке — Πειθώ τε καὶ Ἀναγκαίην), так что андросцам, безусловно, придется заплатить деньги. Андросцы отвечали на это: "Действительно, Афины, должно быть, велики и богаты, если с такими благосклонными богами преуспевают в жизни. Что же до них, андросцев, то они, напротив, до крайности бедны землей и к тому же два ни на что не годных божества не покидают их острова, который стал даже их излюбленным местопребыванием. Это именно — Бедность и Беспомощность (Пения и Амехания — Πενίην τε καὶ Ἀμηχανίην). С этими-то божествами андросцы не могут уплатить деньги: ведь могущество Афин никогда не превзойдет их немощи". Так они отвечали и, не заплатив денег, подверглись осаде». «История» (VIII, 111). Перевод Г. А. Стратановского.