Exit Existence

«Петрополь» объявляет конкурс на лучшего собственноручно сделанного воздушного змея! Приз — подлинная ЗОЛОТАЯ пятирублёвая монета 1898 года чеканки. Мы очень любим восстанавливать разного рода дурацкие и милые традиции, и самодельные воздушные змеи — одна из таких традиций. Каждое лето дачники по всей империи мастерят и запускают змеев от самых простых до совершенно фантасмагорических (как насчет гигантского летающего краба, например?). В четвёртом номере у нас есть про это небольшой текст, а в тексте — инструкция к самостоятельной постройке простого змея, подготовленная по материалам журналов эпохи. Предлагаем читателям всех возрастов попробовать себя в искусстве змеестроительства. Подробные, но очень простые условия конкурса: 1. Сделать ромбовидного змея по инструкции из четвёртого номера нашего журнала. Материалы можно использовать современные. 2. Украсить змея оригинальным рисунком. 3. Запустить змея в небо. 4. Сделать два снимка. На первом должен быть виден рисунок, украшающий змея — это фото выложите в сторис и отметьте «Петрополь» (на всякий случай отправьте ссылку на сторис нам в личные сообщения). На втором снимите змея в полёте (эту фотографию присылайте нам в личные сообщения). 5. Заявить воздушный змей к участию в конкурсе до 15.09.2026, включительно, и дождаться подведения итогов (в течение недели после завершения конкурса). От одного участника принимается к конкурсу один змей. Доставка главного приза возможна только в пределах России. Поскольку конструкция у всех змеев будет плюс-минус одинаковая, жюри (редакция журнала) оценивает в основном оригинальность рисунка и руководствуется по большей части зовом сердца. Победитель получит золотую монету достоинством 5 рублей 1898-го года; но чтобы никому не было обидно, все остальные участники получат скидку 10% при заказе следующего номера «Петрополя» на petropolmag.ru. Вперёд, и пусть в безоблачном августовском небе торжествующе реют дурацкие змеи!

Есть у Надежды Тэффи чудесный рассказ «Жизнь и воротник», о молодой особе, которая впустила в свою жизнь модный накрахмаленный воротничок, и с этого началось ее падение. Воротничок потребовал к себе других нарядов. Потом новой мебели (надо же где-то в этих нарядах восседать), а затем и посещения ресторанных кабинетов с нетрезвыми студентами. Все это привело к растрате семейного капитала и большому огорчению для честного мужа. Рассказ достаточно известный, но недавно подумалось, что он наследует сочинению Дени Дидро «Сожаления о моем старом халате». Французский философ сменил свой старый заслуженный халат на дорогой пурпурный. И тут началось — дамасские шпалеры, сафьяновое кресло, золотые часы, перемена вкусов в живописи. Дидро, по собственным словам, последовал примеру Аристиппа, а не Диогена, предав свою философскую жизнь и прежних товарищей. В общем-то, это характерное для просвещенческой дидактики бичевание роскоши. Неясно, вдохновлялась ли этим текстом Тэффи напрямую, но история о злонравном предмете гардероба, который тянет за собой сомнительные новшества, кажется очень узнаваемой. Брезжит в этом какая-то интересная мысль о власти вещей — не в том смысле, что перепотребление это дурно (хотя и это тоже, конечно). Скорее, о том, как вещи обнаруживают свою агентность. Не как в традиционных представлениях об одухотворенности утвари, а, скорее, в духе жадных и суверенных нелюдских акторов Латура. А еще это о том, как целостно и тоталитарно работает «эстетика» — не в классически баумгартеновски-кантовском, а в современном, медийном смысле слова.

Обряды перехода традиционно отмечены ритуальными действиями. То есть, разной регламентированной суетой вокруг колыбели, брачного ложа или гроба. Делается это для того, чтобы оформить дыру, из которой хлещет хаос. То есть, чтобы люди не посходили с ума, сталкиваясь с тем, что можно назвать бытием-к-смерти, реальным, великой пустотой — и так далее, в зависимости от рамки. Например, человек, который занят приготовлением кутьи, не впадает в истерику. Как говорят протестантские матроны, праздные руки — мастерская дьявола. Я вспоминаю обо всем этом, когда мне приходит мысль не отмечать свой день рождения, замкнувшись в одиночестве :) Со взрослыми людьми, которые в этот день исключительно веселы и ничуть не задумчивы, определенно что-то не так. Да и философ красен черными мыслями. И все-таки хотя бы иногда организовать на день рождения дружеский симпозиум и анкоризироваться распитием вина — это, мне кажется, достойно и праведно. Большое спасибо всем за поздравления!

Мысль Ренессанса — это территория большого перехода, когда соседствовали противоречивые явления и намечались пути, которыми мы следуем и сегодня. Важная часть этого интеллектуального пространства — эзотерические учения, вокруг которых существует много разночтений. С одной стороны, в Возрождении человек-микрокосм мыслится через сопряжение частного и целого, а мироздание — как живое тело, обладающее «сквозной» чувственностью. С другой стороны, именно выдвижение фигуры натурфилософа-мага прокладывает тропинку к расколдовыванию Вселенной, силы и энергии которой видятся как доступные для постижения и управления. Больше узнать о научном понимании эзотеризма и его происхождении из религиозно-философских течений зрелого и позднего Возрождения XVI-XVII веков можно будет на лекциях Матвея Фиалко в философском книжном магазине «Даль». Курс Матвея Фиалко «Истоки эзотеризма: Возрождение как «колыбель» эзотерических течений Европы». Четыре встречи по субботам в 19:00, начиная с 8 августа → подробнее → записаться

Вчера отмечался день рождения Александра Готлиба Баумгартена, который считается основателем философской эстетики как науки. Мы все пропустили, потому что в летние дни пергаменты не утоляют жажды — и далее по тексту. Однако это в определенном смысле профессиональный праздник. Баумгартен в числе прочего вводит фигуру "счастливого эстетика", идеального субъекта, который достаточно преисполнился на пути прекрасного познания. Желаю всем нам быть если не счастливыми, то хотя бы иногда успешными эстетиками — в плане познания прекрасного, ужасного и всех прочих категорий, составляющих пеструю ткань реальности.

Чем более «продвинут» способ передвижения, тем сильнее теряется связь между человеком и ландшафтом. Уходит человекомерность, которая измеряет путь дыханием и мозолями, конвертирует локти и ладони в меры длины, продолжает тело в мире, а космос уподобляет телу. Что-то подобное я имела в виду, говоря о космонавтике, которая человекомерности лишена настолько, что вовсе купирует внутриландшафтное присутствие. Словно на «гравюре Фламмариона» пилигрим добирается до края мира — только за гранью не небесные оси и колеса мироздания, а клаустрофобная теснота, пропитанная запахами скафандра. Есть и пример поближе: многие в детстве, глядя в окно машины, представляли, как по обочине движется какая-то фигурка, преодолевая препятствия. Может быть, это результат неестественности такого скоростного движения. Своего рода попытка ребенка спроецировать свою телесность вовне и хотя бы в воображении овладеть пространством, превращенным в картинку, стремительно улетающую назад.

Мира можно познать столько, сколько сможешь обойти пешком. Уже высказывал подобную мысль когда-то. Сейчас вот снова в этом убедился. За праздники в находил километров 50 по Ленобласти и это ведь сущая малость. Я по Ленобласти езжу и хожу почитай всю жизнь, места сплошь знакомые — куда-то точечно заезжал, где мимо проскакивал, где-то жил даже. Однако пока по знакомым местам не походишь хотя бы денёк пешком — считай их и не знаешь. В который раз убеждаюсь, что в самых примитивных вещах (таких, к примеру, как ходьба) — больше всего жизни.

С большим интересом послушала открытый семинар с Романом Викторовичем Светловым, который когда-то первым знакомил меня и коллег с поэзией и рациональностью античной мысли. Семинаром открывается курс об античной философии и теологии. Послушайте и вы. https://www.youtube.com/watch?v=nDtj8nmIkWM

Поезда и самолеты когда-то превратили огромный, таинственный, дискретный мир в размеченное пространство. Так испортился феномен путешествия. Но мало что так сжимает простор и тривиализирует реальность, как космонавтика. Космос благодаря ей предстает не божественным порядком в своем первичном значении, а темным безвоздушным пространством, в котором изредка пролетают камни. Вместо дыр в небесном шатре, за которым лежит океан абсолютного света — газовые шары. Какая-то затхлая банька с пауками и темной материей. Земля с орбиты и вовсе выглядит сиротливо — безразличный кривенький шарик в голубых разводах, тот самый мир-без-нас.

В «Песни о Гайавате» Г. У. Лонгфелло, основанной на основанная на сказаниях индейцев оджибве, говорится, в частности, о том, как Гайавата построил лодку, обратившись к деревьям, чтобы те дали сучья, корни и смолу. Похожий сюжет есть в «Калевале», где Вяйнямейнен создает лодку — точнее, отправляет Сампсу посланником к деревьям, а затем создает лодку заклинаниями. Для окончания строительства не хватило трех словечек, так что лодка остается без нескольких деталей, и дело уже стало за тем, чтобы отыскать нужные слова. Заклинания Вяйнямейнен ищет сперва в телах касаток, головах лебедей и зобе оленя, но это уже другая история — о том, откуда берется живое слово. Что до мифологического ремесла, оно требует такого сквозного пойэзиса, при котором материальный результат представляет собой только форму, не составляя всей полноты производства. По замечанию А. Секацкого, «ясно, что если не прочитаны соответствующие заклинания, не выбрано время и никто не убедился, что вещь создана по всем правилам, то лодку сделать невозможно, а возможно сделать лишь чучело лодки, которым ни один уважающий себя человек пользоваться не будет». Продолжая эту мысль, нетрудно сделать вывод, что с каких-то пор среди таких чучел вещей мы и обитаем.

На нашей странице VK выложили две лекции, которые недавно проходили в Музее В.В. Набокова СПбГУ. 🔹Лекция Андрея Аствацатурова и Федора Двинятина «Бруклинский мост: русская и американская версия» 🔹Лекция Романа Сенчина «Александр Тиняков: автор и персонаж» MAX | VK | Telegram

Без сознанья радость расточая, Не провидя блеска своего, Над собой вождя не сознавая, Не деля восторга моего, Без любви к виновнику творенья, Как часы, не оживлен и сир, Рабски лишь закону тяготенья Обезбожен — служит мир. Чтоб плодом назавтра разрешиться, Рыть могилу нынче суждено, Сам собой в ущерб и в ширь крутится Месяц все на то ж веретено. Праздно в мир искусства скрылись боги, Бесполезны для вселенной той, Что, у них не требуя подмоги. Связь нашла в себе самой. Да, они укрылись в область сказки, Унося, туда же за собой, Всё величье, всю красу, все краски, А у нас остался звук пустой. И взамен веков и поколений Им вершины Пинда лишь на часть; Чтоб бессмертным жить средь песнопений, Надо в жизни этой пасть. Боги Греции (фрагмент). Фридрих Шиллер, перевод А. Фета.

Лекция. Романтический эпос Эрнста Юнгера: от «Лейтенанта Штурма» до «Ухода в Лес» → Пятница, 20 марта, 19:00. Книжный «Даль», Дмитровский пер, 4. Вход свободный, но нужна регистрация О чем лекция На лекции речь пойдёт об эволюции творчества Юнгера, чьей связующей нитью выступают топосы и идеи европейского романтизма. Мы проследим путь от описаний раздвоенного микрокосма героя Первой мировой войны до создания философского эпоса о модерне, который расширяет сферу рационального и реального в сторону теософии и мифа. После Второй мировой войны, в эпоху тотальной технизации и давления коллективизма, Юнгер предложит образ Леса как пространства внутренней свободы. Мы рассмотрим, как персонаж его романтического эпоса меняет свои имена и через состояния боли, опьянения и сновидения преодолевает нигилизм, обретая подлинное зрение. Презентация новинок За последние годы в Ад Маргинем вышло много новых переводов и переизданий произведений Эрнста Юнгера. На встрече автор переводов и послесловий расскажет о повести «Штурм», двух редакциях «Сердца искателя приключений», «Через линию» и ключевом эссе «Уход в Лес». Кто рассказывает Александр Михайловский — философ, переводчик, доктор философских наук, профессор Школы философии и культурологии НИУ ВШЭ. → Зарегистрироваться: filosofskiy-knizhny-dal.timepad.ru/event/3848949/

По случаю дня святого Патрика — небольшая выдержка из романа «Поющие Лазаря» Майлза на Гапалиня. Он же Флэнн О’Брайен, а на самом деле — Бриан О’Нуаллан (эта нора мистификаций глубока). Роман крайне потешный и злой. Нет произведения, в котором слово «ирландский» звучало бы чаще; там даже есть речь, которая состоит почти исключительно из одного этого слова. Так что история, само собой, об ирландцах, но на самом деле не только. Немного контекста: в местечке Корка Дорха, среди сумрачных скальных пейзажей и безраздельного господства свиней, состоялся праздник, устроенный в честь «ирландскоговорящих». То есть, благородных господ, которые по своей воле отправлялись в край беспросветной ирландской жизни с блокнотами наперевес. Нетрудно догадаться, что эти господа — кабинетные романтики Кельтского возрождения, жадные до ирландского языка и ветхих преданий. Не думаю я, чтобы когда-нибудь до этого или после этого в Ирландии собиралось в одном месте такое количество иностранцев и благородных господ. Они толпами прибыли из Дублина и из города Голуэя, и на каждом из них была приличная и красиво пошитая одежда; иные были и вовсе без штанов, а зато в коротких женских юбках. Говорили, что это на них ирландские костюмы; и ежели только это правда, то поистине различен бывает тот внешний облик, который приобретает твоя персона с попаданием тебе в голову слов ирландского языка. Были там люди в простых, неукрашенных платьях — эти, видно, не очень были сильны в ирландском; у других же по благородству, опрятности и великолепию их женских юбок сразу было ясно, что ирландский у них беглый. Мне было очень стыдно, что не нашлось ни одного человека поистине ирландского вида среди наших в Корка Дорха. Было у них и другое достоинство, которого не было у нас с тех самых пор, как утратили мы истинную ирландскость: все они были без имен и без фамилий, а взяли они себе прекрасные прозвища и окрестили себя в честь того и сего, цветов и холмов, камней и полей, небес и чудес. Был там человек тучный, грузный и неповоротливый, с серым дряблым лицом, и вид у него был такой, как будто он умирает одновременно от двух смертельных болезней, и прозвище, которое он себе взял, было Ирландская Маргаритка; другой бедняга, у которого габариты и силенки были как у мыши, назвался Мощным Быком; третий, который был тихим, кротким и безобидным, взял себе прозвище Веселый Козел, несмотря на то что в жизни никого не забодал и ничего веселого в нем не было. В самом деле, не будет более людей, подобных тем, что жили тогда в Ирландии, и никакая жизнь не сравнится с той, которая уже не вернется.

Э. А. Хорнел. Друиды шествуют с омелой, 1890

Тренды "десятилетия потрясений" в литературе II И вторая часть большого гида по трендам в философии, книжным издательствам, магазинам и персоналиям! Внутри: • Философия пессимизма Эмиля Чорана и её осмысление Романом Граниным; • Чувство трагического Петера Цапффе и теоретические работы Владислава Педдера; • Карпатско-балканский трагизм Юлии Горноскуль; "Крушение гуманизма" Александра Блока; и актуальный Луи-Фердинанд Селин и др.; • Ситуация с книжным рынком в столице Сибири и окрестностях. Издательства: Тотенбург, Silene Noctiflora, Опустошитель, Владимир Даль, HylePress, ЯСК, Академический Проект, Des Esseintes Press. Магазины: Циолковский, Гнозис, ДАЛЬ, Пиотровский, Смена, Бакен и др. Всё внутри KSOnline по ссылке Часть I Репосты рекомендованны.

«Поэзия стала совершенно безнадежным делом. Многие в какой-то момент жизни ощущают потребность писать стихи, но у поэзии перевелись читатели», написал как-то Мишель Уэльбек. Наверное, безнадежность возникла, когда поэзия сделалась делом личным, окончательно оторвавшись от эпоса и народной традиции. Из рапсода, который поведает слушателям о деяниях богов и битвах героев, или сказителя, который расскажет жуткие или потешные предания, касающиеся всех и каждого, поэт стал тем чуть выпившим господином, который подсаживается к тебе в электричке и внезапно принимается сообщать детали своей жизни. И хорошо, если эта жизнь хоть сколько-нибудь увлекательна (это означает наличие уникального опыта и базовое умение его осмыслить). Изредка такое соседство может оказаться удачным или, как минимум, поучительным. Но личная история в любом случае остается личной — беглое прикосновение к оттискам чужой жизни, такой же беспочвенной, как и все прочие. Неудивительно, что многие пишут стихи, но мало кому интересно читать чужие. В этом смысле самым совершенным выражением современной поэзии является нерифмованный слэм, где люди болезненно выкрикивают свои биографические драмы, пока коллеги по цеху нетерпеливо ждут окончания, чтобы взяться за то же самое. Кое-кто еще держится за форму и даже пытается воплощать тезис романтиков о воплощении бесконечного в конечном, но сути это не меняет: голос закрытой монады, улетающий в темноту, как огни проносящихся за окном полустанков.

«Техника ни к чему не испытывает почтения или уважения; у нее единственная роль — обнажать, прояснять, использовать, предварительно рационализировав, превратить всякую вещь в средство... техника десакрализует, так как она показывает через очевидность, а не рассуждение, через пользование, а не книги, что таинства не существует… И тем не менее перед нами странная инверсия: человек не может жить без сакрального; он переносит свое чувство сакрального даже на то, что уничтожило его былой объект, — на технику… техника стала главным таинством... Радиоприемник представляет собой необъяснимое таинство, очевидное самоповторяющееся чудо; он не менее удивителен, нежели самые яркие проявления магии, и мы его почитаем, словно идола, с невероятным простодушием и страхом». Ellul J. La Technique, ou l’enjeu du siècle. P. 130–132

«НАШЕ ТЕЛО ВПЛЕТЕНО В ОКРУЖЕНИЕ, В ТЕЛО МИРА СПОСОБАМИ, О КОТОРЫХ МЫ ЕЩЁ ОЧЕНЬ МАЛО ЗНАЕМ» Ясно, что, как ни определяй тело, всякое тело диффузно. Человеческое тело привязано к воздушной среде, без которой не может жить, воздух зависит от жизни лесов, эта последняя от круговорота воды в природе. Человек в скафандре конечно не зависит от воздушной среды, лесов и воды, но тогда он ничуть не меньше зависит от научно-промышленной системы, подключен к поставу. Если смотреть древнерусские карты, особенно крупномасштабные чертежи земельных наделов, то можно убедиться, что ручьи, деревья, трава прорисованы на них не потому, что это было необходимо для проведения межи, а потому, что пространство не мыслилось иначе как дышащее, зеленеющее, т. е. как тело, переплетающееся с человеческим телом. Геометрические соотношения были менее существенны чем теперь; существеннее было встроить участок, строение, храм в ландшафт. В отличие от этой готовности древнего хозяина видеть в ландшафте плавное продолжение человеческого тела, современный индивид подчеркивает свою автономность, независимость от «внешнего» мира. У современного строителя, приезжающего на «объект» с типовым проектом в портфеле, чувство тела не ослаблено, но связь его со средой разорвана, тело произвольно очерчено кожей, и для того, что внутри кожи, есть хорошая одежда, удобная машина, сауна, отборные сигареты, но их окурки уже можно бросать под ноги, потому что там начинается чужое, чуть ли не враждебное. Конечно, мнимая автономность индивида, который не хочет ничего знать, кроме благополучия себя, очерченного кожей (или, как в таких случаях говорят, «шкурой»), по меньшей мере смешна, потому что его самочувствие на самом деле целиком зависит от того, будет или не будет разрывов в ионосфере, выпадут или нет радиоактивные дожди, сработает ли служба здравоохранения, останавливающая холеру. Нам следовало бы удивляться не тому, почему мы не можем найти границ своего тела, а другому: почему мы надеемся, что это возможно. Наше тело вплетено в окружение, в тело мира способами, о которых мы еще очень мало знаем. (Владимир Бибихин. Язык философии) Иллюстрация: Don Hong-Oai