Артур Каримов

Доброго утро понедельника. Сегодня многие из нас пойдут на планёрки, оперативки, совещания. А кто-то будет даже утверждать бюджет. Пятый пост марафона. По классике: лайк, подписка, и перешлите тому, с кем сегодня на этой планёрке сидеть. Так вот. В 1957 году британский историк Сирил Норткот Паркинсон написал книгу, в которой описал заседание финансового комитета. Три вопроса на повестке. Председатель зачитывает первый пункт. Контракт на атомный реактор, 10 миллионов фунтов. Чертежи перед вами, господа. Пауза. Кто-то шуршит бумагами. Один вроде хочет сказать про грунт на краю площадки, но осекается: объяснять остальным основы физики долго, да и вдруг сядешь в лужу. Говорит, что добавить ему нечего. Брать на себя ответственность за 10 миллионов никто не рвётся. Проще согласиться с тем, кто уже уверенно кивнул. Председатель ставит подпись. На всё про всё две с половиной минуты. И тут членам комитета делается неуютно. Реактор пролетел без единого вопроса. А ну как решат, что они тут просто штаны просиживают? Надо показать, что они в деле. Пункт второй. Навес для велосипедов клеркам. 350 фунтов, смета от подрядчика. И вот теперь все оживают. Один: почему крыша алюминиевая? Асбест дешевле. Другой: с асбестом свои беды, вот у меня на даче. Третий: а нужен ли этот навес вообще? Сарай понятен каждому. Велосипед видел каждый. 350 фунтов чувствует каждым карманом. Сорок пять минут дебатов. Сэкономили 50 фунтов. Разошлись с чувством выполненного долга. Пункт третий. Кофе на заседания. 21 фунт в год. Тут уж эксперты поголовно. Один: а какой кофе-то? Другой: а сколько вообще длятся эти наши заседания? Третий: а стоит ли вообще поить комитет за казённый счёт? Час с четвертью. К общему мнению не пришли. Отложили до следующего раза, попросив собрать больше данных. Смотри на табло. Реактор за 10 миллионов: 2,5 минуты. Кофе за 21 фунт: 75 минут. Это и есть закон. Чем дешевле и проще вопрос, тем дольше по нему бодаются. Чем дороже и сложнее, тем быстрее пропускают. Паркинсон назвал это законом тривиальности. А через сорок с лишним лет всё повторилось один в один, только декорации сменились. 1999 год. Разработчики операционной системы FreeBSD рубятся в почте. Вопрос грошовый: должна ли одна крохотная системная функция уметь ставить паузу не в целые секунды, а в доли. Правки там на пару строк кода. Спорят день. Спорят неделю. Идёт вторая. И тут датский программист Пол-Хеннинг Камп не выдерживает. Садится и пишет коллегам злое письмо с заголовком «Велосипедный сарай (красьте в любой цвет)». Смысл письма простой. Огромные, сложные куски системы вы проглатываете молча, никто и не пикнет. А на грошовой мелочи, которую понимает каждый, развернули войну на две недели. С того письма это и живёт в IT под именем bikeshedding. «Строить велосипедный сарай». Узнали свою планёрку? Имейте в виду сегодня одну вещь. Количество спора не мера важности. Скорее наоборот. Где кипит громче всего, там вопрос мельче всего. А самое дорогое проскочит первым. Молча.

Мы все хоть раз, а кто-то и годами, смотрели «Дом-2». А кто постарше, застали ещё «Окна» с Нагиевым. Потом это поумнело. Камеры завели в раздевалки топов АПЛ. All or Nothing. А потом появился Рексхем, и залипли миллионы. Сменилось всё. Экран, герои, уровень. Не сменилось одно. Мы всё так же заглядываем в чужую дверь. И у этого есть имя. Закулисье Гоффмана. Ещё в 1959-м он описал простую вещь. Каждый живёт в двух комнатах. Есть парадная. Там ты при параде, держишь лицо. Продавец улыбается. Врач сохраняет невозмутимость. Футболист идёт под камеры с нужным выражением. Есть задняя. Там сцену выключают. Можно ослабить галстук, выругаться, сесть молча. Настоящим человек бывает только в задней. И все это чувствуют. Поэтому на закрытую мы залипаем. Не потому что за ней грязно. А потому что за ней честно. На поле и в микст-зоне игрока или тренера видят все. В раздевалке только свои. Раздевалка и есть та самая задняя комната. Целая команда, снявшая маску, за одной дверью. Сильнее магнита в футболе не придумать. А теперь смотрите, что сделали ребята из медиа "Акрона". Они эту дверь открыли. Завели камеру туда, куда обычно не пускают. Сериал так и называется. БЫТЬ. Там не играют на камеру. Там просто делают свою работу.

Локо и Акрон, 0:0. Под самый конец Батраков срывает выход Аревало так, что это чистое ЛЯВЗГ. Жёлтая. Батраков хорош. И его берегут. Весь матч: контакт против него, свисток. Он сам влетает, судья будто не видит. С весны общественность кормят его переходом в ПСЖ. 25 миллионов трансфер, фото в парижской футболке. Не перейдёт. Теперь сватают в Галатасарай. Не отпускают. То ли жадность клуба, то ли жадность агентов, со стороны не разберёшь. Мы все смотрим на одно и то же. Мы все видим разное. Когда родители оберегают сыночку от каждого синяка, вырастает капризный мальчик в теле взрослого мужика. Парень умный. Парень амбициозный. И уже восемь матчей подряд без гола под весь этот трансферный шум. В РПЛ ему нечего ловить. Тем более в нынешнем Локомотиве. Проведёт тут ещё сезон, и дальше итог один: «Зенит», безумная зарплата, агенты в шоколаде. И длинный список талантливых русских проспектов, к которому добавится фамилия Батраков.

День третий марафона. По классике: лайк, подписка, и перешлите тому, кто вечно забывает, как вас зовут. Недавно я вошёл в новый большой коллектив. И поплыл. Здороваешься бодро, «привет, привет», а по именам, хоть тресни, не запоминаю. Тянешь «оо, здрасте!» вместо имени. Ну всё, думаю. Старость. Приехали. А потом попалось видео Татьяны Черниговской. Про то, почему мозг вообще так тяжело запоминает имена. Отпустило. Дело не в возрасте. И вот, готовя пост, нашел информацию, что и у этого есть имя. Парадокс Бейкера. Опыт поставили в 1987. Людям показывали одно и то же лицо незнакомца и давали один факт. Одним: «это мистер Бейкер». Другим: «это пекарь». По-английски слово одно и то же. Baker. Вся разница в том, фамилия это или профессия. Потом лицо показывали снова и просили сказать, кто это. Профессию вспоминали примерно вдвое чаще фамилии. Слово одно. Лицо одно. Почему? «Пекарь» тянет за собой шлейф: мука, печь, фартук, запах хлеба. Куча крючков, куча дорог обратно к памяти. А «Бейкер» как фамилия висит в пустоте. Ни образа, ни действия. Бирка, привязанная к человеку ни за что. Цепляться не за что, вот она и слетает через три секунды после рукопожатия. И тут до меня дошло, тех коллег я всё-таки помнил. Просто не по именам. Память держится не за ярлыки. За образы и за действия. Имя это бирка. А то, что человек делает, уже крючок. Так что это не я забыл, как вас зовут. Это просто бирка слетела.

Что общего у NPS и родильной клиники 1847 года? Второй пост марафона. По классике: лайк, подписка и немного поддержки каналу в виде репостов. Вы знаете, как я люблю и ценю NPS. Так вот, что в этих опросах общего почти у всех кризисных школ? К тренировкам вопросов почти нет. Поля, нагрузки, методика, тренер на поле, всё ок. А дети уходят всё равно. И когда читаешь, за что на самом деле цепляются, оказывается, что почти никогда за футбол. Цепляются за внимание. За отношение. И не только тренера. В опросах всплывает администратор. Иногда и руководитель. Родителя не набрали, когда ребенок пропал две недели. Оформили, но не встретили. Прошли мимо в коридоре и не поздоровались. А в итоге: «мы решили попробовать другую секцию». Теперь смотри, где я это уже видел. В Википедии) Вена, 1847 год. Два родильных отделения в одной больнице. У врачей умирает каждая десятая роженица, а в худшие месяцы почти каждая пятая. А у акушерок одна из тридцати. Врач по фамилии Земмельвейс нашёл причину: врачи шли принимать роды прямо из морга, после вскрытий, не отмыв рук. Он поставил таз с хлоркой и заставил мыть руки. Смертность рухнула. Апрель 18%. Июнь 2%. Через год около одного. Медицина всё это не приняла. И не потому что цифры были слабые, цифры были железные. Первое: у него не было теории. Микробов ещё не открыли, Пастер и Листер это на двадцать лет позже. У Земмельвейса были только столбцы цифр и ноль объяснения, почему это работает. Для врача того времени без механизма это просто суеверие. Второе: это било по картине мира. Болезни тогда валили на «миазмы» и дисбаланс в теле. Мытьё рук туда не влезало вообще. Третье, и главное: это было оскорбление. Принять Земмельвейса значило признать, что матери умирали от рук самих врачей. Что это доктор, своими чистыми господскими руками занёс смерть. Проще счесть его сумасшедшим, чем принять такое. Это потом назовут рефлексом Земмельвейса. Новое отвергают не разбираясь, если оно рушит привычное и бьёт по гонору. Фамилию Земмельвейса можно не запоминать. А вот про таз с хлоркой и про свой NPS забывать не стоит.

Знаете, что меня в себе всегда бесило? То через день по посту. То тишина на месяц. Ругаюсь на себя за это. А оказалось, это закон. Настоящий, и описанный в журнале Nature в 2005 году. Физик Барабаши взял почтовый сервер университета. 3188 человек, 83 дня переписки. И просто посмотрел, как люди отвечают на письма. Оказалось, человек не делает дела ровно. Человек делает их вспышками. Пачка активности. Пауза. Снова вспышка. Он назвал это burstiness. «Вспышечность», рваность. И так не только с почтой. Так со всем, за что человек берётся. А объяснение простое: в голове у тебя очередь задач. Берёшь ты не ту, что «по графику», а ту, что перепрыгнула всех. Пост выстреливает, когда тема жжёт сильнее всего остального. А когда сильнее жгут школа, дети, сделки, конверсии, PnL и результаты главной команды поведение тренеров, пост уходит в конец очереди. На месяц. А потом забывается вовсе. То есть ровный постинг «по вторникам и четвергам». Это не норма, которую я нарушаю. Это вообще-то противоестественная штука. Её на человека натягивают силой (привет, блогерам) Половину правил, по которым мы работаем и живем, кто-то уже открыл, назвал и защитил на них диссертацию. Закон Гудхарта. Закон Стиглера. Модель Барабаши. Принцип Питера. Эффекты Даннинг-Крюгера и Стрейзанд. Мы доходим через опыт, а у них уже есть паспорта и фамилии. Причём даже фамилия не одна. И даже у этого название есть: множественное открытие. Одну и ту же мысль находят разные люди. В разных местах. В разное время. И каждый уверен, что первый. Есть закон Стиглера: ни одно открытие не названо именем того, кто его открыл. И сам Стиглер признавался: «свой» закон он взял у социолога Мертона. Закон про чужие имена доказывает себя собственным чужим именем. А тот самый Мертон, у которого Стиглер «взял» закон, придумал и само «множественное открытие». Один человек стоит за обеими историями. А его фамилии, по закону Стиглера, на них нет. Так вот, к чему я всё это. Попробую-ка я 7 дней подряд. По посту в день. Про правила, законы и эффекты, по которым всё устроено. Иногда забавные. Как эффект велосипедного сарая. Иногда страшные. Как эффект кобры. Заодно, может, чуть-чуть починю свою СДВГ, в смысле burstiness.

Все любят истории с идентичностью. Меня давно волнует не «как сделать красиво», а как сделать по-настоящему. Давайте сделаем простое упражнение: что всплывает в голове при слове «кофейня»? Образ мифической сирены на лого и название, да? А ведь кофеен огромное количество, но их названий вы даже не знаете. Шум. А фастфуд? Их тысячи, а вспоминается один, как бы он ни назывался. Футбольных школ в стране не сосчитать. Чем мы отличаемся от коробки с физруком в соседнем дворе? Таким вопросом я задавался очень долго. И нашёл ответ на тех же коробках Тольятти. Их здесь, кажется, столько же, сколько мозаик на новой форме. При Коноплёве в каждом районе города работали тренеры-энтузиасты. Набирали пацанов в 6-7 лет, а в 8-9 отдавали в Академию, целыми командами. Не по одному самородку. Командами, которые уже были конкурентны в своём возрасте. Например, Ярик Гладышев прошёл ровно этот путь с четырёх лет. Сейчас в «Динамо» и сборной России. Но и это не главное. Главное, тысячи тех, кто прошёл через это поле и профи не стал. Они просто любят футбол. Характер, дисциплина, умение проигрывать и снова вставать остались с ними. И теперь они приводят на ФША своих детей. А дальше всё сошлось. Константин Клюшев придумал идею проекта про детей и для детей: Маленький. Звонкий. Кто такой наш маленький звонкий? Это маленький человек, который познаёт мир. Футбол просто часть этого мира. Часть, которая останется с ним навсегда. Он звенит. Ошибается, падает, спотыкается о мяч. Толкается в борьбе или уходит от неё смешными попытками финтить и обыгрывать. Футбол это его характер. А характер остаётся навсегда.

Слова Благоевича о принципах это наводка на очень интересный футбол в сезоне и в целом в пути клуба. Эта фраза режет мне слух, очень приятно режет. До слов «принципы игры» меня довёл Родькин. Мне было уже 35, а я бегал за ним по «Нефтянику» как почемучка 😂. Часы проводили, обсуждая. Потом пара разговоров с Александром Низеликом, и мысль легла на место. Дальше — Эфрен Петейро. Паша Зотов. Румянцев. И везде одно и то же «принципы игры». Что они для меня? Результата хотят все. Принципы это про то, как именно его добиваться. В команде мастеров — принципы в интенсивности, в давлении, в переходах, в отношении. В детской школе принципы обучения. Один термин. Про 8 принципов от Эфрена мы писали когда-то большую статью, рекомендую, если не знакомы. А ребятам из главной команды даже немного завидую, кто поймёт и примет, сильно вырастут

Стандартная фраза тренеров коммерческих школ: дети слабые, мы не сделаем их футболистами. Прихожу смотреть тренировку: и не вижу там слабых детей. Обычные ребята. С характером всё в порядке, с подвижностью всё в порядке, с желанием тоже. 11 лет. Ещё не так давно многие состоявшиеся футболисты начинали заниматься именно в этом возрасте. А тренеры, без единой эмоции. Свистком крутят, перешептываются, ветераны цеха. А по возрасту по 23-25 лет. «Артур Маратыч, у нас всё нормально, мы в порядке, но с ними мы ничего не добьёмся, набор нужен». What??? И ведь структура тренировки правильная. Подвижка, квадраты, игра, немного изоляции между ними. Но внутри каждого упражнения: без напряжения, без требования, без «ещё! быстрее! темп! давай!». Форма есть. Содержания нет. Прохожу мимо родителей: «а вы чего тут сидите?» «Не пускают». Иду к админу: «Пускаем, конечно». Иду к тренерам: «Не пускаем. Лезут, не понимая ничего». «А вы что-то сделали, чтобы понимали?» Три ответа на один вопрос. И ни один про политику школы. Ехал обратно и вспомнил Лёшу Румянцева и его тренировку в Строгино-2005. Выматывается так, будто сам отыграл все полтора часа. Не закрывает рот ни на минуту. Вот тогда и сложилось: про эффект низкой базы. Это когда отправная точка низкая, и любой сдвиг с неё выглядит достижением. Сам факт: не приговор. Приговор: «мы не сделаем их футболистами» без единой попытки сдвинуться. А вот «у нас всё нормально, но с ними мы ничего не добьёмся»: это уже не про базу. Это ассертивность. Точнее, её нехватка. Ассертивность: это не «у нас всё нормально», а «я отвечаю за то, что происходит на этом поле». Алексей Андреевич не разводит руками на потолок своих игроков: он выматывается вместе с ними. А некоторые тренеры разводят руками на потолок своих детей, и на этом для себя всё решают. Низкая база это диагноз, не приговор. С ней можно работать. А можно остановиться на ней и сказать: мы не виноваты, контингент такой. А закрытая дверь для родителей: это уже не диагноз ситуации. Это диагноз тренера. А расследование традиционно удаётся, пока не доходит до того, кто его ведёт 😉 Эффект низкой базы или всё-таки ассертивность? И кстати, а какие у вас сотрудники?

«У нас всё нормально. Мы в порядке. Мы ничего не добьёмся». Завтра в 8:00

Вчера в 22:00 я вышел из самолёта в Москве, знал, что стартует матч открытия ЧМ-2026. Не включил. Зато вспомнил свой первый чемпионат мира. 1994-й. Мне двенадцать. Ромарио и Бебето, дуэт, который я до сих пор могу нарисовать по памяти. Саленко с пятью голами в одном матче, и это не легенда, это правда. И Баджо, который бьёт мимо в финале. Стоит. Смотрит вниз. Тогда до меня не доносилось ни политики, ни скандалов. Может, и было, но двенадцатилетний я этого не слышал. Был только футбол. В этом чемпионате такого нет. Почти. Буду болеть за Кабо-Верде, и, может быть даже посмотрю, пару матчей. Вот и весь мой личный интерес к ЧМ-2026

Сегодня 1 июня. День защиты детей. ФШ «Акрон» запускает новую историю — «Маленький. Звонкий». ФК «Акрон» дропает мерч по рисункам детей, которые поддерживают команду. А я поймал себя на мысли, что до сих пор не рассказал: вот уже почти 4 месяца я руковожу футбольной школой «Акрон». Здесь я часто пишу про цифры, встречи, таблицы, NPS, планы, проблемы и решения. Но самое главное — не в этом. Каждый день важно помнить, что мы работаем не с абонементами, не с тренировками и даже не с футболом. Мы работаем с детскими мечтами. С тем самым мальчишкой, который приходит на первую тренировку и боится выйти на поле или с девчонкой, которая впервые забивает гол и ищет глазами родителей. С тысячами маленьких историй, которые редко попадают в отчёты, но именно из них складывается настоящая ценность нашей работы. Мне хочется, чтобы спорт оставался местом, где ребёнок становится увереннее, сильнее и счастливее. Местом, куда хочется возвращаться. Местом, которое остаётся с человеком на всю жизнь. Сегодня хороший день, чтобы вспомнить, ради кого всё это создаётся. С Днём защиты детей!

В 2003 году бизнес-консультант Фред Райхельд изучил больше 400 компаний в Америке, пытаясь понять простую вещь: почему одни растут быстрее рынка, а другие — нет. Тогда и появился NPS — Net Promoter Score. Индекс потребительской лояльности или готовности рекомендовать. Выяснилось интересное: средний NPS по рынку был около 16. У Amazon и eBay — больше 75. Помните насколько быстро они росли в то время? Лояльность оказалась прямым фактором роста. Сама модель максимально простая. Оценки 9 и 10 — рекомендуют (это наши промоутеры), поставившие 7 и 8 — всем довольны, но молчат (они нейтралы). Те же, кто ставит от 0 до 6 уже ушли от вас внутренне, но по каким то причинам продолжают заниматься у вас. Чтобы вычислить индекс из доли промоутеров вычитаем долю критиков. Например: 100 ответов. 50 поставили 9–10, 20 поставили 7–8, 30 поставили 0–6. NPS = 50% − 30% = +20 Средний NPS по рынку спортшкол сейчас около +18. Если выше — вы делаете что-то сильно лучше рынка. Если ниже — проблема почти никогда не в рекламе, а в продукте или коммуникациях. Ключевое правило NPS: его бесполезно собирать как метрику ради метрики. Ценность начинается после плохой оценки. В спортшколах бывает так: ребёнок может продолжать тренироваться ещё месяцами. Родитель здоровается и плачивает абонемент. Но решение уже принято. И большинство школ узнают об этом только в моменте: «Мы решили закончить». Именно об этом и скажет NPS. Сложно? Нет, но надо понимать нюансы. Собрал короткий гайд: как запустить NPS за 10 минут без CRM, аналитиков и очередной формальности. Делал для себя, решил поделиться: Импульс

Провёл вчера вебинар для ребят из Кампус360. Обсудили что один из убийц коммерческой школы: молчаливый уход. Без скандалов, без объяснений. И даже без претензий. (А зачем тратить нервы, если в соседнем дворе лучше.) Просто в какой-то момент не продлевают — и всё. В Академии Будущего мы считали: если ребёнок ходит меньше 6,5 раз из 12 в месяц — в 70% случаев следующего абонемента не будет. Давайте прикинем. Например, ушли 12 из 250. Много или мало? Да ладно, мелочь. 4,8%. А если средний чек 10 тысяч в месяц — это минус 120 тысяч. Уже чья-то зарплата. За сезон — минус 1 200 000. И это только абонементы. Форма, сборы, турниры — сколько там? Школы не сгорают. (Ну, есть и такие) Но в основном тихо съёживаются. Как и уходят клиенты. А можно понять заранее, что уйдут? Автодилеры — понимают. Медцентры — считают. Фитнес — делает это уверенно. Вам же звонили: «Оцените по шкале от 1 до 10…»? А вот спортшколы не звонят. А как решение называется? NPS. Индекс потребительской лояльности. Дёшево. Просто. Работает везде. Кроме спортшкол. Исправлять будем?

Тема недели. Лимит. Минспорт пытается решить правильную задачу: больше качественных российских игроков. Но есть ощущение, что путаются цель и инструмент. Клубы в лиге очень разные. Есть частные проекты, где логика: эффективность и результат. Есть бюджетные клубы, где футбол, не только спорт, но и социальная функция: «хлеба и зрелищ», идентичность региона, доступный массовый продукт. И если честно, эти модели уже сейчас живут по разным правилам. Просто это нигде не зафиксировано. Одинаковый лимит для всех заставляет клубы адаптироваться одинаково, не через развитие игроков, а через обходы и оптимизацию состава. Логичнее было бы разделить подход. Частные клубы: максимальная свобода по составу и стратегии. Ваши деньги — тратьте как хотите. Бюджетные: более строгие ограничения по иностранцам с акцентом на развитие российских игроков. Кажется, как минимум, странным тратить деньги налогоплательщиков на семьи легионеров, живущих за пределами РФ. Но важно, чтобы это не было просто запретом. Система должна давать обратную связь: • развиваешь академию: получаешь больше свободы • выпускаешь игроков в профессиональный футбол расширяешь возможности • не развиваешь: остаёшься в более жёстких рамках Тогда меняется логика всей системы. Не «как обойти лимит», а «как через развитие купить себе свободу». Сейчас лимит управляет составом. А нужен подход, который управляет смыслом: для чего клуб вообще существует.

Во сколько обходится российский паспорт бюджету — и как лимит в футболе превратил его в товар? Завтра в 10:00

700 миллионов на салфетке и 83 года, чтобы вернуть их обратно Как это бывает?

Приехал издалека. Важно сел и стал рассказывать. Не торопясь. Уверенно. Проект большой. Спортивный объект. Регион не передовой, но и не бедный. Семьсот миллионов. Здесь будет мини-футбол. Привлечём финансирование от губернатора и откроем клуб. Здесь будут дети. Привлечём бюджетную школу, муниципалитет будет дотировать. Здесь будут мероприятия. Большие. Привлечём федеральные проекты. Он говорил, как будто всё уже было. Я слушал. Потом начал спрашивать: — А если губернатор поменяется? Так ведь иногда бывает. — А если не будет дотаций? Вдруг не, договоритесь с муниципалами. — А если не будет мероприятий? Или они пересекутся с календарем клуба или школы. — А как вы уберёте корт, если будет большое мероприятие? Там сетка и стекло. — А если ваш клуб играет официальный матч — падел можно будет забронировать? — А турниры по паделу можно проводить на одном корте? — А раздевалок сколько? В падел играют не только мужчины. Он замолчал. — А считать пробовали? Эксель всё стерпит. У нас было ещё проще: салфетка и карандаш. Мини-футбол — три-четыре тысячи в час. Баскет — две, иногда две с половиной. Падел — тоже две. Один корт, сам по себе. Он сначала смотрел на меня, потом — в стол. Даже если всё сложится, получится около полутора миллионов в месяц. Пусть будет EBITDA сорок процентов. Хотя это уже больше похоже на надежду. Около семисот тысяч. Семьсот миллионов делим на семьсот тысяч. Получается тысяча месяцев. Восемьдесят три года. Он открыл было рот, но ничего не сказал. Потому что всё это держится не на клиентах. А на ком-то одном. На губернаторе. На спонсоре. На чьём-то решении. Решения меняются. Губернаторы — тоже. Спонсорам становится скучно. Деньги заканчиваются. И тогда проект остаётся один. Если продукт никому не нужен и за него платит кто-то один, он просто живёт в долг. История должна быть коммерческой с самого начала. Пока ещё можно проверить, нужен ли ты вообще. "Забавно! - подумал Маленький принц. - И даже поэтично. Но не так уж это серьезно". Что серьезно, а что несерьезно - это Маленький принц понимал по-своему, совсем не так, как взрослые. - У меня есть цветок, - сказал он, - и я каждое утро его поливаю. У меня есть три вулкана, я каждую неделю их прочищаю. Все три прочищаю, и потухший тоже. Мало ли что может случиться. И моим вулканам, и моему цветку полезно, что я ими владею. А звездам от тебя нет никакой пользы... Деловой человек открыл было рот, но так и не нашелся что ответить, и Маленький принц отправился дальше. "Нет, взрослые и правда поразительный народ", - простодушно говорил он себе, продолжая путь.

Дмитрия Игдисамова - главным тренером ЦСКА!

Энрике Кармо повезло выбиться в футбол. Нужно обладать нулевым инстинктом самосохранения, чтобы не побояться ауры Андрея Викторовича Талалаева. В фавеле паренёк закончил бы с маслиной, вероятно.