Митрополит Амвросий

«Хорошего врача узнают по рукам, а настоящего человека — по тому, как он поступает там, где его никто не контролирует. Руководителя же видно по тем, кого он выбирает в свою команду», — такие слова благодарности Митрополит Тверской и Кашинский Амвросий направил мне. За этими словами — благородный и высокопрофессиональный поступок, который совершил Александр Вячеславович Жарков, председатель комитета по здравоохранению. 19 июля. Место, где нет камер, начальства и протоколов, а есть лишь молчаливые свидетели — свечи и склоненные головы молящихся. В этот день Тверская епархия праздновала 755 лет со дня основания. В Спасо-Преображенском кафедральном соборе шла Божественная литургия, и среди паломников, жителей и гостей Твери стоял Александр Вячеславович. Никто не ждал чрезвычайных ситуаций. Но жизнь, как всегда, расписала свой сценарий. Одной из женщин стало дурно. Она потеряла сознание и, падая, ударилась головой. Александр Вячеславович молниеносно провёл все необходимые врачебные манипуляции и не отходил от пострадавшей ни на шаг, пока та не пришла в себя. Мы привыкли судить о здравоохранении по справкам. Но настоящая цена врача измеряется не в отчетах. Настоящая медицина измеряется в тех моментах, когда врач продолжает быть врачом и за стенами больницы. По зову сердца. По клятве Гиппократа. Благодарю Александра Вячеславовича. Ставлю в пример для всей команды 47! Александр Дрозденко в MAX

В сегодняшней притче Господь говорит о двух суммах денег, которые практически несопоставимы между собой из-за их огромной разницы. И вот на этой разнице и создана потрясающая и поражающая глубина притчи о немилосердном должнике. Царь прощает слуге десять тысяч талантов. Один талант (здесь речь о древней денежной единице, а не об одаренности) это огромный вес серебра, тысячи дневных заработков; целые провинции платили в год сотни талантов, а тут десять тысяч висят долгом на одном человеке. Такой долг не выплатить и за тысячу жизней. Цифра заведомо немыслимая, и царь прощает её должнику сразу, целиком, по одной только просьбе. А выйдя от царя, прощённый встречает товарища, который должен ему сто динариев. Динарий платили за день работы, значит, сто динариев это деньги ощутимые, месяца три труда. Евангелие не говорит, что другие, ближние, нам должны мало. Обиды, нанесённые нам, бывают настоящими и тяжёлыми. Оно говорит о другом, говорит о том, что то, что прощено нам, несопоставимо больше. И прощённый на немыслимую сумму, выйдя прощеным, хватает уже собственного должника за горло, требуя возврата не такой уж большой суммы. Прощенный только что сам, он не хочет простить. «Не надлежало ли и тебе помиловать товарища твоего, как и я помиловал тебя?» (Мф 18:33) — спрашивает его господин после. Простить не значит сделать вид, что не было больно. И не значит признать зло нормой. Простить значит отпустить человека из внутренней долговой тюрьмы, где мы держим его, пересчитывая ущерб. Ключ от этой тюрьмы всегда у заимодавца, но удивительное дело, пока мы держим там должника, взаперти сидим мы сами. Годами носим в себе чужую вину, пересчитываем её, начисляем проценты. И с каждым годом она весит больше. В Древнем патерике есть такая история. Когда в скиту согрешил один из братьев, старцев собрали на суд. Авва Моисей долго не шёл, а потом всё-таки пошёл, взвалив на спину дырявую корзину с песком. Песок сыпался за ним по всей дороге. Что это значит, отче, спросили его братья. Это грехи мои сыплются позади меня, ответил старец, я их не вижу, а пришёл судить чужие. И суд не состоялся, брата простили. Вот с этого прощение и начинается. Не с чувства расположения к должнику, а с того, чтобы сначала вспомнить своё, что простил нам Бог. Кто хоть раз стоял со своей десятитысячной ведомостью перед Богом и слышал «прощается тебе», тому легче разжать руку со ста динариями. Не легко. Но легче. Дай нам Господь на этой неделе разжать руку хотя бы с одним старым долгом. Наш собственный, несравнимо больший, Он уже простил. (Илл.: Рембрант, “Притча о немилосердном должнике”, 1660)

Посреди Москвы шестнадцатого века жил человек, у которого не было ничего: ни дома, ни тёплой одежды, ни положения. Зимой и летом он ходил почти нагим, ночевал где придётся, терпел насмешки. Звали его Василий, а город звал его блаженным. При этом его слова боялся сам Иван Грозный. Рассказывают, как однажды царь стоял на литургии и мысленно достраивал свой новый дворец на Воробьёвых горах, а после службы блаженный сказал ему: тебя не было в храме, ты ходил по Воробьёвым горам. Царь, перед которым трепетала вся страна, смутился, как мальчик. Рядом с Василием невозможно было казаться: он видел людей насквозь. Откуда у нищего такая свобода и такая зоркость? Думаю, здесь простая духовная связь. Василий совершенно не заботился о том, как выглядит со стороны. Юродство и есть добровольный отказ казаться: умный соглашается выглядеть безумцем, чтобы уже никогда не играть ролей. И когда человек перестаёт тратить силы на «казаться», у него высвобождается огромная сила «быть». А глаза начинают видеть настоящее в других. Мы живём в эпоху, устроенную ровно наоборот. Немалая часть наших сил уходит на впечатление, которое мы производим: как я выгляжу, как прозвучало, что обо мне подумали, сколько оценок собрала моя жизнь, старательно показанная другим. Говорю «мы» без всякого лукавства. Человеку моего служения искушение «казаться» знакомо, быть может, больше, чем кому-либо. Блаженный Василий предлагает противоядие, доступное и без юродства: хотя бы иногда делать доброе так, чтобы никто не узнал. И позволять себе быть слабым там, где хочется выглядеть сильным. В эти дни поста внимания, когда экраны немного погасли, попробовать это особенно удобно: меньше витрины, больше жизни. Блаженне Василие, научи нас не бояться быть настоящими. Настоящих видит Бог. (Иллюстрация: Графов В.Ю. “Московский чудотворец Блаженный Василий”, 2006)

Первый день Успенского поста пахнет мёдом. В храмах сегодня освящают мёд нового сбора, и в этом соединении есть что-то очень евангельское. Пост начинается не с уныния, а со сладости. Церковь будто сразу предупреждает: то, что впереди, затевается не ради голода, а ради того, чтобы вернуть вкус. А ещё сегодня на середину храма износится Крест. Обычай родился в Константинополе, в августовскую жару, когда по городу шли болезни, Крест Господень носили по улицам, и город прикладывался к нему и ободрялся. Крест и мёд в один день, строгость и сладость рядом. Мне дорого это соседство, потому что оно честно говорит о христианской жизни: в ней есть Крест, и есть радость, и одно не отменяет другого. Зачем вообще поститься? Мой небесный покровитель, преподобный Амвросий Оптинский, отвечал на такие вопросы не трактатами, а поговорками. Жить, говорил он, надо так, как колесо катится: одной только точкой земли касаться, а всем остальным стремиться вверх. Вот пост и занимается этой точкой касания. Когда сладкого слишком много, его перестаёшь чувствовать. Когда впечатлений слишком много, перестаёшь радоваться. Когда слов слишком много, перестаёшь слышать. Воздержание не наказание себя, а настройка: чуть меньше пищи, чуть меньше шума, чуть меньше мелькания, и мир снова обретает вкус, цвет и глубину. «Вкусите и видите, яко благ Господь» (Пс 33:9) — это ведь тоже о вкусе, который надо себе вернуть. Сегодня же Церковь чтит семерых братьев Маккавеев, их мать Соломонию и учителя Елеазара, пострадавших задолго до Рождества Христова за верность отеческой вере. С них хорошо начинать пост: они напоминают, что верность не бывает «по обстоятельствам». Всем, кто вступает сегодня в пост, желаю пройти эти две недели с лёгким сердцем. Мера у каждого своя, и с постом, как с мёдом: важно не количество, а чистота. Доброго и сладкого вам Медового Спаса.

Завтра начинается Успенский пост, короткий, всего две недели, от Медового Спаса до Успения. Обычно накануне поста спрашивают о еде. Что можно, что нельзя, как быть в гостях и в отпуске. Ответы есть в любом церковном календаре, а с частными обстоятельствами лучше разбираться со своим священником. Мне же хочется сказать о другом. В четвёртом веке при императорском дворе жил вельможа Арсений, воспитатель царских детей, человек из самой сердцевины тогдашнего потока новостей. Дворец, донесения, интриги, тысячи голосов вокруг. Однажды он взмолился: Господи, научи меня, как спастись. И услышал в сердце ответ, Арсений, бегай людей, молчи, пребывай в безмолвии. Он ушёл в египетскую пустыню и стал одним из великих её отцов. Заметим, голоса вокруг него не были злыми, дела не были пустыми. Просто их было столько, что за ними не стало слышно Бога. Нам с вами не нужно в пустыню. Но недавно я писал о том, что современному человеку, кроме поста гастрономического, нужен пост информационный: апостольские слова «всё мне позволительно, но ничто не должно обладать мною» (1 Кор 6:12) сегодня бьют не столько в чревоугодие, сколько в наши экраны смартфонов, планшетов и компьютеров. Ленту новостей на экране смартфона мы листаем дольше, чем едим. Поэтому в этом году предлагаю попробовать вместе то, что назвал бы постом внимания.

Этого святого веками особенно любили те, кому некому было пожаловаться: обиженные, обманутые, потерявшие. Хотя сам он был человеком в строю. Мученик Иоанн служил в войске императора Юлиана, того самого, что попытался повернуть империю обратно к язычеству. Отряд, где служил Иоанн, посылали преследовать христиан. И вот здесь начинается его подвиг. Внешне оставаясь солдатом гонителя, он предупреждал тех, за кем шли, помогал скрыться, навещал узников, кормил нищих, ходил к больным. Никакого открытого бунта, никаких громких обличений. Просто на своём месте, внутри самой жёсткой из систем, он оставался человеком Божиим. Когда это открылось, его бросили в темницу, где он ждал казни, и только смерть императора вернула ему свободу. Остаток дней он прожил в молитве и милосердии. Наш двадцатый век дал этому житию строгую проверку. Архимандрит Иоанн (Крестьянкин), прошедший лагерь, вспоминал те годы без всякой ненависти и говорил о них поразительные слова: это были самые счастливые годы его жизни, потому что Бог был рядом. Система умела отнимать всё, а человеческого сердца, оказалось, отнять не умела. Мне кажется, этот святой и этот опыт очень нужны сегодня, потому что почти каждый из нас живёт внутри какой-нибудь системы: службы, корпорации, начальственной вертикали, обстоятельств, которых мы не выбирали. И почти каждому знакомо искушение сказать себе: от меня ничего не зависит, порядки не я придумал, моё дело исполнять. Иоанн Воин отвечает на это всей своей жизнью. Пространство для человечности есть всегда. Может быть, нельзя изменить систему, но можно предупредить, заступиться, не подписать лишнего слова, смягчить удар, накормить, навестить. История почти не запоминает тех, кто «просто исполнял». А того, кто внутри исполнения оставался милосердным, Церковь помнит шестнадцать веков. Святый мучениче Иоанне Воине, заступник обиженных, научи нас находить место для милости на всяком месте, куда поставила нас жизнь.

Недавно купил Библию. Начал с первой страницы, увяз в родословных, в перечислениях непонятных имен и древних законах и, честно говоря, закрыл. Стыдно: святая книга, а читать не получается. С чего правильно начинать? Вы в хорошей компании. Почти каждый, кто впервые открывал Библию с первой страницы, переживал то же самое. Говорят, Библию в последние годы стали покупать заметно чаще, и я этому радуюсь. Но между Библией на полке и Библией в жизни есть небольшой секрет, которым поделюсь. Библия не роман, её не читают подряд от обложки до обложки. Это целая библиотека из десятков книг: история, законы, поэзия, пророчества, письма. Начинать с Пятикнижия, с Бытия - всё равно что входить в огромный собор через заднюю дверь. Можно, но заблудитесь раньше, чем увидите главное. Главное в этой библиотеке - Евангелие, четыре свидетельства о Христе. С него и начните, лучше всего с Евангелия от Марка. Оно самое короткое и самое стремительное: шестнадцать глав, действие несётся, будто автор боится не успеть рассказать. Одна глава в день занимает минут пять, и за две с небольшим недели перед вами пройдёт вся земная жизнь Спасителя. Расскажу, как читаю сам. Готовясь к богослужению, я заранее просматриваю главы, которые будут читаться на Литургии, и записываю то, что зацепило: мысль, слово, вопрос. Из этих заметок потом рождаются проповеди. Но в основе тот же простой навык, с которого хорошо бы начинать чтение Писания: читать медленно, понемногу, с карандашом. И с одним старым правилом, которое всё меняет: то, что я читаю, сказано мне лично. Не «людям вообще», не «верующим той эпохи». Мне, сегодня, в моих обстоятельствах. Поэтому замечайте, какая строка вдруг кольнула или обрадовала, её стоит перечитать, а может быть, и выписать. Перед чтением можно помолиться совсем просто, своими словами: «Господи, открой мне, что Ты хочешь мне сказать». Церковь читает Писание так. Каждый день за богослужением звучит свой отрывок, и в любом церковном календаре легко найти «чтения дня». Когда Евангелие, прочитанное утром дома, вечером встречает тебя в храме, оно перестаёт быть текстом. Оно становится разговором. Начните завтра утром, с первой главы Марка, лучше прежде всех новостей и лент. Пять минут. Спустя месяц вы удивитесь, насколько другими стали эти недели.

«Маршрут перестроен». Мы слышим эти слова почти каждый день. Я и сам, отправляясь в дальний приход, доверяю дорогу навигатору: свернул не туда, и спокойный голос без всякого упрёка прокладывает новую дорогу к той же цели. Мы разучились бояться незнакомых мест, в кармане всегда ведь лежит путеводитель, который знает, где мы, и не бросит. Сегодня праздник Смоленской иконы Божией Матери, которую Церковь с древности называет греческим словом «Одигитрия»: Путеводительница. Это одна из самых старых икон на Руси. Перед ней столетиями молились те, кто отправлялся в дорогу, на войну, в неизвестность. И само её имя задаёт вопрос, который мы редко произносим вслух: в жизни, а не на дороге, кому мы доверяем прокладывать маршрут? Давайте вглядимся в этот образ. Богородица на нём ничего не держит для Себя и не указывает на Себя. Её рука обращена к Младенцу, вся Она словно один тихий жест в сторону Сына: Путь не Я, Путь вот Он. Христос ведь и Сам сказал о Себе: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин 14:6). И если это так, то у нашей жизни есть свойство, о котором мы забываем в дни, когда всё пошло не по плану. У Бога не бывает окончательно заблудившихся. Сколько бы раз мы ни свернули не туда, Он не разворачивает нас с позором к началу. Он перестраивает маршрут от того места, где мы есть: из любой точки, из любого возраста, после любых ошибок дорога к Нему открыта. Покаяние, в сущности, и есть согласие ехать по новому маршруту. Пресвятая Богородице, Одигитрие, веди нас и тогда, когда мы уверены, что дорогу знаем сами.

Сегодня двойная радость: воскресный день и память великомученика Пантелеимона, одного из самых любимых в народе святых. За Литургией читается рассказ об отце, чей сын тяжело страдал. Отец привёл его к ученикам Христовым, но «они не могли исцелить его» (Мф 17:16). Господь исцеляет мальчика Сам, а ученикам на их недоумение отвечает: «по неверию вашему». И добавляет, что довольно веры «с горчичное зерно», чтобы переставлять горы, но «сей же род изгоняется только молитвою и постом» (Мф 17:20–21). Бессилие учеников нам хорошо знакомо. Мы зовём близкого человека к вере, а он отшучивается. Молимся о чьём-то исцелении, о чьём-то возвращении, о чьей-то семье, и годами не видим перемен. Руки опускаются: видно, моя вера ничего не стоит. В Древнем патерике есть рассказ про такое лечение. Авва Агафон шёл в город продать своё рукоделие и у дороги встретил прокажённого. Тот попросил: возьми меня с собой. Старец взял. Продашь вещь - купи мне хлеба. Купил. Продал другую - купи мне ещё. Купил. А когда всё было продано и роздано, услышал: отнеси меня туда, где взял. Старец поднял его и отнёс. И тогда прокажённый сказал: благословен ты от Господа на небе и на земле. Агафон оглянулся, но рядом уже никого не было: то был Ангел Господень, испытывавший его. Ни одного чуда старец не совершил, он просто ни разу не сказал «нет». Этим и лечится мир. О том же говорит и святой нынешнего дня. Великомученик Пантелеимон был блестящим врачом при императорском дворе, но святым его сделал не талант. В крещении он получил имя, которое по-гречески значит «всемилостивый», и оправдал его буквально: лечил каждого приходящего, платы не брал и о каждом молился. Дар у него был от образования, а чудеса от милости. Пусть же и наши малые зёрна веры остаются живыми: тёплыми от молитвы и терпеливыми в ожидании. Вырастит их Господь. Он умеет.

Многие наверное слышали это новое слово: «монастыринг». Так теперь называют поездки в монастыри ради тишины. Молодые люди, уставшие от экранов и городского шума, едут пожить при обители, потрудиться, помолчать. Таких поездок, говорят, становится всё больше, туристические сервисы уже составляют подборки. Кто-то в церковной среде успел поморщиться: мода. А я, признаюсь, морщиться не спешу. За этой модой стоит настоящий голод. Человек изнемог от того, что с ним непрерывно разговаривают: лента новостей, реклама, уведомления, маркетинг развлечения и маркетинг устрашения. Он ищет место, где с ним помолчат. И то, что таким местом сегодня часто оказывается монастырь, а не очередной курорт, говорит о многом. Тверская земля для такой дороги создана. Нилова пустынь на Селигере, куда преподобный Нил ушёл ради безмолвия и где, по преданию, он не позволял себе даже лечь, а отдыхал, опираясь на деревянные крюки. Старица с белокаменным монастырём над самой Волгой. Торжок, где обитель стоит, по преданию, с одиннадцатого века. Этой весной я был в Жабнах, на родине преподобного Нила: глушь, скит, тишина. И в этой глуши такая молитва и такое спокойствие, что уезжать не хочется. Если соберётесь, позволю себе три совета. Побудьте на службе, хотя бы недолго: монастырь без богослужения остаётся красивой архитектурой, сердце его бьётся в храме. Если случится разговор с монахом или трудником, спросите не о распорядке, а о пути к Богу, как он сюда пришёл. Таких историй не расскажет ни один экскурсовод. И увезите с собой не только фотографии, а одну мысль, одно решение, одну страницу Евангелия, прочитанную там, где до вас молились столетиями. Из поездки человек возвращается отдохнувшим. Из паломничества - немного другим, с желанием изменить жизнь. В этом большая разница.

Когда я спрашиваю людей, с чего началась их вера, как они впервые попали в храм, узнали о Боге и о Церкви, чаще всего в ответ звучит слово «бабушка». Я и сам впервые попал в Церковь так. Помню, что была служба, было пение, были люди, которые молились рядом и чья вера была тёплой и несомненной, как хлеб. Доводы появились позже. Вера же появилась раньше доводов, её мне просто передали из рук в руки те самые мои бабушки. Сегодня Церковь вспоминает успение праведной Анны, матери Пресвятой Богородицы. По человечеству она приходится Господу бабушкой. Мы знаем о ней немного: долгие десятилетия бесплодия и насмешек, поздняя вымоленная радость о Дочери, обет отдать Её Богу. По преданию, Анна мирно скончалась ещё до того, как в Назарете прозвучало ангельское благовестие. Она вырастила Марию и ушла, так и не узнав на земле, Кем станет её Внук. Праведная Анна не проповедовала народам и не писала книг. Она делала то, что делают миллионы матерей и бабушек: молилась, растила, учила первым словам о Боге, передавала веру не в текстах, а через руки, через дом, через уклад. И этого оказалось достаточно, чтобы через её семью в мир пришло спасение. Плодов своего труда она на земле не увидела. Здесь большое утешение для всех, кто сеет и не видит всходов. Для мам, чьи выросшие дети перестали ходить в храм. Для бабушек, которых внуки слушают вполуха. Для всех, кто годами молится о близких и не получает видимого ответа. Наши труды и молитвы не пропадают: они прорастают тогда, когда нас, может быть, уже не будет рядом. Это не делает их напрасными. Это делает их семенами, которые дадут плод во сто крат. Святая праведная Анно, укрепи всех, кто передаёт веру детям, и утешь всех, кто ещё ждёт всходов. (Иллюстрация - Леонард Астель, “Святая Анна с Богородицей и Иосифом”, фрагмент, 1520)

У первых русских святых не было ни богословских трудов, ни прижизненных чудес, ни долгих подвигов. У них были дружины, которые они не подняли. После смерти великого князя Владимира его старший сын Святополк решил устранить возможных соперников. У Бориса было войско, готовое идти за него на Киев. Он его отпустил. «Не подниму руки на брата моего старшего», — говорит он в древнем сказании. Юный Глеб поступил так же. Оба были убиты. По меркам любого века это поражение, почти безволие. Но Русь, только что крестившаяся, увидела в братьях победителей и прославила их прежде всех своих воинов и святителей. Чутьё новокрещёного народа оказалось евангельски точным. Братья повторили путь Христа, Который мог призвать «более, нежели двенадцать легионов Ангелов» (Мф 26:53), и не призвал. Есть на свете вещи дороже победы, и они засвидетельствовали это кровью, причём своей, а не чужой. Их подвиг называют непротивлением, но слово это обманчиво. Слабый уступает потому, что боится. Они отказались потому, что любили. Преподобный Силуан Афонский, почти наш современник, писал, что о христианине вернее всего судить по одному признаку: как он относится к тем, кто против него. Любовь к врагам, говорил он, человеку от себя невозможна, она даётся только от Бога. Потому она и есть самое сильное свидетельство. Подделать её нельзя. Самая горькая вражда обычно случается между своими: между братьями, между близкими, между братскими народами, между выросшими под одной крышей, между соседями. И самая нужная победа чаще всего не над кем-то, а над собственным желанием настоять, доказать, отплатить. Святые братья одержали именно её. С неё началась русская святость, с которой нам и сейчас хорошо бы брать пример. Святии страстотерпцы Борисе и Глебе, умолите Господа о мире в наших семьях и во всём мире, о котором мы просим за каждой Литургией.

В святцах рядом с преподобными и святителями стоит адмирал. Не легенда, не собирательный образ, а реальный флотоводец, чьи сражения до сих пор разбирают в военных академиях: Фёдор Фёдорович Ушаков. Двадцать пять лет назад Церковь прославила его в лике святых. За десятилетия службы он не проиграл ни одного сражения и ни одного своего матроса не отдал в плен. Историки объясняют это новаторской тактикой, и это правда. Но сам он объяснял иначе: «Не отчаивайтесь! Сии грозные бури обратятся к славе России». Он молился перед каждым боем. Берёг людей больше, чем корабли. В голодные месяцы кормил команды на собственные деньги, а в Севастополе на свои же строил госпитали, потому что казна, как водится, запаздывала. А закончилась его жизнь так, как не заканчивается ни одна блестящая карьера. Непобедимый адмирал поселился в тихой деревне возле Санаксарского монастыря, где когда-то подвизался его родной дядя, монах Феодор. Ходил на долгие монастырские службы, помогал разорённым войной, раздавал почти всё, что имел, а Великим постом, вспоминали в обители, живал там по неделе, как простой паломник. Славы своей он словно не заметил. Меня порой спрашивают, можно ли остаться христианином в тяжелой и даже жесткой профессии. В бизнесе, на военной службе, в политике, там, где решения стоят дорого и ошибки не прощаются. Жизнь святого Феодора отвечает лучше моих рассуждений: конечно можно. Всякое дело, если оно делается по совести и ради людей, становится служением. Святость вырастает не вопреки профессии, а внутри неё: из того, как ты обходишься с подчинёнными, чем платишь за успех и что делаешь с силой, которая тебе дана. Такой была его наука побеждать: побеждать так, чтобы после победы не стыдно было стать на молитву перед Богом.

Ранним утром, ещё затемно, ко гробу Христа идёт женщина. Ученики укрылись в доме от страха. А она идёт, потому что любовь не спрашивает, безопасно ли. Звали её Мария, родом из Магдалы. О её прошлом Евангелие говорит одной строкой: из неё Господь изгнал семь бесов (Мк 16:9). За этой строкой жизнь, о которой мы ничего не знаем, кроме главного: по человеческим меркам из такой жизни не возвращаются. И вот эта женщина стоит у Креста, когда почти все разбежались. А потом первой из людей видит Воскресшего. Она приняла Его за садовника. Узнала не по облику, а по голосу, когда Он назвал её по имени: «Мария!» (Ин 20:16). Господь не напомнил ей о прошлом ни единым словом. Не было никакого «помнишь ли, какой ты была». Не было условий и испытательного срока. Было имя, произнесённое так, что она сразу поняла: перед ней Тот, Кто знает о ней всё и любит её. Мы устроены иначе. Чужие падения храним в памяти надёжнее, чем чужие добрые дела: я-то помню, кем он был. Старец Паисий Святогорец говорил об этом так: люди делятся на пчёл и мух. Муха и на цветущем лугу отыщет нечистоты, а пчела и на свалке найдёт единственный цветок. Каждый находит то, что ищет. Признаюсь, и мне знакомо это, я и сам склонен порой смотреть на человека сквозь то, что о нём известно, а не сквозь то, кем он может стать. У Бога же взгляд пчелы. В женщине, от которой отворачивался город, Он увидел ту, что первой понесёт миру весть о Воскресении. Бог зовёт нас не по прошлому. Он зовёт нас по имени. Святая равноапостольная Мария Магдалина, испроси и нам расслышать этот зов. Как расслышала его ты: затемно, у пустого гроба.

Мне тридцать пять лет. Есть работа, есть знакомые, а близких людей нет, и праздники я провожу один. Иногда думаю: наверное, со мной что-то не так. Как жить с таким одиночеством? Сначала главное: с вами всё так. Одиночество - не диагноз и не наказание. И в нём вы, как ни странно это прозвучит, не одиноки: социологи говорят, что почти половина людей вокруг замечает, как одиноких становится всё больше. За каждой такой цифрой чьи-то вечера, похожие на ваши. Недавно в Тверской области прошел христианский студенческий форум и наши священнослужители со студентами разных тверских ВУЗов смотрели «Земляничную поляну» Бергмана. Там старый профессор, уважаемый и состоявшийся человек, накануне собственного чествования вдруг понимает, что прожил жизнь рядом с людьми, но не с ними. Фильму почти семьдесят лет, а разговор после него у нас вышел совсем не музейный: молодые люди узнавали в профессоре себя. Одиночество - не изобретение нашего века. Наш век только умножил число знакомых, при которых можно оставаться одиноким. О самом же чувстве скажу вот что. Боль одиночества свидетельствует о великом: мы так устроены, что не можем насытиться собой. «Не хорошо быть человеку одному» (Быт 2:18) — это сказано Богом ещё в раю, до всякого греха. Жажда близости вложена в нас Творцом. Она не изъян характера, она память о том, для чего мы созданы. Но у этой жажды есть ловушка. Мы обычно ищем тех, кто поймёт нас, услышит нас, будет рядом с нами. Круг замыкается на «нас», и чем дольше поиск, тем больше обид, когда оказывается, что люди снова не такие. А опыт Церкви подсказывает обратное. Близость начинается там, где я сам решаюсь понять, выслушать, побыть рядом. Не найти близкого, а самому стать близким. Знаю, в вашем положении это звучит почти обидно. Но это работает. И ещё одно, хотя для кого-то это прозвучит не очень убедительно, но я искренне это знаю. Церковный приход — одно из последних мест на земле, где человека ждут не за пользу, не за статус и не за деньги. Литургия по-гречески значит «общее дело»: там даже незнакомые стоят вместе и подходят к одной Чаше. Не обещаю, что тепло случится с первого раза. У нас, церковных людей, хватает недостатков, и в храме тоже бывает одиноко. Но дверь открыта, и за ней вас ждут. А Господь ближе к вам, чем кажется в пустой квартире. Он Сам знал одиночество, какого не знал никто: в Гефсимании уснули даже трое самых близких учеников, Его оставили все, кого Он любил, все, кто клялся Ему в верности и любви. Оставили перед лицом неминуемой смерти, а ведь смерть – и есть одиночество, возведенное в предел. Ему можно рассказать о вашем одиночестве своими словами, хоть сегодня вечером. С этого разговора у многих начиналась совсем другая жизнь.

Пророк Илия, гонимый и смертельно уставший, стоял на горе Хорив и ждал Бога. Пронёсся ураган, раздирающий горы, но не в ветре Господь. Прошло землетрясение, но не в землетрясении Господь. Прошёл огонь, но не в огне Господь. А после всего повеяло тихим ветром, и в этом тихом веянии был Он (3 Цар 19:11–12). А за Литургией этого дня мы слышим, как апостол Пётр идёт ко Христу по воде. Идёт, пока смотрит на Него. Но, «видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: Господи! спаси меня» (Мф 14:30). Заметим: вода в эту секунду не изменилась. И Христос не отошёл ни на шаг. Изменилось только направление взгляда. Пётр перевёл глаза со Спасителя на волны, и волны тут же сделались больше Спасителя. Ведь это очень точный портрет и нашей жизни. Буря найдётся всегда: тревожные новости, чьи-то резкие слова, страх за близких, неясное завтра. И у бури есть свойство притягивать взгляд. Мы вглядываемся в неё часами, перечитываем, обсуждаем, прокручиваем перед сном, и с каждым часом бури в нас становится больше, а веры меньше. Мы тонем не оттого, что волны сильны. Мы тонем оттого, что смотрим только на них. Господь же, как и на Хориве, ждёт нас в тишине. Его голос не перекрикивает бурю, его нужно расслышать. Молитва утопающего апостола Петра была самой короткой из всех возможных, три слова: «Господи! спаси меня». Без подготовки, без правильных формулировок, от чистого сердца и из глубины отчаяния. «Иисус тотчас простёр руку, поддержал его» (Мф 14:31). Даже упрёк, «зачем ты усомнился», прозвучал уже потом, когда рука держала руку. Пусть в любой буре у нас найдутся эти три слова. А расслышать ответ поможет тишина: в ней, как узнал пророк Илия, и говорит Бог.

«Радость моя, Христос воскресе!» Так преподобный Серафим встречал каждого, кто к нему приходил. Любого человека, в любой день года. Приходил генерал, приходил крестьянин, у которого увели лошадь, приходила мать с больным ребёнком, и всем он кланялся до земли и каждого называл: «радость моя». Посреди зимы у него была Пасха. А ведь жизнь его лёгкой не была. Годы пустынного одиночества, тысяча ночей на камне с молитвой мытаря, разбойники, избившие его до полусмерти, после чего он до конца дней ходил согбенным. Болезни, затвор. Преподобный знал о жизни всё, что знает самый усталый из нас, и даже больше. И именно этот человек оставил слова, которые Церковь повторяет уже третье столетие: «Стяжи дух мирен, и тогда тысячи душ спасутся около тебя». Мы привыкли думать, что мир меняют громкие и яркие люди. Кто резче скажет, кто сильнее возмутится, кто соберёт вокруг себя больше шума. А к саровскому старцу, который никого не собирал и ни с кем не спорил, шла вся Россия. И идёт до сих пор. Один человек, в котором поселился мир Божий, оказался сильнее целого века споров.  Тридцать пять лет назад, летом 1991 года, его мощи, которые считались навсегда утраченными, крестным ходом возвращались в Дивеево. Время было тревожное, страна стояла на переломе, а люди выходили к этому пути тысячами. Думаю, выходили не только к святыне. Выходили к тем тишине и доброте, по которым истосковались. Преподобне отче Серафиме, научи и нас твоей пасхальной радости. Той, что не зависит ни от новостей, ни от времени года.