Боря Рыжий

(переписка с Ларисой Миллер) Дорогая Лариса, я немного болен, лежу в больнице. Забежал домой минут на тридцать. Вашу рецензию сейчас выведу, но прочту опять-таки в гошпитале, из которого меня выпнут дней через десять. Спасибо, что не забываете. Не забывайте, пожалуйста. Высылаю Вам два стишка — так себе стишки, но зато новые. С нежностью, Ваш Борис. Весна 2001 года.

Фото Питера Вандермеера (Pieter Vandermeer), Нидерланды, 2000 г.

Борис Рыжий Мой друг, так умирают мотыльки — на землю осыпаются, легки, как будто снегопад в конце июля. За горсточкою белой наклонись, ладонь сожми, чтоб ветерком не сдуло обратно наземь, а, отнюдь, не ввысь. Что держишь ты, живёт не больше дня, вернее — ночи, и тепло огня всегда воспринимает так буквально. Ты разжимаешь тёплую ладонь и говоришь с улыбкою прощальной: «Кто был из вас в кого из вас влюблён». И их уносит ветер, ветер прочь уносит их, и остаётся ночь в руке твоей, протянутой на встречу небытию. И я сжимаюсь весь — что я скажу тебе и что отвечу и чем закончу этот стих — бог весть. Что кажется, что так и мы умрём, единственная разница лишь в том, что человек над нами не склонится и, не полив слезами, как дождём, не удостоит праздным любопытством — кто был из нас в кого из нас влюблён. 1994

Борис Рыжий Дом с призраком Как-то случилось, жил в особнячке пустом — скрип дорогих перил, дождь за любым окном, вечная сырость стен, а на полу — пятно. Вот я и думал: с кем тут приключилось что? Жил, но чуть-чуть робел — страшен и вечен дуб. Бледный стоял, как мел, но с синевой у губ — мир и людей кляня — ствол подносил к виску. Нужно убить себя, чтобы убить тоску. Жил и готовил чай крепкий — чефир почти. И говорил «прощай», если хотел уйти. Я говорил «привет», возвратившись впотьмах, и холодок в ответ чувствовал на губах. Но под тревожный стук ставни мой лоб потел: «Вот ты и сделал, друг, то, чего я не смел. Явишься ли во сне с пулькой сырой в горсти — что я скажу тебе?» ...Я опоздал, прости. 1995, август

Борис Рыжий Поэзия должна быть странной — забыл — бессмысленной, туманной. Как секс без брака, беззаконной и хамоватой, как гусар, шагающий по Миллионной, ворон пугая звоном шпор. …Вдруг опустела стеклотара мы вышли за полночь из бара, аллея вроде коридора сужалась, отошел отлить, не прекращая разговора с собой: нельзя так много пить. Взглянул на небо, там мерцала звезда, другая описала дугу огромную — как мило — на западе был сумрак ал. Она, конечно, не просила, но я ее поцеловал. Нет, всё не так, не то. Короче, давайте с вечера до ночи — в квартире, за углом, на даче — забыв про недругов про всех, — друзья мои, с самоотдачей пить за шумиху, за успех. 1997

Борис Рыжий * * * Мне не надо Вергилия, знаю я назубок Эти улочки, или я Не болван не игрок. Там такое случается, что, помилуй Господь, все само разделяется там на душу и плоть. Чик по горлу - и аленький горьковатый салют. Не заплачу, не маленький, даже если убьют. Лучше девки и улицы Уркаганы, ножи, чем от правды нахмуриться Зарыдать ото лжи. Не с молитвами вялыми Я хочу умереть, волки мы и шакалы мы, чтоб на небо глядеть. 1996

Жизнь прекрасна! Смерти нет.

Сегодня Борису Рыжему — 50 лет. Роттердамский дневник. Когда я был маленьким, сестра водила меня в Парк культуры и отдыха имени Маяковского. Там было всё: комната смеха, карусели "цепочки", качели разных видов, мороженое и сладкая вата, маленькая железная дорога, автодромы и, наконец, колесо обозрения, даже два, одно побольше, другое поменьше. Там играла уже тогда устаревшая музыка, один и тот же набор пластинок. Дети ходили за руку со взрослыми и улыбались. Можно было пить воду из фонтанчика, она казалась какой-то особенно вкусной. На клумбах росли цветы. Цыганки продавали самодельные конфеты в ярких золотинках, мне, правда, запрещалось есть эти конфеты, зато всегда разрешали покупать у тех же цыганок разноцветные шарики на резинке. Когда мы поднимались на колесе обозрения, Оля, придерживая меня, показывала, в какой стороне находится наш дом. Мы поднимались выше сирени, выше сосен, почти до самого неба. Года два назад я решил сходить в этот парк с сыном, побаиваясь, что он закрыт из-за нерентабельности или ещё почему-нибудь — по всему городу наставлены импортные аттракционы, кому нужен какой-то Парк культуры. Мои опасения были напрасны. Проехав несколько остановок на 10-м трамвае, мы прошли под аркой сталинского ампира, и я, уловив знакомый запах сирени, услышал знакомую музыку. Те же комната смеха, автодромы, качели, колесо обозрения, всё то же, даже статуя поэта, только нет улыбающихся девочек и мальчиков, сердитых мам и подвыпивших пап, нет цыганок, продающих милую сердцу ерунду. В парке было потрясающе пусто, хотя кассы работали, аттракционы функционировали. Я первым делом повел сына на "чёртово колесо" — подняться до самых облаков. Потом мы были в комнате смеха, катались на автодроме, прогуливались, и меня всё это время не покидало чувство, что вот-вот что-то должно случиться — скорее хорошее, чем дурное. Домой мы шли пешком. Я понял, что Тоша ожидал чего-то другого, и купил ему диск с новыми гонками. Мальчик сказал: я люблю тебя, папа. Я взял его и понёс на руках. Ничего не случилось, а только казалось, что вот-вот, вот сейчас... Когда я стану старым, я приеду в этот парк один, сяду на сырую от весеннего дождя скамейку, буду слушать допотопную хриплую музыку и ждать. Ждать, когда лопнет хрустальный воздух и парк наполнится смеющимися детьми, одним из которых, наверно, буду я. А если так ничего и не произойдёт, старик, сидящий под сиренью в пустом парке отдыха на фоне замершего колеса обозрения, — по крайней мере, это очень красиво.

Выставка - Посвящённая Борису Рыжему. Петербург. автор фото: Виктор Кронов

Борис Рыжий Два ангела ...Мне нравятся детские сказки, фонарики, горки, салазки, значки, золотинки, хлопушки, баранки, конфеты, игрушки. ...больные ангиной недели чтоб кто-то сидел на постели и не отпускал мою руку — навеки — на адскую муку. 1996

Борис с женой Ириной.

Борис Рыжий Ни разу не заглянула ни в одну мою тетрадь. Тебе уже вставать, а мне пора ложиться спать. А то б взяла стишок, и так сказала мне: дурак, тут что-то очень Пастернак, фигня, короче, мрак. А я из всех удач и бед за то тебя любил, что полюбил в пятнадцать лет, и невзначай отбил у Гриши Штопорова, у комсорга школы, блин. Я, представляющий шпану спортсмен-полудебил. Зачем тогда он не припёр меня к стене, мой свет? Он точно знал, что я боксёр. А я поэт, поэт. 1998