Маргинальная поэзия + новые стихи на оценку

с опавшей листвы вставай. затёртый пейзаж под пеленой с экрана – так снять бы плёнку. твоё сопрано в резких контурах осени взвоет вмиг, я глаза протру, а гортань кровит. устала, однако стоишь, уже вся в смоле, сухостойной елью с десятки лет. кора на земле, посмотри, ты уже раздета, тощая ель. с того смотришь света. перспектива в безумности – шаг домой. холод. выбор действий уже не твой. ведь ты – в тонкой кофте осенней ночью, блуждаешь тьмою, внимая порчу. видишь, луна прибывает, но между этим не восходит солнце от боли плети. заблудившись в лесу, ты в дурном осадке. казалось, имела всё. а твои останки? и цвет твоей кожи белее в сию прохладу, в бледный покров или смерти дату. ты, как утренний иней, не спавши сутки, в траве без сил. редки сердца стуки. оголённые ветви древесной строгости над тобою, твой разум в пропасти. в опавшей листве ты раздета стлением, но жива, пока снащена волнением. холод, словно большая собачья пасть, на тебя орёт, пробуждая страсть, страх животный маячит по венам силой, бездействие яро грозит могилой. и, за своё безразличие, – злоба к себе же, её металлический челюсти скрежет. ты дотла не давай разорить свои правды, ты ещё тут, вне могильной ограды.

​У нас всегда 1-е апреля Ну, хоть первого апреля — в день, когда разрешено, — Врите вдосталь, врите щедро, лейте враки, как вино! Выходите на пороги отомкнувшихся дверей И ревите вольным ревом разыгравшихся зверей. Похваляйтесь тем, что ваши домочадцы, как в раю, Не насытятся, смакуя долю сладкую свою. Выходите, папы, мамы, выволакивайте всех Ребятишек, чтобы миру показать их “бодрый смех”. Жены сверху, жены снизу, из квартир и этажей Выбегайте, щеголяя буйной радостью мужей. Ковыляйте и мужчины, затаив на сердце шрам, И с размазанной улыбкой по измученным губам. Выползайте, журналисты, из редакций: полным ртом Уверяйте, что в “принципах” — весь ваш “стол” и весь ваш “дом”. Эй, художники, поэты и носители идей, Заполняйте дыры улиц и прорехи площадей, Шумом, гулом, визгом, звяком ваших лгущих голосов Заглушайте правду жизни: к черту правду! На засов! Ах, хотя бы врали смачно, врали смело, как борцы, Если правды ваши дрянны, как гнилые огурцы. Пусть хоть этот лживый праздник будет весел, будет пьян, Пусть хотя б в одном обмане надоест и вам обман. Выходитe ж, выбегайте, выползайте, господа, — Будем врать, чтоб уж навраться нам сегодня на года... И авось настанет чудо! Солнце к завтрему взойдет И увидит: кто-то где-то дышит, смотрит... и не врет! 1916 Александр Вознесенский

Когда-то Мяч я забросил На дощатую крышу Начальной школы моей. Что с ним сталось теперь? Такубоку Исикава

​Первая фотография Гитлера А кто этот бутуз, такой прелестный? Это ж малыш Адольф, чадо супругов Гитлер! Может быть, вырастет доктором юриспруденции? Или же в венской опере будет тенором? Чья это ручка, шейка, глазки, ушко, носик? Чей это будет животик, еще неизвестно: печатника, коммерсанта, врача, священника? Куда эти милые ножки, куда они доберутся? В садик, в школу, в контору, на свадьбу, может быть, даже с дочерью бургомистра? Лапушка, ангелочек, солнышко, крошка, когда на свет рождался год назад, на небе и земле не обошлось без знаков: весеннее солнце и герани в окнах и музыка шарманки во дворе, счастливая планета в розовой бумажке, а перед родами пророческий сон матери: голубя во сне видеть — радостная новость, поймать его же — прибудет гость долгожданный. Тук-тук, кто там, стучится будущий Адольфик. Пеленочка, слюнявчик, соска, погремушка, мальчонка, слава Богу и тьфу-тьфу, здоровый, похож на папу-маму, на котика в корзинке, на всех других детишек в семейных альбомах. Ну не будем же плакать, господин фотограф накроется черной накидкой и сделает: пстрык. Ателье Клингер, Грабенштрассе, Браунау, а Браунау — город маленький, но достойный, почтенные соседи, солидные фирмы, дух дрожжевого теста и простого мыла. Не слышно ни воя собак, ни шагов судьбы. Учитель истории расстегивает воротничок и зевает. Вислава Шимборска Перевод Н.Астафьевой

Я остаюсь Я остаюсь с недосказавшими, С недопевшими, недоигравшими, С недописавшими. В тайном обществе, В тихом сообществе недоуспевших, Которые жили в листах шелестевших И шепотом нынче говорят. Хоть в юности нас и предупреждали, Но мы другой судьбы не хотели, И, в общем, не так уж было скверно; И даже бывает — нам верят на слово Дохохотавшие, доплясавшие. Мы не удались, как не удалось многое, Например — вся мировая история И, как я слышала, сама вселенная. Но как мы шуршали, носясь по ветру! О чем? Да разве это существенно? Багаж давно украли на станции (Так нам сказали), и книги сожгли (Так нас учили), река обмелела, Вырублен лес, и дом сгорел, И затянулся чертополохом Могильный холм (так нам писали), А старый сторож давно не у дел. Не отрывайте формы от содержания, И позвольте еще сказать на прощание, Что мы примирились с нашей судьбой. А вы продолжайте бодрым маршем Шагать повзводно, козыряя старшим. 1959 Нина Берберова

Кричат, оголодавше, чайки, Трезво́нит цоканье сапог, Мне словно забивают гайки, В коробку с трупиками блох. И солнце ядовито мылит, Печной угар несёт с лесов. А облако из глицерина, Мне выдыхает пыль в лицо. А я иду, проезжей частью, Качаюсь, словно банный лист. Я не при чём, я - непричастен, В этом кишечнике, я - глист. И вся земля, насквозь пропахла: Мышьячной копотью, углём. Мир, саламандрой из гавваха, Биологической слюной. Слипает влагой жирный день, Густеют масляные тополя, И обезглавленный тюлень, Ребёнком, кажется, в коляске

Ангелы опальные, Светлые, печальные, Блески погребальные Тлеющих свечей, — Грустные, безбольные Звоны колокольные, Отзвуки невольные, Отсветы лучей, — Взоры полусонные, Нежные, влюбленные, Дымкой окаймленные Тонкие черты, — То мои несмелые, То воздушно-белые, Сладко-онемелые, Легкие цветы. Чувственно-неясные, Девственно-прекрасные, В страстности бесстрастные Тайны и слова, — Шорох приближения, Радость отражения, Нежный грех внушения, Дышащий едва, — Зыбкие и странные, Вкрадчиво-туманные, В смелости нежданные Проблески огня, — То мечты, что встретятся С теми, кем отметятся, И опять засветятся Эхом для меня! <1899> Константин Бальмонт

Побудка Ночь Вздыхает Спящих в лбы Целует Мелко дребезжит железо Ненависть вытягивает по струнке И Неряшливые сны скомкиваются Толочится хохот Неясным силуэтом копьится лес В слезящихся Глазах Тонет Звезда. Август Штрамм Перевод К. Матросов

счастьем или несчастьем. Едва возникли эти слова, как стало ясно, что она, конечно же, счастлива. Она богата; она известна в своем кругу, у нее много друзей; она путешествует — покупает ковры в Турции, синие вазы в Персии. Дороги наслаждений разбегаются во все стороны от того места, где она стоит, подняв ножницы, чтобы срезать трепещущие ветки, а кружевные тучки бросают на ее лицо прозрачную тень. Тут она быстрым движением перерезала несколько стеблей ломоноса, и они упали наземь. И когда они упали, конечно же, прибавилось света, конечно же, стало возможно немножко глубже проникнуть в ее сущность. Душа ее сейчас полна нежности и сожалений… Срезать лишнюю ветку так жалко, ведь она живая, а жизнь — это самое дорогое. Да, и в то же время падающая ветка — это напоминание о том, что и ты умрешь и все на свете непрочно, эфемерно. И тут же, оттолкнувшись от этой мысли, она с присущим ей здравомыслием подумала, что жизнь обошлась с ней милостиво; хоть смерть и неизбежна, ей сладко будет растянуться на земле и, разрушаясь, смешаться с корнями фиалок. Она стоит и думает. Не облекая ни одной мысли в слова — потому что она из тех сдержанных натур, что предпочитают обволакивать свои мысли молчанием, — она чувствует, что душа ее полна мыслей. Душа ее — как эта ее комната, где тени мечутся туда-сюда в легком танце, грациозно движутся, распустив хвосты, что-то клюют на ходу; и все ее существо, опять же как комната, тонет в тумане глубокого знания, немых сожалений, и сама она подобна запертым ящичкам, набитым письмами. Говорить о том, чтобы «вскрыть ее», точно она устрица, грешно и нелепо. Тут годится лишь самый тонкий, острый, гибкий инструмент. Надо просто вообразить… Да вон она сама, в зеркале. Ты испуганно вздрагиваешь. Сначала она была так далеко, что и не разглядеть толком. Она замедляла шаги — то поправит розу на колышке, то поднимет и понюхает гвоздику, — но шла не останавливаясь и все вырастала в зеркале, становилась все больше той, в чью душу так хотелось проникнуть. Шаг за шагом шла и проверка — приспособление обнаруженных в ней качеств к ее теперь зримому облику. Вот ее серо-зеленое платье, и узкие туфли, и корзинка, и что-то поблескивает на груди. Она приближалась так постепенно, что казалось — она не разбивает картины, отраженной в зеркале, а только вносит в нее какое-то новое настроение, которое незаметно изменяет и другие предметы, словно вежливо просит их посторониться. И письма на столе, и зеленая дорожка, и подсолнухи, поджидавшие ее в зеркале, словно расступались, принимая ее в свое общество. Наконец вот она и здесь, в холле. Остановилась. Стоит у стола. Совершенно неподвижно. И зеркало сразу стало заливать ее светом, который словно пригвоздил ее к месту, который, подобно кислоте, съедал все несущественное и лишнее, оставляя неприкосновенной только правду. Это было захватывающее зрелище. Все спадало с нее — облачко, платье, корзинка, брильянт, все что подходило под определение вьюнка и ломоноса. Вот и жесткая стена, которую они оплетали. Вот и сама женщина. Стоит обнаженная в этом безжалостном свете. И ничего не осталось. Изабелла пуста. Нет у нее мыслей. И нет друзей. Она никого не любит. А письма? Одни счета. Вон она стоит — старая, исхудавшая, жилистая, прямой нос, морщинистая шея — и даже не дает себе труда взять их в руки. Не следовало бы оставлять без присмотра висящие на стенах зеркала. Вирджиния Вульф

лепестками роз. Ибо вот и еще факт, если уж требуются факты: в прошлом Изабелла много с кем общалась, у нее было много друзей; и тот, у кого хватило бы дерзости выдвинуть ящик и прочесть ее письма, нашел бы там следы многих треволнений: назначенные свидания, сетования на то, что свидания не состоялись, длинные письма с выражением нежных чувств, резкие письма, полные ревности и упреков, страшные слова окончательного расставания — ведь все эти встречи и объяснения не привели ни к чему, она так и не вышла замуж, а между тем, судя по равнодушному, как маска, выражению ее лица, она знала, что такое опыт и страсть, в двадцать раз лучше, чем женщины, о чьих романах слышали и толковали все кому не лень. Под влиянием этих мыслей об Изабелле комната ее заволоклась тенями и иносказаниями; углы стали казаться темнее, ножки столов и стульев более хрупкими и замысловатыми. Внезапно эти раздумья были прерваны резко, хоть и бесшумно. В зеркало заглянул кто-то большой и черный, заслонил собой все вокруг, высыпал на стол кучку мраморных табличек в розовых и серых прожилках и исчез. Но вся картина успела измениться. Какое-то время она казалась неузнаваемой, бессмысленной, не в фокусе. Эти таблички не вмещались ни в какую человеческую ситуацию. Потом некий логический процесс начал вбирать их в себя, распоряжаться ими и пристраивать их на место в общей сумме опыта. И, наконец, до сознания дошло, что это просто-напросто письма. Приходил лакей и принес почту. Они лежали на мраморном столе, сначала сочась светом и красками, ни с чем не сливаясь. А потом стало видно, как они, точно по волшебству, втягиваются, и располагаются, и становятся частью общей картины, и получают свою долю той неподвижности и бессмертия, которые дарило зеркало. Теперь они словно приобрели новую реальность и значение, а заодно и стали тяжелее, словно только с помощью резца их и можно было бы отделить от стола. И пусть то была фантазия, но казалось, что из пачки заурядных писем они превратились в скрижали, на которых начертана вечная правда, что, прочитав их, узнаешь об Изабелле все, что стоит о ней узнать, да и не только о ней, но и о жизни. Листки в этих мраморных на вид конвертах наверняка исписаны, густо и с подчеркиваниями, сплошь очень важными вещами. Изабелла войдет, станет медленно брать их в руки одно за другим, распечатывать и внимательно прочитывать слово за словом, а потом с глубоким, все понимающим вздохом, словно заглянув на самое дно познания, разорвет конверты на мелкие кусочки, а письма свяжет в пачку и запрет в ящик в одном из шкафчиков, твердо решив утаить то, о чем она не считает нужным никому рассказывать. Эта мысль послужила как бы вызовом. Изабелла не считала нужным рассказывать о себе, но теперь ей от этого не уйти. Это нелепо, это чудовищно. Раз она столько утаивает и столько знает, значит, надо вскрыть ее первым попавшимся инструментом — воображением. Надо без промедления сосредоточить на ней все помыслы. Не дать ей ускользнуть. Не дать, как раньше, отвлекать тебя случайными мелочами — обедами, гостями и светскими разговорами. Надо поставить себя на ее место. Легко себе представить, как она стоит сейчас в нижнем саду. На ней длинные модные туфли из самой мягкой, самой эластичной кожи. Безупречные, как все, что она носит. И стоит она у высокой изгороди нижнего сада, подняв привязанные к поясу ножницы, чтобы срезать какой-нибудь увядший цветок, какую-нибудь слишком вытянувшуюся ветку. Солнце светит ей в лицо, бьет в глаза; но нет, в последнюю минуту набежало облачко, и выражение ее глаз стало непонятным — насмешливым или ласковым, задумчивым или открытым? Виден только расплывчатый контур ее немного увядшего красивого лица, обращенного к небу. Возможно, она думает о том, что надо заказать новую сетку — покрывать грядки с клубникой; что надо послать цветов вдове Джонсона; что пора съездить на новоселье к Хипслеям. О таких вещах она, во всяком случае, говорит за обедом. Но вещи, о которых она говорит за обедом, — это неинтересно. Хочется другого — уловить и облечь в слова состояние, которое для ее души то же, что для тела дыхание, что называют

​Женщина в зеркале Отражение Не следовало бы оставлять висящие на стенах зеркала, как не следует оставлять без присмотра открытую чековую книжку или письмо с признанием в гнусном злодействе. В тот летний день взгляд невольно тянулся к высокому зеркалу, висевшему в холле. Так распорядился случай. Из глубины дивана в гостиной был отлично виден не только отраженный в итальянском зеркале мраморный стол прямо перед ним, но и кусок сада. Видна была длинная зеленая дорожка, окаймленная бордюрами из высоких цветов, уводившая куда-то за пределы рассекавшей ее наискосок золоченой рамы. Дом был пуст, и сознание, что, кроме тебя, в гостиной никого нет, внушало ощущение, знакомое, наверное, натуралистам, когда они, накрывшись сеткой из травы и листьев, став незримыми, наблюдают самых пугливых зверей и птиц — барсуков, выдр, зимородков, без стеснения разгуливающих на воле. В тот день комната была полна этих пугливых созданий, игры теней и света, в которой взлетают занавески, опадают лепестки, что случается, только когда никто этого не видит. Тихая комната в старом загородном доме, комната с коврами и каменными каминами, встроенными книжными полками и красными с золотом лакированными шкафчиками, была полна таких призрачных созданий. В легком танце они перебегали из угла в угол, грациозно выступали, поднимая лапки и распустив хвосты, — словно что-то клевали — как цапли, или стайки нарядных фламинго, на которых розовые краски слиняли, или павлины с хвостами в прозрачных серебряных чехлах. И что-то вдруг затемнялось, словно каракатица выбрасывала облачко лиловой жидкости; и комнату, как живого человека, раздирали страсти и печали, взрывы гнева и зависти. С каждой секундой в ней что-нибудь да менялось. А за дверью отраженный в зеркале мраморный стол, подсолнухи, дорожка в саду были так отчетливы и неподвижны, что казалось, реальность их ненарушима. Странный это был контраст — здесь все непрерывно меняется, там все застыло. Взгляд невольно обращался то туда, то сюда. А все окна и двери в доме были открыты из-за жары, и поэтому дом полнился вздохами, словно все скоротечное и преходящее обрело голос, и голос этот то шелестел, то замирал, как человеческое дыхание, тогда как в зеркале все затаило дух и замерло в блаженстве бессмертия. Полчаса тому назад хозяйка дома Изабелла Тайсон в легком летнем платье и с корзинкой в руке ушла по зеленой дорожке и исчезла из глаз, отсеченная золоченой рамой зеркала. Очевидно, она направилась в нижний сад нарвать цветов; или, что более вероятно, набрать чего-то невесомого, причудливого, раскидисто-зеленого — такого, как ломонос или изящные побеги вьюнка, что оплетают грубые стены и вспыхивают там и сям яркими пятнами фиолетово-белых колокольцев. С ней вязалось что-то причудливое — скорее дрожащий вьюнок, чем прямая, как палочка, астра, или жеманная цинния, или даже розы, фонарями горящие на кольях ее же любимых шпалер. Сравнение это показывало, как мало мы о ней знали, после стольких-то лет; ибо на самом деле женщина из плоти и крови в пятьдесят пять, а то и шестьдесят лет не может быть ни зеленым побегом, ни усиком. Такие сравнения мало того что никчемны и поверхностны, они еще и жестоки, потому что, дрожа и колеблясь не хуже вьюнка, скрывают от нас правду. А правда необходима; как необходима стена. И все же странно, что, зная Изабеллу столько лет, невозможно было сказать, что о ней правда, а что фантазия; мы все еще отделывались фразами вроде этой, насчет вьюнка и ломоноса. Всем известные факты были наперечет: было известно, что она старая дева; что она богата; что она купила этот дом и без чьей-либо помощи — часто забираясь в самые глухие уголки земли и рискуя подхватить какую-нибудь восточную болезнь или уколоться о ядовитые шипы — собрала все эти ковры, и стулья, и шкафчики, что вели теперь у нас на глазах свое призрачное существование. Порой казалось, что им известно о ней больше, чем дозволено узнать нам, хоть мы и сидели на них, писали за ними и осторожно по ним ступали. В этих шкафчиках было много маленьких ящичков, а в ящичках наверняка хранились письма, перевязанные лентами, надушенные лавандой и

Благодарность шестидесятилетнего Сумрак льнет легко и сладко К стариковской седине. Выпьешь чашу без остатка — Видишь золото на дне. Но не мрак и не опасность Ночь готовит для тебя, А спасительную ясность В постиженье бытия. Все, что жгло, что удручало, Отступает в мир теней. Старость — это лишь начало Новой легкости твоей. Пред тобою, расступаясь, Дни проходят и года — Жизнь, с которой, расставаясь, Связан ты, как никогда... Стефан Цвейг Перевод Л. Гинзбурга

​Мальчик смотрит, белый пароходик Уплывает вдоль по горизонту, Несмотря на ясную погоду, Раскрывая дыма черный зонтик. Мальчик думает: а я остался, Снова не увижу дальних стран. Почему меня не догадался Взять с собою в море капитан? Мальчик плачет. Солнце смотрит с высей, И прекрасно видимо ему: На корабль голубые крысы Принесли из Африки чуму. Умерли матросы в белом морге, Пар уснул в коробочке стальной, И столкнулся пароходик в море С ледяною синею стеной. А на башне размышляет ангел, Неподвижно-бел в плетеном кресле. Знает он, что капитан из Англии Не вернется никогда к невесте. Что, навек покинув наше лето, Корабли ушли в миры заката, Где грустят о севере атлеты, Моряки в фуфайках полосатых. Юнга тянет, улыбаясь, жребий, Тот же самый, что и твой, мой друг. Капитан, где Геспериды? — В небе. Снова север, далее на юг. Музыка поет в курзале белом. Со Звездой на шляпе в ресторан Ты вошла, мой друг, грустить без дела О последней из Далеких стран, Где уснул погибший пароходик И куда цветы несет река. И моя душа, смеясь, уходит По песку в костюме моряка. Борис Поплавский

Нет двух путей добра и зла — Есть два пути добра. Меня свобода привела К распутью в час утра. И так сказала: «Две тропы, Две правды, два добра — Раздор и мука для толпы, Для мудреца — игра. То, что доныне средь людей Грехом и злом слывет, Есть лишь начало двух путей, Их первый поворот. Сулит единство бытия Путь шумной суеты. Другой безмолвен путь — суля Единство пустоты. Сулят и лгут — и к той же мгле Приводят гробовой. Ты — призрак Бога на земле, Бог — призрак в небе твой. Проклятье в том, что не дано Единого пути. Блаженство в том, что всё равно, Каким путем идти. Беспечно, как в прогулки час, Ступай тем иль другим, С людьми волнуясь и трудясь, В душе невозмутим. Их правду правдой отрицай, Любовью жги любовь. В душе меня лишь созерцай, Лишь мне дары готовь. Моей улыбкой мир согрей, Поведай всем, о чем С тобою первым из людей Теперь шепчусь вдвоем. Скажи, я светоч им зажгла, Неведомый вчера. Нет двух путей добра и зла, Есть два пути добра». Николай Минский

Когда пройдет сто лет Бывает, страдаю, ропщу, отрицаю, Кажусь сам себе потерпевшим крах, Не вижу выхода и не чаю Найти облегченье в своих скорбях. Но, собственно, что меня так гнетет? Забудется все, как сто лет пройдет. Вот я уже повеселел немного, Мне жизнь представляется как роман: То буду, как тролль, обманывать Бога, А то, словно бес, напиваться пьян. И пусть грехов моих невпроворот, Забудутся все, как сто лет пройдет. С душой, бореньями утомленной, Направлю я парус в простор морей И вот, успокоюсь во мгле бездонной С душой растравленною моей. Одно мне, что этот конец, что тот – Забудется все, как сто лет пройдет. Нет, лучше пробиться сквозь жизни грозы, Для книг от нее получив урок. Умру я великим моголом прозы И дворянином рифмованных строк. Но вот что меня и теперь гнетет: Забудется все, как сто лет пройдет. Кнут Гамсун Перевод Аллы Шараповой

Баллада Пять коней подарил мне мой друг Люцифер И одно золотое с рубином кольцо, Чтобы мог я спускаться в глубины пещер И увидел небес молодое лицо. Кони фыркали, били копытом, маня Понестись на широком пространстве земном, И я верил, что солнце зажглось для меня, Просияв, как рубин на кольце золотом. Много звёздных ночей, много огненных дней Я скитался, не зная скитанью конца, Я смеялся порывам могучих коней И игре моего золотого кольца. Там, на высях сознанья — безумье и снег, Но коней я ударил свистящим бичом, Я на выси сознанья направил их бег И увидел там деву с печальным лицом. В тихом голосе слышались звоны струны, В странном взоре сливался с ответом вопрос, И я отдал кольцо этой деве луны За неверный оттенок разбросанных кос. И, смеясь надо мной, презирая меня, Люцифер распахнул мне ворота во тьму, Люцифер подарил мне шестого коня — И Отчаянье было названье ему. Николай Гумилёв из сборника Романтические цветы (1918)

​Вопросы Как спят самоубийцы, ушедшие бесцельно? Кровавый ком в гортани? Зияние виска? Огромные, как луны, распахнутые бельма? Впилась в незримый якорь сведенная рука? А, может, ты приходишь, когда уйдут живые, твердеющие веки с усилием сомкнуть? Накладываешь руки на раны ножевые и кисти бездыханным кладешь крестом на грудь? И правда ли, что розы у их плиты могильной темнеют, будто струпья смертельно-алых ран? Что тленом пахнет воздух, безрадостный и пыльный, и оплетают змеи разросшийся бурьян? Скажи, Господь, на бегство решившись своенравно, навеки покидая обмякшие тела, душа твои пределы пересекает плавно, иль в ужасе трепещут безумные крыла? Свой бледный круг светила смыкают перед нею? Добычу окружает сторылое зверье? Она тебя боится, приблизиться на смея, иль с плачем бьется в сердце бесстрастное твое? Она не видит солнца, блуждая одиноко? Ей не осушит слезы миролюбивый дух? Пред ней навек закрыто всевидящее око, и чуткий слух господень к ее стенаньям глух? Так утверждают люди — такое им примнилось, но я, великий Боже, — вино твое и кровь — пускай тебя другие прозвали Справедливость, тебя не называю иначе, чем Любовь! Пусть человек уродец, ночная лихорадка, слепой заморыш, язва, глухой валун в пыли, — ты — благостная чаша, в которой бродят сладко целительные соки садов всея Земли! Габриэла Мистраль Перевод Н.Ванханен

При свете солнечного дня Иной не нужен свет. Ты больше не зови меня — Меня на свете нет. Есть только видимость того, Что я ещё жива: Стою у дома твоего И говорю слова. Но то, что в них заключено, Здесь, на земле, мертво, — Мне никогда не суждено Изведать волшебство Привычного житья-бытья, Весёлой суеты... Но если здесь живая — я, Так, значит, мёртвый — ты? Но этого я и на миг Представить не могу! Нет, мой потусторонний крик Теряется в снегу, Нет, это я за той чертой, Где праху равен прах, А души разнятся судьбой И светятся впотьмах. Инна Лиснянская

​Эпиграмма L. III XCIII Хоть прожила ты, Ветустилла, лет триста, Зубов четыре у тебя, волос пара, Цикады грудь и как у муравья ноги И кожи цвет, а лоб морщинистей столы; И титьки дряблы, словно пауков сети; Хоть, по сравненью с шириной твоей пасти, Имеет узкий ротик крокодил нильский, Да и в Равенне лягвы квакают лучше, И в Адриатике комар поет слаще, Хоть видишь столько, сколько видит сыч утром, И пахнешь точно так же, как самцы козьи, И как у тощей утки у тебя гузка, И тазом ты костлявей, чем старик-киник; Хоть, только потушивши свет, ведет банщик Тебя помыться ко кладбищенским шлюхам; Хоть август месяц для тебя мороз лютый, И даже при горячке ты всегда зябнешь, Стремишься замуж, схоронив мужей двести, И все мечтаешь, дура, чтобы твой пепел Разжег супруга. Кто ж, скажи, такой дурень? Невестой кто, женою звать тебя станет, Раз филомел и тот тебя назвал бабкой? Уж коль желаешь труп ты свой отдать ласкам, То из столовой Орка стелют пусть ложе: Тебе для брачных гимнов только он годен; Пускай могильщик пред тобой несет факел: Один лишь он подходит для твой страсти. Марциал Перевод Ф. Петровский -------------------------------------------------------------------- Epigrammaton L. III XCIII Cum tibi trecenti consules, Vetustilla Et tres capilli quattuorque sint dentes Pectus cicadae, crus colorque formicae Rugosiorem cum geras stola frontem Et araneorum cassibus pares mammas Cum conparata rictibus tuis ora Niliacus habeat corcodilus angusta Meliusque ranae garriant Ravennates Et Atrianus dulcius culex cantet Videasque quantum noctuae vident mane Et illud oleas quod viri capellarum Et anatis habeas orthopygium macrae Senemque Cynicum vincat osseus cunnus Cum te lucerna balneator extincta Admittat inter bustuarias moechas Cum bruma mensem sit tibi per Augustum Regelare nec te pestilentia possit Audes ducentas nuptuire post mortes Virumque demens cineribus tuis quaeris Prurire. Quid si Sattiae velit saxum Quis coniugem te, quis vocabit uxorem Philomelus aviam quam vocaverat nuper Quod si cadaver exigis tuum scalpi Sternatur Acori de triclinio lectus Talassionem qui tuum decet solus Ustorque taedas praeferat novae nuptae Intrare in istum sola fax potest cunnum Marcus Valerius Martialis

"Здесь только оболочка. Слезы вытри", — сказал отец Димитрий. Продуто солнцем — все в огромных дырах И время водопадом — сквозь меня Но стыну гипсом видимость храня В метро в такси на улицах в квартирах Меня легко представить как коня: Храп трепет плоть. Но вообще я сыро: Вспотевший вкус черствеющего сыра В рогоже скользких мускулов возня Чудовищный костюм — мильоны клеток Дворец из тканей радужных расцветок Пожалуй скиньте если надоест Я многим тесно... А иньм просторно... Но вчуже видеть просто смехотворно Как это решето спит! любит! ест! Генрих Сапгир