Велимир Хлебников

Мудрость в силке Утро в лесу Славка беботэу-вевять! Вьюрок тьерти-едигреди! Овсянка кри-ти-ти-ти тии! Дубровник вьор-вэр-виру, сьек, сьек, сьек! Дятел Тпрань! Тпрань, Тпрань а-ань! Пеночка зеленая прынь, пцирэб, пциреб! Пцыреб э,сэ,сэ! Славка беботэу-вевять! Лесное божество с распущенными волнистыми волосами, с голубыми глазами, прижимает ребенка. Но знаю я, пока живу, Что есть уа, что есть ау. Покрывает поцелуями голову ребенка. Славка беботэу-вевять! 1914г.

Остались мы с Хлебниковым с гривенником в кармане (буквально). — Вермель был должен Хлебникову за рукопись "Ка 1" для "Московских Мастеров" по уговору 100 рублей. Пошли к нему. Сказали. Тот что-то сунул Хлебникову в карман. Мы поднялись. Выйдя из квартиры Вермеля, Хлебников вывернул карман, — выпал 1 бумажный рубль... Меня это взорвало. Хлебников спокойно попросил меня вернуть этот рубль Вермелю. Это было сделано мной сейчас же. Жест мой издатель "Московских Мастеров" должен был помнить. Вскоре после этого был обворован магазин Вермеля, что-то на сумму, кажется, в 50.000 рублей. Хлебников рассматривал этот случай, как закон фатальности ("сердцебиения случая"). Судьба мстила за него, помнила о нем. Он ходил и торжествовал. Дмитрий Петровский. Повесть о Хлебникове

Тризна Гол и наг лежит строй трупов, Песни смертные прочли. Полк стоит, глаза потупив, Тень от летчиков в пыли. И когда легла дубрава На конце глухом села, Мы сказали: «Небу слава!» – И сожгли своих тела. Люди мы иль копья рока Все в одной и той руке? Нет, ниц вемы; нет урока, А окопы вдалеке. Тех, кто мертв, собрал кто жив, Кудри мертвых вились русо. На леса тела сложив, Мы свершали тризну русса. Черный дым восходит к небу, Черный, мощный и густой. Мы стоим, свершая требу, Как обряд велит простой. У холмов, у ста озер Много пало тех, кто жили. На суровый, дубовый костер Мы руссов тела положили. И от строгих мертвых тел Дон восходит и Иртыш. Сизый дым, клубясь, летел. Мы стоим, хранили тишь. И когда веков дубрава Озарила черный дым, Стукнув ружьями, направо Повернули сразу мы. 1914-1916г.

«Тело — кружева изнанка...» Тело – кружева изнанка, Одинока и легка, Ты срываешь спозаранку Колыбели мотылька. *** Вся – жизни радуги присуща, Малиновому рту. Кругом осокоревые кущи И всё поет: цвету! *** Север, запад, все сторонки Замкнуты суровым садом. Нехотя, но вперегонки Я бегу с тобою рядом. *** Черноокой горожанки Косит око боязливо, И вдруг медлительной южанки Руку протянет за сливой. *** Ах, юнак молодой, Дай венок тебе надену, Ты забудешь про бой И забудешь измену. *** Сядешь ты у ног покорно, Будешь в очи мне глядеть, И моя тебя задорно Будет бить березой ветвь. *** Дева, бойся указаний Кремля белого Казани: Стены, битвою пробиты, Ведь негодны для защиты. *** Хоть и низок Севастополь, Целый год крепился он. Я стройна, как гордый тополь, Неприступна с всех сторон. *** Прямодушнее туркмена Нет на свете никого. Дева милая, измена, Право, право, не того... *** С звонким смехом рассыпаясь, Я смирюсь, щадя беднягу. И, бледнея и шатаясь, Я с тобою быстро лягу. 1912г.

Суд над старым годом (отрывок) 1 Новый год на суд приходит И такую речь заводит: «Что здесь было, мне поведайте, А затем обедайте». И в усы старик закрякал: «Сам я царство отдаю, — Старый год, смеясь, заплакал, — Так оставь мне жизнь мою. 2 Судей ждал я, ждать наскучась. Почему такая участь Суждена мне, старику? Вдруг пришел: кукареку! Позабыв про долг приязни, Позабыв со мной гуторить, Назначаешь время казни. Вдруг назначил… Поздно спорить!» 3 «Это верно он заметил», — Заступился месяц светел. «Что ж, отбросив казнь лютую, Сердце старца испытую». «Перед казнью запятую Ты на время мне поставил, А жизнь, мною прожитую, Обесславил мимо правил. 4 Это худо. Так негоже. Старцам честь всего дороже. Так не делают нигде, Ни в весельи, ни в беде. Люд осведомится: вы чей? У пригожего пришельца, А потом велит обычай Года старого есть тельце». 5 Стал невесел он, как деверь, Не дает старик тебе вер. Прямо старого не взять, Вижу нож и рукоять. Но вы сделали ошибку, Вместо е поставлю ять. Чу, сокрыв свою улыбку, Хочет малый год пенять.

Перевертень (Кукси, кум, мук и скук) Кони, топот, инок. Но не речь, а черен он. Идем, молод, долом меди. Чин зван мечем навзничь. Голод, чем меч долог? Пал, а норов худ и дух ворона лап. А что? Я лов? Воля отча! Яд, яд, дядя! Иди, иди! Мороз в узел, лезу взором. Солов зов, воз волос. Колесо. Жалко поклаж. Оселок. Сани, плот и воз, зов и толп и нас. Горд дох, ход дрог. И лежу. Ужели? Зол, гол лог лоз. И к вам и трем с Смерти-Мавки. 1912 г.

Безусловно, мы сияли именинниками. Наш успех был таков, что мы носились всюду угорелыми, пьяными от молодости и от удачного начала. Даже скромный Витя Хлебников, проживавший у меня на Фонтанке, повел себя необычайно. В одно из утр мы встали рано; я пошел в лавку купить ветчины и сыру для завтрака и, когда вернулся, остановился в дверях изумленный: Витя смотрел в окно с 4 этажа и, залитый солнцем, с полотенцем в руках, пел. О, как он пел! Тончайшим голоском, будто ниточкой, Витя разматывал какую-то невероятную мелодию с еле уловимыми нюансами. Так поют персидские пастухи на высоких горах, и мне вспомнилась чудесная Персия — так и потянуло туда, в путь, к Тегерану. А он пел да пел, ну совсем как в Персии. Возбужденный, я тихонько побежал вниз, купил бутылку красного вина, которое очень любил Хлебников. Вернулся, а он все поет, но, когда кончил, взглянул на бутылку, обрадовался: — Замечательно. Очень кстати. — Это тебе, Витя, за персидскую песню. Он гордо просиял. — В таком случае я всю бутылку выпью один. — Пожалуйста. И он выпил, ликуя, что пьет один. Впрочем, он знал, что не люблю красного вина и вообще утром предпочитаю кофе. Спросил: — Откуда ты знаешь персидскую песню? Хлебников втянул голову в плечи, потер лоб, по-детски выпятил губу: — Персидскую? Вообще... будетляне должны двинуться на восток... Там лежит будущее России. Это совершенно ясно. Мы обязаны об этом написать и объявить народу... Из воспоминаний Василия Каменского

О неравенстве времен. Изгнание пространства. Допустим, что одно время может быть внутри другого; если оно может быть меньше другого, то оно способно на это. Как мыслимо два времени? Вполне доступно уму одно время и отрезок на нем, например, отрезок дня на времени года. Но как мыслимо много времен без понятия пространства? По отношению к уму время имеет сходство с числовым рядом. Как ком тающего снега в воде, так вещество времени. Вещь есть нерастаявшее время, снег времени. Весьма медленное время внутри быстрого будет казаться веществом, если оно наделено весом. Велимир Хлебников. Доски судьбы

*** Когда казак с высокой вышки Увидит дальнего врага, Чей иск — казацкие кубышки, А сабля — острая дуга, - Он сбегает, развивая кудрями, с высокой вышки, На коня он лихого садится И летит без передышки В говором поющие станицы. Так я, задолго до того мига, Когда признание станет всеобщим, Говорю: "Над нами иноземцев иго, Возропщем, русские, возропщем! Поймите, что угнетенные и мы - те ж! Учитесь доле внуков на рабах И, гордости подняв мятеж, Наденьте брони поверх рубах!" 1908 г.

Как-то Хлебников передал мне номер газеты «Красный воин», выходившей в Астрахани. Здесь — еще в 1918 году — публиковалась его краткая заметка, в которой он писал: «...может быть, правы те, кто хочет увенчать великую войну завоеванием ме сяца». В тот же вечер я услышал от него слово «небоход». Оно показалось мне на столько необычным, что даже не задело моего сознания. Сейчас все мы привыкли к таким словам, как «лунник» и «луноход». Но тогда? Представьте себе Харьков середины 1920 года, недавно переживший нашествие дени кинцев. Полнейшая разруха. Остановившиеся трамваи. Вместо электрического освеще ния, вместо керосиновых ламп — тускло мерцающие коптилки. А человек в пеньковом мешке, только что получивший по пайку Поюгзапа немного сахарина да ломоть хлеба со жмыхом, косноязычно, но убежденно разъясняет вам разницу между облакоходами, предназначенными для управления погодой, и небоходами, реющими над обновленным земным шаром... За полвека до наступления эры космонавтики он усердно заготавливал для нее слова. Из воспоминаний Александра Лейтеса о Велимире

*** О Азия! тобой себя я мучу. Как девы брови, я постигаю тучу. Как шею нежного здоровья. Твои ночные вечеровья. Где тот, кто день иной предрек? О, если б волосами синих рек Мне Азия покрыла бы колени И дева прошептала таинственные пени, И тихая, счастливая, рыдала, Концом косы глаза суша. Она любила! Она страдала! Вселенной смутная душа. И вновь прошли бы снова чувства, И зазвенел бы в сердце бой: И Мохавиры, и Заратустры, И Саваджи, объятого борьбой. Умерших их я был бы современник, Творил ответы и вопросы. А ты бы грудой светлых денег Мне на ноги рассыпала бы косы. «Учитель,– мне шепча,– Не правда ли, сегодня Мы будем сообща Искать путей свободней?» 1921 г.

*** Где прободают тополя жесть Осени тусклого паяца, Где исчезает с неба тяжесть И вас заставила смеяться, Где под собранием овинов Гудит равнинная земля, Чтобы доходы счел Мордвинов, Докладу верного внемля, Где заезжий гость лягает пяткой, Увы, несчастного в любви соперника, Где тех и тех спасают прятки От света серника, Где под покровительством Януси Живут индейки, куры, гуси, Вы под заботами природы-тети Здесь, тихоглазая, цветете. 1912 г.

Заметка из газеты «Россия», выпуск за 27 ноября 1913 г. О словотворчестве Хлебникова

Все мысли земного шара (их так немного), как дома и улицы, снабдить особым числом и разговаривать и обмениваться мыслями, пользуясь языком зрения. Назвать числами речи Цицерона, Катона, Отелло, Демосфена и заменять в судах и других учреждениях никому не нужные подражательные речи простой вывеской дощечки с обозначением числа речи ‹...› Языки останутся для искусства и освободятся от оскорбительного груза. Слух устал! Из статьи Хлебникова "Предложения"

Я живу на грани России и Персии, куда меня очень тянет. На Кавказе летом будет очень хорошо, и я никуда не собираюсь выезжать из него. Снимаю с себя чалму Эльбруса и кланяюсь мощам Москвы. В числах я зело искусил себя. И готов построить весну чисел, если бы работал печатный станок. Но вместо сердца у меня какая-то щепка или копченая селедка, не знаю. Песни молчат. Вот почему прекрасны крики «Эво-э!» и распущенные волосы. Велимир Хлебников. Из письма Владимиру Маяковскому, 1921

«Немь лукает луком немны...» Немь лукает луком немным В закричальности зари. Ночь роняет душам темным Кличи старые «Гори!». Закричальность задрожала, В щит молчание взяла И, столика и стожала, Боем в темное пошла. Лук упал из рук упавном, Прорицает тишина, И в смятении державном Улетает прочь она. 1908 г.

*** Мизинич, миг, Скользнув средь двух часов, Мне создал поцелуйный лик, И крик страстей, и звон оков. Его, лаская, отпустил, О нем я память сохранил, О мальчике кудрявом. И в час работ, И в час забавы О нем я нежно вспоминаю И, ласкою отменной провожая, Зову, прошу: «Будь гостем дорогим!» 1908 г.

Предложения Законы быта да сменятся Уравнениями рока. Персидский ковер имен государств Да сменится лучом человечества. Мир понимается как луч. Вы – построение пространств, Мы – построение времени. Во имя проведения в жизнь Высоких начал противоденег Владельцам торговых и промышленных предприятий Дать погоны прапорщика Трудовых войск С сохранением за ними оклада Прапорщиков рабочих войск. Живая сила предприятий поступает В распоряжение мирных рабочих войск. 1917г.

*** И на путь меж звезд морозных Полечу я не с молитвой Полечу я мертвый грозный С окровавленною бритвой. 1914 г.

*** И на путь меж звезд морозных Полечу я не с молитвой Полечу я мертвый грозный С окровавленною бритвой. 1914 г.