Дмитрий Кузьмин Ньюс

https://formasloff.ru/2026/08/15/kulturtregery-o-molodoj-pojezii/ Кое-что о молодой поэзии в опросе Бориса Кутенкова (как обычно, с попыткой концептуальной рамки). Изучение ответов других респондентов наводит меня на глупую мысль о том, что в предыдущих раундах никогда не было столько имён: даже во времена "ста поэтов Дебюта".

Обычно не вешаю для публики фотоотчёты из разных мест, но для этого монумента из французской глубинки сделаю исключение. Ищется на Гуглкартах под названием Sculpture obscure.

Успел пронаблюдать в популярном ТГ-канале скандал нового литературного поколения. Молодой поэт обвинил молодого критика в том, что его последняя статья написана большой языковой моделью без существенного авторского вмешательства. Молодой критик в ответ заявил, что молодой поэт со своим бойфрендом просто всё время заглядываются на его фотографии (и в самом деле, на аватарке молодого критика был некто полуголый — но, кажется, не он сам). После примерно пятнадцати минут оживлённой дискуссии пришёл админ и всё стёр. Не знаю, нашлись ли желающие заскринить, но если и да, то это ничего не даёт для истории литературы, потому что половина реплик была голосовыми сообщениями.

Мой монолог (жанровая принадлежность которого лучше всего выражается найденной мною давным-давно формулой "филиппика, плавно переходящая в иеремиаду") в составе опроса редакторов литературной периодики нового Русского зарубежья. https://articulationproject.net/21102

Никола Маджиров Города, которые нам не принадлежат В чужих городах мысли мирно блуждают, словно могилы позабытых циркачей, собаки лают на мусорные баки и на летящие в них снежинки. В чужих городах мы незаметны, словно хрустальный ангел, заключённый в непроветриваемую витрину, словно повторное землетрясение, лишь перетряхнувшее сор руин. Перевод с македонского

Уильям Карлос Уильямс БИТВА КРЫЛЬЕВ Круглотучи застлавшие клочья неба тягаются с крутым столбом дыма его медленноразворачиваемые клубы тягаются с покоящимся снегом, который тягается с солнцем, выкованным на нём и оно отсверкивает в битву (крыльев) которой полон недвижный воздух — недвижный но холодный — и всё же пылающий... Это снег восстал над собой, это зима прижалась грудью к груди собственной белизны, прозрачная, но зримая: Вместе — головы их голубиные, чьи бессмысленные глаза никого не обманут, — они что-то держат между собой, и оно будто хочет упасть на землю... И вот река, тонкий лёд на ней расстелен до половины поверх чёрной воды, и мчит срединный поток под поперечной рябью Но тела и крылья этих голубевидных существ всё трепещут, вместевертясь пряча то, что меж ними. Оно как будто бы у них не в клювах, а на груди — Это младенец! Теперь совершенно ясно (*) они там держат ребёнка (голого в воздухе) в тепле и покое Птичьи глаза уставлены на него в зверском исступлении. Они запыхались, сражаясь. Здесь антитеза логике, весьма теоретическая. К своему лицу младенец прихлопнул бородатое лицо Сократа. Вот, вот! он уронил его. То была маска. Тут, конечно, схватка отбрасывает всякое лице мерие. Фальшивые головы откинуты, руки выпростаны из крылокраёв, различимы полностью тела обеих женщин, анатомия знакомая и завершённая до последней мелочи: Смысл целиком антипоэтический... и ... всё, что тут есть, и есть победа (. . . . . . . . . . . . . . Таково Стихотворство, рождённое от мужчины и двух женщин, выход № 4, шнур от шторы с узелком на конце — узелком? или, может, колечком — обвязанным белой верёвочкой, по кругу, как бы узорно — И всё, что тут есть, и есть победа И вот ещё Иннесс на лугах и плоды жёлтые ежеминутно зреют в окне делаясь ярче под ламповым светом капусты с картошкой —              И всё, что тут есть, и есть победа   Что есть чёрные четыре утра́ наконец если не чёрные четыре утра́ обычное дело: как дерево и вилка и лист и оконное стекло? —              И всё, что тут есть, и есть победа   Пережиток былых приличий, «самый близкий друг»              И всё, что тут есть, и есть победа                              (Посылка Пик, твои воро́ны кормятся у тебя с подоконника ассо, попробуй-ка доберись до моего...              И всё, что тут есть, и есть победа                                            (. . . . . . . . . . . . . .                                                                               Всё вверх и вниз по Рио-Гранде не без песка ни одна рука (Общий хор и финал)                                            (. . . . . . . . . . . . . .               Вот с такой унылой прозой           совладав метаморфозой           ярче чем обойный штоф           или солнечный покров           на посудине с цветочком           будто глиняный точь-в-точь ком           вы управитесь соткав           броский для стишка рукав           а к нему и шарфик длинный           белее спинки голубиной                                     . . . .             Чем наряд роскошней выйдет,           тем скорей возненавидят,           измажут грязью и хулой.           Что же, мрачный скарб долой —           чёрный цвет не так уж прост,           но ведь он не чёрный дрозд.           Подберём одежду эту,           чтоб молодому шла брюнету!           Красный, например, жилет... 1926 Перевод с английского * Джордж Иннесс (1825–1894) — американский художник-пейзажист.

Новые книги: Денис Безносов, Гликерий Улунов, Кристина Константинова. На всякий случай скажу, что Гликерий прислал мне свой сборник в августе 2025 года, за две недели до ареста, но его выход до суда мы посчитали неоправданным риском.

«Новая газета. Европа» о деле Гликерия Улунова. https://novayagazeta.eu/articles/2026/07/05/sledovateliu-bylo-ochen-interesno

Из Фрайбурга в земле Баден-Вюртемберг сообщают, что на местном ЛГБТ-прайде русскоговорящая молодёжь из России и Украины узнаёт друг друга по цитате из Михаила Айзенберга. То есть на мальчике из России она вытатуирована, а девочка из Украины говорит: «О, Айзенберг».

Картинка с оригиналом и двумя переводами для наглядности.

Не всегда старшие товарищи переводят лучше, чем aspiring молодые дарования, — вполне может быть и наоборот. Также понятна фрустрация от того, что ты перевёл и привык к своему переводу, так что чужой тебе режет слух просто потому, что ты уже сжился с другим пониманием и другими решениями. Но вместе с тем — некоторый элемент самокритичности тоже в нашем деле полезен. Особенно в переводе, конечно, потому что перевод — сложная смесь искусства и ремесла, и искусство-то дышит, где хочет, а вот ремесло — передаётся из рук в руки.

В-третьих, коллега недоволен моим пониманием начального составного образа I remember Kitty saying we shared a deep longing for / the consolation prize, laughing as we rinsed the stagecoach: «Я помню, как Китти, смеясь, сказала, что у нас общая жажда / утешительного приза, это мы тогда обмывали дилижанс». Причём тут дилижанс — совершенно (в оригинале тоже) непонятно, это у Бермана тот же приём, который я описывал для чуть более поздней (конца 1990-х) русской поэзии как «зоны непрозрачного смысла»: на протяжении всего текста лирический субъект вспоминает свою подругу юности, и мы чувствуем, что для него каждый эпизод эмоционально заряжен, но в половине случаев не можем реконструировать, что же в точности произошло или почему что-то было сказано. Соответственно, непонятно, как именно это переводить — т.е. как и в каком смысле они этот дилижанс rinsed. Я выбрал двузначный и двусмысленный глагол (и для longing тоже выбрал двусмысленное слово «жажда»), потому что вся лирическая ситуация стихотворения — недоопределённость воспоминания. Автоменко-Прайс переводит «Я помню, Китти сказала мне — мы разделяем то глубокое желание получить утешительный приз, смеясь, будто ополаскивая дилижанс» (стихораздел в онлайн-публикации потеряли), то есть понимает «ополаскивание дилижанса» как метафору смеха (особенно звонкого, что ли?). Для этого хорошо было бы, чтобы в оригинале было не as, a as if, потому что одиночное as, вообще говоря, не вводит сравнений, а означает одновременность действий. Но мало того: в этом переводе «смеясь» относится к глаголу «получить» (получить, смеясь) — тогда как в оригинале laughing однородно с saying (я помню Китти говорящей и смеющейся). Заодно интересно, откуда в переводе взялось указательное местоимение «то» и на что именно оно указывает. Претензий было больше, но остальные я не успел удержать в голове. Но раз уж пошла такая пьянка — скажу и я со своей стороны. Когда Берман пишет: when we picked up an unknown man sobbing / over the shortwave radio, а переводчик переводит: «мы приняли сигнал неизвестного мужчины, что рыдал сквозь короткие радиоволны» (стихораздел в онлайн-публикации потеряли), то вопрос даже не в том, что «приняли сигнал неизвестного мужчины» — это строчка из протокола, а в том, что стихораздел у поэта содержательно нагружен: when we picked up an unknown man sobbing — непонятно, где они этого плачущего мужика подобрали (может, на машине ехали), и следующая строчка переворачивает ситуацию (оказывается, всё было только по радио). Стихораздел, поставленный так, чтобы переломить смысл, — это структурообразующий элемент поэзии как вида искусства (в пределе — каждый стихораздел что-то меняет в линейном течении речи), и плохо, когда переводчик этого не чувствует. И когда Берман пишет I remember how she would always get everyone to vote, а переводчик переводит это как однократное действие «Я помню, она предложила всем нам голосовать», игнорируя не только модальность глагольной формы would (в значении повторяемого действия), но и совсем уж эксплицитное always, то это, похоже, значит, что ему наплевать не только на грамматику поэзии, но и на поэзию грамматики. И когда Берман пишет Sometimes I'm awakened in the middle of the night / by the clatter of a room service cart, а переводчик переводит «Порой я просыпаюсь среди ночи / от грохота тележки с едой в номерах отелей», то, похоже, он никогда не бывал в гостиницах сам и не поинтересовался, как там у них всё работает, потому что гостиничной тележке не с чего грохотать непосредственно в номерах, да ещё среди ночи: room service cart — это cart, которая осуществляет room service, но ездит она по коридорам, а везёт скорее бельё и туалетные принадлежности на замену, чем еду (хотя еду, в принципе, тоже может); в моём переводе: «Временами я просыпаюсь среди ночи от того, что / тележка горничной грохочет по коридору»). Все соображения насчёт злоупотребления придаточными предложениями и т. п. опускаю.

Я не люблю Телеграм, и он платит мне тем же. Поэтому время от времени какие-то и чьи-то посты откуда-то всплывают у меня, а потом неосторожное движение пальцев сбрасывает их в небытие без малейшей возможности повторного отыскания. Ровно это давеча произошло со старым уже (но раньше мне не попадавшимся) постом переводчика Павла Автоменко-Прайса, в котором он горько жалуется на мои переводы Дэвида Бермана (начиная с того, что он сам переводит Бермана уже три года, а я почему-то печатаю не его переводы, а свои, — между тем как из Гугла легко извлекается мой первый перевод Бермана, за которым я провёл новогоднюю ночь 2020-го: https://dkuzmin.livejournal.com/649662.html ). И дальше там идёт какой-то ряд претензий к конкретным переводческим решениям (на примере одного стихотворения, «Классическая вода»), из которых я запомнил только три. Во-первых, коллега настаивает на том, что давшая название тексту фраза героини, all water is classic water, относится к известной истории 1985 года, когда компания Coca Cola (со своим известным слоганом про «классический вкус») вдруг изменила рецептуру напитка, чем вызвала бурные протесты общественности, — а я не понимаю контекста и поэтому перевожу неправильно. У меня при этом переведено «любая вода классическая», а у коллеги — «вся вода должна быть классической». Легко убедиться, что интерпретация коллеги заставляет его резко отклониться от оригинала и перевести is как «должна быть». Но какие для этого есть основания? Никакая кока-кола у Бермана не упоминается. Словом water американцы колу не называют (в отличие от русских, которые могут и назвать, потому что в русском есть оборот «газированная вода»). Образ воды важен для Бермана в разных случаях и по разным поводам (в разных стихах: even this glass ofwater seems complicated now или as if water was what we really wanted / when we asked for a glass of it, сюда же выпущенный им альбом American Water c припевом Not much water coming over the hill в одной из песен), никакого особенного интереса к кока-коле мы у Бермана не наблюдаем. Переводчик знает что-то из американской истории и произвольно приписывает поэту некоторую аллюзию, для чего ему приходится перевести не так, как написано, а совершенно иначе. Во-вторых, коллеге не понравилось, что government lake я перевёл описательно как «озеро на казённой земле» (у него так и оставлено «правительственное озеро»). Суть этой претензии от меня ускользнула. Кажется, что «правительственное озеро» для русского читателя звучит довольно непонятно, потому что по-русски собственность не правительственная, а государственная (или муниципальная, американская governmental собственность может оказаться и тем, и другим, поэтому выбрано более неопределённое слово «казённый»).

Невозможно сделать бывшее небывшим, но в последние годы я временами с тяжёлым чувством занимаюсь именно этим: скрываю с сайтов публикации авторов, чьей безопасности они могут повредить. Но сегодня выдался редкий шанс: восстановить скрытое, потому что Гликерий Улунов после девяти месяцев в тюрьме вышел на свободу и покинул богооставленное Отечество. И теперь у всех, кто следил за этим абсурдным, но в чём-то неизбежным делом — акцией устрашения в адрес всей молодой русской литературы, — вновь есть возможность прочесть те публикации Улунова в «Воздухе», которые, будучи своевременно удалены из Интернета, по всей вероятности, прошли мимо внимания следователей, прежде всего — циклы «Радикальное подполье вокруг Москвы» и «Полный перечень официальных гимнов Российской Федерации». http://www.litkarta.ru/russia/spb/persons/ulunov-g/

https://zerkalo-litart.com/?p=16202 Стихи последних лет в журнале «Зеркало». Тут есть ещё особое чувство, поскольку публикацией этой занимался Валерий Леденёв, в последние годы неформально консультирующий в «Зеркале» поэтический отдел. Восемнадцать лет назад я выпустил его первый сборник «Запах полиграфии»...

Вот и всё.

В свете сегодняшней новости об учреждении нового ПЕН-центра, призванного поддерживать литературы на языках народов России, хочу сказать, что на протяжении 20 лет я как редактор журнала «Воздух» спрашивал всякого встречного и поперечного о том, где взять какую-то современную поэзию на этих языках, чтобы её хотелось перевести и напечатать в журнале рядом с поэзией, переведённой с английского, украинского, латышского и так далее. И никто за 20 лет мне ничего подобного не смог показать, и сам я не нашёл. Впрочем, справедливости ради, месяц назад в свежем номере журнала «Перевод» появилась подборка татарской поэтессы Йолдыз Миннуллиной — и это на моей памяти первый и единственный пример такой поэзии (сайт журнала как-то сломался, что ли, так что отдельной ссылки на подборку нет, но дают скачать весь номер, тут: https://perevodmag.com/). Однажды я напрямую спросил молодого поэта, который по своей этнической принадлежности и языковым компетенциям мог бы писать на своём языке, но писал на русском: почему он этого не делает, — и услышал предсказуемый ответ: потому что этот мой родной язык — грубый и неразвитый. Что, конечно, в своём роде правда — но вместе с тем и уникальная возможность, ведь развить и утончить этот язык мог бы именно ты, и это творческая задача такого масштаба, какой никому из пишущих по-русски недоступен по определению. То есть я совершенно не понимаю, из кого новый ПЕН собирается состоять и где собирать новые кадры на всех этих языках, — но на всякий случай повторяю в сотый раз, что мы — те, кто занимается современной русской поэзией и поэтическим переводом, — очень, очень хотим и ждём появления чеченской, якутской, тувинской, удмуртской поэзии, с которой можно разговаривать на равных, а не как в СССР. И на международном уровне этот интерес столь же велик. Но где, где эти люди, которые готовы стать первыми актуальными авторами в своей национальной традиции? Приведите, покажите!