Губернатор и К.

«Да можно жить как угодно и делать что хочешь, лишь бы это никому не вредило». Ты никогда не сможешь жить так, чтобы никому не вредить. Ты всегда будешь каким-то образом причастна к чужому страданию, как бы ни старалась быть хорошим человеком, как бы ни подбирала слова и ни сканировала своё поведение, просчитывая поступки на сто шагов вперёд и проговаривая реплики перед зеркалом, репетируя даже доброжелательное выражение лица. Ты же эмпат, да? Ты сейчас спрогнозируешь реакцию, мысли и чувства собеседника, чтоб не дай бог не триггернуть, не ранить, не задеть! Твоя «эмпатия» это всего лишь тревога и страх непредсказуемости, так ты убеждаешь себя, будто способна всё держать под контролем, даже эмоциональные реакции других людей. Но всё равно заденешь кого-то и уже задевала, из-за тебя кто-то плакал, кто-то не спал ночами, ворочаясь и прокручивая снова и снова последний разговор, ты – злодейка в чьих-то историях, даже в тех, в которых считаешь себя правой и святой. Казалось бы: а если я вообще не буду контактировать ни с кем? Перестану разговаривать с людьми, полностью от них отгорожусь, чтобы не ляпнуть, не взглянуть косо и криво, не расстроить, не обидеть, не навредить?! Всё бесполезно, ты можешь обижать, злить и расстраивать своим существованием: лицом и телом, внешним видом, стилем в одежде. Ты будешь идти по улице до ближайшей Пятёрочки, какая-то девушка увидит твой плоский живот под краем короткого топика, и это всколыхнёт её комплексы, вызовет рецидив расстройства пищевого поведения, и она следующие три дня не будет есть. Из-за тебя! Ну что, довольна? Или какая-то старушка по твоей вине не сможет купить последние творожные сырки по акции, а это, может быть, её единственная радость в жизни. Или маленькая девочка увидит на твоих волосах красивую заколку с бисером, захочет такую же, попросит у мамы, а та откажется купить. Ребёнка довела до слёз! Может, запрёшься в бункере без окон, чтобы уж точно никому не навредить, не быть причастной ни к какому злу? А где ты станешь брать продукты? А воду? Знаешь ли ты, в каких условиях работают те люди, которые сшили футболку, что ты носишь каждый день, кого покалечило станком на заводе или зажевало в комбайн на пшеничном поле? Мы все друг другу постоянно вредим, даже если не желаем этого. Причём вредим и тем, кого безумно любим, кому желаем лишь добра. Мир людей полон страданий, причиняемых людьми, и ты уже причинила боль своим рождением, потому что именно так и рождается на свет человек – в страданиях своей матери. Так что игра «никому никогда не делать больно» проиграна с самого начала, можно смириться с тем, что ты никогда не будешь только источником любви, добра и радости, разрешить себе иногда быть мразью и признать, что каждый из нас немножечко мразь.

Иногда я разрываю отношения с человеком, потому что начинаю ненавидеть ту версию себя, которую знает он. Под каждого, кого я встречаю и с кем сближаюсь, создаётся новая я – не ложная и фальшивая, просто особенная (не в медицинском смысле), аутентичная, я поворачиваюсь определённой гранью (к тебе передом, к лесу задом), что-то подсвечиваю, что-то – прячу в тени. Я привыкаю вести себя с тобой определённым образом, каблуками протаптываю нейронные дорожки в собственном мозгу (и в твоём тоже!), а потом уже не знаю, как с них сойти. Я создаю сценарий и отыгрываю его снова и снова, выдаю автоматические реакции, за мной закрепляется некий образ, ты ожидаешь от меня того, что я уже делала, и я сама на автомате делаю то же самое, но вдруг в какой-то момент осознаю: а мне совсем не нравится вот эта я. Мне может стать противно (резко, в одно погожее апрельское утро) от того, что ты узнал какую-то неприглядную мою часть. Становится стыдно за то, как позволила себе раскрыться, расслабиться, раскиснуть, разозлиться или расплакаться, придавливает булыжником вины за старую ссору, которую давным-давно проехали, и ты меня простил, но я себя не прощаю никогда. Особенно когда в каком-то разговоре, проходя дурацкий тест из старого журнала для подростков «как хорошо ты знаешь свою лучшую подружку», ты выдаёшь все факты обо мне – о версии меня, которую ты знаешь, любишь, принимаешь, – и я осознаю, настолько отвратительна мне эта версия. Не ты! А я сама себе, но ты – то зеркало, в котором меня видно. Мне хочется не видеть, уничтожить эту личность, убить того, о ком ты говоришь (с любовью, чёрт тебя дери, как можно полюбить такую мерзость?!), и лучший (малодушный и эгоистичный) способ это сделать: отойти от зеркала. Как можно дальше. Отвернуться от уродливого отражения, отбежать, зажмурившись, от отражающей поверхности, чтобы не разбить.

Ни по одному бывшему возлюбленному я никогда не скучала так, как скучаю по бывшему тренеру. Следующая фраза прозвучит немного комично, но всё же: он был мне как отец. Согласно теории транзактного анализа (внезапно) мы можем находиться в трёх эго-состояниях: родитель, ребёнок и взрослый. Гармоничными считаются те транзакции (то есть эпизоды общения), в которых если я нахожусь в позиции ребёнка, то другой человек встаёт в позицию родителя. И наоборот: если я родитель, то ты – ребёнок. Мы так играем сейчас: дочки-матери, раздали кукол, распределили, кто за кого. Я в своей жизни нуждаюсь в том, чтобы попеременно занимать обе роли, для каждой должен быть отдельный человек. Мне нужен отец и сын (и святой дух), я чувствую себя целостно, завершённо и устойчиво, находясь как амперметр посередине этой цепи. Тренер был мне как отец, но не в глобальном смысле, разумеется, а эпизодически – по шестьдесят минут трижды в неделю мы с ним играли в огромной пустой комнате. В папочку и дочь, которые пришли на спортплощадку. Я находилась в состоянии ребёнка, подчиняющейся и безусловно обожающей фигуры, а он – в позиции и состоянии родителя. Всегда правого, знающего всё. Мой разум размягчался рядом с ним, я никогда не чувствовала так: к тридцати годам поняла, что у меня вообще не было настоящих родителей, я никого не считала достаточно взрослым, умным, устойчивым, тем, на кого можно положиться, довериться, упасть в объятия спиной вперёд. Даже в детстве я не воспринимала ни свою бабушку, ни своего дедушку, ни свою маму как ту самую нерушимую, несокрушимую опору, я всегда сомневалась в том, что они умеют жить, иногда мне казалось, что я старше каждого из них. А уж тем более я никогда не считала взрослым или родителем биологического отца. И я не могла вообразить, как замечательно и упоительно такое состояние, когда ты смотришь на человека и думаешь: «Вау, он как будто знает, как надо жить! Я хочу делать всё, что он скажет. Он самый умный, самый добрый, самый понимающий!» Мою душу заполняла, а мозг отупляла слепая, абсолютная, идиотическая, детская любовь. По-моему, я впервые испытала её, потому что и свою бабушку я любила иначе, и свою маму совсем по-другому люблю. А уж отца вообще никак. Я, чёрт возьми, в тридцать два года узнала, как ощущается любовь ребёнка к родителю! А потом лишилась этого. Осиротела. И безутешно скорблю. На трёх часах в неделю держалась вся моя жизнь. Я перепрыгивала с кочки на кочку по торфяному болоту, заполненному трупами. Сам процесс тренировки был лишь сценарием для серии, в которой мы играли свои роли. Всё поломалось, когда мы вывалились из сценария, когда я вспомнила, что взрослая, а он – не смог это принять. Не встал в роль равноправного взрослого, чтобы прошла нужная транзакция, остался папой, говорил как с маленькой, разрушилась четвёртая стена, мы выпали в зрительный зал и ужаснулись: чё у вас здесь происходит?! Но я лишилась не только тех трёх часов в неделю. На базе тренера я создала мысленный образ, к которому обращалась, когда было страшно, грустно и безысходно. Он жил в моей голове, вернее жил герой с его лицом и голосом, теперь он мёртв, нет, я не могла оставить его после того, как разрушились отношения с реальным субъектом. Так у меня всегда бывает: я взаимодействую с тульпой, фантомом, играю с воображаемым другом, который базирован на настоящем человеке, но если прототип меня разочарует, то тульпа погибает. Она питается энергией физического присутствия, а ещё она зависит от поведения прототипа и меняется, если меняется он. Я думаю пойти к психологу, чтобы создать нового родителя. Нет, я не хочу взаимодействия взрослый-взрослый, не хочу линейно-равных отношений и терапии, я заебалась думать, я заебалась себя раскапывать, я просто хочу себе отца. На три часа в неделю материального, и фоново, в круглосуточном доступе – мысленного. Я ни с кем не могу находиться сейчас в эго-состоянии ребёнка рядом с родителем, я не могу расслабиться, я постарела, окостенела и озлобилась, я никого не люблю как папу или маму, я не могу поиграть с отцом на спортивной площадке, и сам спорт перестал из-за этого быть игрой.

Сначала ты смеёшься над мужчиной, который верит, что в него влюблена проститутка, а потом становишься женщиной, которая думает, что в неё влюблён психотерапевт.

Мне нравится быть одержимой кем-то, но не нравится, когда кто-то одержим мной. Причём в качестве объекта одержимости я всегда выбираю человека с таким же устройством психики, чтобы никогда не достичь настоящей близости. Мне нравится стремление к слиянию, но не пребывание в его коконе. Мне нравятся фантазии о полном единении, но не реальное единение. Когда кто-то бежит за мной, отчаянно стремится к сближению, жаждет внимания, добивается, заглядывает в рот и суёт деньги в карманы (всего лишь аллегория, такого никогда не бывает, а жаль), это заставляет кривиться от раздражения и брезгливости. Неприкрытый, слишком сильный, наивный и очевидный интерес воспринимается как унижение, как будто человек ставит себя в позицию раба, нижнего, слабого и уязвимого, и моя тёмная, жестокая часть хочет его пнуть. Проверить: что, и это тоже примет с благоговением? Пинок сгодится за знак внимания? А если вытяну ногу и поглажу по голове носком сапога? От меня нужно всегда немного убегать, чтобы не затекали ноги от сидения на месте. Магнитное поле должно быть разбалансировано, притяжение неравномерно, мой магнит слабее его магнита, это я тянусь активнее, но борюсь со своим же зарядом, потому что на самом деле ужасно боюсь приклеиться намертво. При этом полное равнодушие и абсолютное отвержение со стороны другого тоже не годятся: я потеряю интерес, не получая совсем ничего, ни грамоты, ни вымпела, ни ручки. Мотивация и поощрение нужны, нужна любовь от объекта преследования, но чтобы выдавал он её дозировано, неравномерными порциями, соблюдая окно голода. Да-да, неравномерными порциями разного объёма, чтобы я никогда не знала, сколько получу, в какой день обожрусь до сахарной интоксикации, в какой – лишь утолю базовый голод. И я, памятуя об этой непредсказуемости, о своём бессилии, о зависимости от воли случая и воли другого, буду всё время мечтать о том самом любовном читмиле, предвкушать момент, когда меня накормят сладким до икоты. Но одновременно где-то фонит страх, что на этот раз оставят голодной или бросят пару ломтей чёрствого хлеба, и вот это сочетание волнения, радости, тревоги, печали и даже злости (и на себя-ничтожество, и на объект, наделённый незаслуженной властью) – мой эмоциональный умами. Горькая ирония состоит в том, что выбирая объект с такими же бедами с башкой, то есть того, кто будет презирать за слишком сильную, честную и неприкрытую любовь, за нежность, мягкость и заботу, я загоняю себя в ловушку необходимого притворства. Я не могу просто распластаться живым ковром с голодно распахнутым ртом и немигающими преданными глазами. Теперь мне нужно всё время играть во взаимные догонялки, немного отдаляясь и охлаждаясь, ввинчивать грубые шутки и подколки между комплиментами, иногда пропадать и демонстративно отталкивать, чтобы в итоге опять сближаться. Я легко могу поставить себя на место того, другого, вообразить, что нужно мне, чтобы не потерять интерес, в какие игры необходимо играть со мной, чтобы не стать мне отвратительным. И делаю с ним то же самое, чтобы не стать отвратительной ему.

Нейросеть никогда не сможет писать тексты вместо меня, потому что я понятия не имею, что пишу. Я не могу задать чату GPT тему и идею для текста, ведь никто, включая меня саму, не знает, что там за тема и идея, что хотел сказать автор и что по итогу сумел сказать.

Больше всего агрессии во мне вызывают счастливые жизнерадостные детишки из полных семей на платном обучении в университете. Ладно, плевать на обучение, да и на количество родителей тоже. Не знаю, в чём их секрет. Просто порой листаю инстаграм или общаюсь, сидя за одним столом, – компания поверхностно знакомых, какое-то мероприятие, чей-то день рождения или свадьба, завтрак после заезда, на который в это утро пришли новички, – и сразу же вижу их. Счастливых блин, нормальных. Разве вообще бывают нормальные? – спросите вы, спросит мой лучший друг с психологическим образованием или сестра с психиатрическим или любая просто умная подруга, поймает на слове. Нет, не бывают, но бывают неуловимо более нормальные, чем я. Как минимум живые что ли. Целые. Или без этого глубинного, фундаментального чувства дефектности, природной (приобретённой? когда и почему?) деформированности. Я даже не урод, я – цирк уродов, он у меня внутри, я состою из клеток, камер или трейлеров с мутантами. Играла тут в игру, вернее – проходила тест. «Представьте, что вы на опушке леса, к вам вышло какое-то животное, и вы его решили покормить. Что это за животное и чем вы кормите его?» Мне сразу же представился олень-подросток, некий Бэмби, красивый, но ещё чуть-чуть нескладный, на длинных тонких ножках, он выходит из ярко-зелёной чащи леса и идёт к моим протянутым рукам. В моих руках, сложенных лодочкой, лежат каштаны. Почему каштаны? Что едят олени? Не знаю, но образ рисуется категоричный, очень чёткий. Я долго жду, он медленно ступает, не спешит, подходит и берёт коричневые шарики губами. Есть у оленей губы? Как они едят? Не представляю сам момент, но знаю, что сейчас олень уйдёт, он вышел ненадолго – поздороваться и взять гостинец, как и положено подростку, который нехотя вылазит из своей норы в большую комнату или на кухню к гостям – родственникам или маминым подругам. Берёт еду, бубнит «всем здрасьте» и ретируется. Так и олень ушёл, не дав погладить (я и не пыталась), не контактируя больше со мной. Не знаю, что обозначает этот зверь согласно тесту, потому что я не верю в толкование. Это фантазия – не более, ведь я по жизни фантазёрка, я бы могла так выдумать и слоника, верблюда или тигра. Козу или жирафа. Хоть крокодила. Вот только никого из них во мне на самом деле нет. На самом деле оленёнок – это не я и даже не какая-то из моих граней, во мне нет грани или части, подобной грациозному, красивому, изящному животному, с которого срисуют центрального персонажа для мультфильма. Все мои звери, все составляющие меня это какие-то чужие, ксеноморфы и вендиго, василиски, химеры, нет, это тоже слишком красиво, сказочно, а у меня – три сшитые ртом к анусу собаки из неудачного эксперимента того «доктора» в «Человеческой многоножке». Кунсткамера – вот лес внутри меня. Я чувствую себя настолько глубоко неправильной, что не могу ассоциировать ни с человеком, ни с животным, ни с растением. Недавно видела статью про некие столбы-грибы, которые росли на нашей (вашей, не моей) планете миллионы лет назад: им, мол, нет соответствия сейчас в мире животных и растений, нет вида, царства или группы, к которым их могли бы отнести. Вот это я. В этом есть что-то нарциссическое, вернее, это ужасно нарциссически, что-то во мне ценит превыше всего этот концепт инаковости со знаком минус, особой неисправности, которую никто не сможет починить и даже правильно понять. Во-первых, чтобы быть особенной, а во-вторых, чтобы на всякий случай запугать заранее того, кто подойдёт поближе и захочет покормить каштанами животное. Пусть ждёт, что на поляну выползет слизняк с кабаньим рылом и лосиными рогами, пусть будет смелым и отважно, абсолютно, беззаветно, безусловно любящим, готовым накормить и почесать по спинке отвратительную тварь. Тогда, возможно, он заслужит оленёнка с тонкими ногами и ресницами тридэ изгиба как в диснеевском мультфильме. И испытает облегчение, когда увидит, что у него всего лишь восемь глаз и три ноги.