дом игральных костей

Иногда можно услышать мысль, что природа людей зла. Что если она рождается из обычных бытовых конфликтов и слабости того, кто ее озвучивает? Люди сталкиваются друг с другом, взаимодействуют, и после столкновения остается неудовлетворенность. Эта неудовлетворенность требует выхода. Человек хочет высказать свое мнение другим. Мнение о том, что люди злы, возникает именно как такое высказывание. Оно нужно, чтобы сбросить оставшееся напряжение. Обычно это мнение высказывает проигравший в конфликте. Победитель уже получил то, что хотел. Его эмоциональный порыв полностью реализован, и он забывает о случившемся. Проигравший не получил желаемого. Его напряжение сохраняется. Ему нужно объяснить свое поражение. Он говорит, что мир полон зла. Эта мысль является побочным продуктом его состояния. Реальное зло существует. Оно присутствует в мире. Но представление о том, что люди злы, может существовать отдельно от этого реального зла. Лакан приводит пример с ревностью. Муж ревнует жену, и, предположим, жена действительно изменяет. Ревность в этом случае обоснована фактами, но она все равно остается паталогической. Ревность мужа направлена на то, что жена может найти в другом мужчине. Он пытается понять, какие качества этот другой мужчина имеет. Эти качества он сравнивает со своими. Таким образом муж пытается закрыть собственную неполноценность. Его ревность имеет источник во внутренней пустоте. Объективная реальность измены служит поводом. Даже если измена реальна, ревность работает как субъективный механизм. Ревность является следствием страха своей ущербности и неспособности справиться с этим страхом. Ревность по факту столь же болезненна, как и ревность без причин. Еще Лакан приводит пример с королем. «Безумен нищий, который считает себя королем, безумен и король, который считает себя королем.» Король представляет собой место в социальной структуре. Биологическая природа человека не совпадает с этим местом. Когда король отождествляет себя со своим титулом, он теряет связь с реальностью, его идентичность держится на внешнем символическом мандате. Внутренняя суть при этом остается пустой. Тот же механизм действует у мужа, который ревнует, тот же механизм срабатывает в случае того, кто говорит про «злую природу» людей. Какова на самом деле природа людей? Природа людей – на лезвии ножа. Она умеет балансировать, но разрушительные социальные эпидемии меняют ее так же, как обычные эпидемии меняют физиологию.

Разработка продвигается. Упростил правила, сделал старт динамичнее. И еще сделал нейросеткой и фотошопом предварительный дизайн для всего в игре (потом попрошу художника, который будет делать оформление, использовать это как референс в плане тех моих идей шуток и деталей, которые я заставил нейросетку нарисовать). Осталось поработать над балансом и перепродумать систему глобальных событий. Вовсю идут тесты игры, если вдруг вы хотите поучаствовать, пишите, добавлю вас в чат. В комментах ссылки на канал и паблик игры

В каждом из этих случаев странный аттрактор вырождается в обычный – в простой цикл или в неподвижное состояние. Уникальная конфигурация, державшая пузыри в их бесконечном обновлении, нарушается, и пена схлопывается. Здесь вступает в силу идея эмерджентности. Когда множество простых элементов начинает взаимодействовать, на уровне целого возникают свойства, которых нет ни у одного из участников по отдельности. Молекула воды не может пениться, но вода как ансамбль молекул способна образовывать пену. Белковая молекула не является живой, но сеть взаимодействий между тысячами видов молекул в клетке порождает процесс, который мы распознаём как жизнь. При этом эмерджентное целое начинает управлять своими частями. Это называют нисходящей причинностью: динамика системы в целом определяет, какие реакции пойдут, какие гены будут прочитаны, какие структуры соберутся. В пузыре пены его форма держится не только поверхностным натяжением собственной плёнки, но и давлением соседних пузырей и всего поднимающегося пара. Так и в организме: отдельная молекула не «знает», что она топливо или строительный материал; эта роль приписана ей всей системой обмена веществ, в которую она встроена. Если продолжить этот взгляд, жизнь оказывается расположенной в очень узкой полосе между двумя крайностями – застывшим порядком и полным разрушением. Теория хаоса называет такую полосу границей хаоса. С одной стороны, система может быть слишком упорядоченной, как кристаллическая решётка, где ничего не меняется; с другой – турбулентной, где информация непрерывно теряется. Живой организм существует в режиме самоорганизованной критичности – состоянии, в котором он сам себя удерживает вблизи критической точки, где события любого масштаба становятся возможными. Маленькое возмущение способно запустить каскадную перестройку, крупное – поглотиться без разрушения. Это даёт одновременно высокую чувствительность и устойчивость. Но эта же позиция делает систему уязвимой: если управляющие параметры – поток энергии или целостность структур – выходят за допустимый предел, аттрактор разрушается. Именно так и происходит при старении и болезнях: параметры смещаются, аттрактор теряет странность и схлопывается во что-то простое, предсказуемое, неподвижное. После остановки процесса остаётся материальный след – та самая белковая пенка в виде остывшей плёнки. Белки, липиды, нуклеиновые кислоты – всё то же самое, что было в живом теле несколькими мгновениями раньше. По составу это идентично живому, но эмерджентная динамика исчезла. Нисходящая причинность отключена. Аттрактор перестал притягивать траектории, и система скатилась в точку равновесия. Оставшаяся «пенка» химически сложна, но лишена того, что делало её живой – способности быть собственным побочным продуктом, постоянно порождать себя заново из текущего сквозь неё потока. Трудно отделаться от мысли, что именно этот процессуальный каркас, а не вещество, и есть главный предмет загадки. Всё сказанное остаётся модельным описанием. Удобно думать о живом как о странном аттракторе, а о его эмерджентных свойствах – как о чём-то, что возникает на границе хаоса. Такие картины помогают увидеть цельность в разрозненных наблюдениях и наводят на новые вопросы. Но каждая метафора, даже опирающаяся на строгие расчёты, имеет предел применимости. Мы не знаем до конца, каковы действительные уравнения, описывающие даже простейшую клетку во всей её полноте. Остаётся доля здорового сомнения – и именно эта доля не даёт спутать карту с территорией. Пока что образ пенки на закипающем молоке остаётся честной и бережной попыткой описать одним взглядом и хрупкость, и упорство, с которым процесс живого длит сам себя во времени.

Жизнь - это живой побочный продукт самой себя. Когда живой процесс останавливается, остается просто белковая пенка как на молоке. В живой пенке пузыри самоподдерживаются в своем все новом образовании, это происходит за счет уникальной конфигурации. Но внешний источник энергии все равно нужен, иначе странный аттрактор схлопнется в обычный. Также он схлопывактся из-за нарушений в структуре. Из-за старости и болезней Закипающий мясной бульон оставляет на поверхности пену. Пока снизу поднимается пар, пузыри лопаются и рождаются заново, удерживая общую форму, которая всё время обновляется. Если выключить огонь, движение прекращается, и перед нами просто белковая плёнка – мёртвый след недавнего бурления. Жизнь тоже существует, пока через неё течёт энергия и пока внутри неё поддерживается определённый рисунок процессов. Когда поток иссякает или ломается структура, остаётся лишь вещество, устроенное сложно, но уже неподвижное. Именно эта оставшаяся пенка, белковый осадок на поверхности остывшего бульона, и есть то, что мы застаём после того, как живой процесс остановился. Живое часто пытаются определить через перечень веществ или частей, однако такой подход упускает главное. Жизнь представляет собой процесс, который непрерывно производит сам себя. Белковые молекулы, липиды, нуклеиновые кислоты – это ещё не жизнь, пока они не включены в сеть превращений, где каждый шаг делает возможным следующий, а продукты реакций возвращаются в начало цикла. Возникает петля: система вырабатывает компоненты, которые поддерживают саму систему. Жизнь – это живой побочный продукт самой себя. Форма не предшествует движению, она возникает внутри движения и только в нём способна сохраняться. Пена на молоке устроена похоже: отдельная молекула воды не обладает свойством пениться, но в совокупности, при подходящей температуре и потоке пара, рождается структура, которая существует лишь в постоянном обновлении. Пузыри самоподдерживаются в своём всё новом образовании за счёт уникальной конфигурации целого – невидимого каркаса из связей и напряжений, который держится только пока идёт поток. Для описания такой динамики математика предлагает понятие аттрактора. Если представить пространство всех возможных состояний организма – температуры, концентраций, электрических потенциалов, – то траектория, которую вычерчивает система с течением времени, будет притягиваться к некоторой области. Эту область и называют аттрактором. Живой организм соответствует особому типу – странному аттрактору. Его странность в том, что траектории внутри него не успокаиваются в одной точке и не зацикливаются в простом повторяющемся контуре. Они бесконечно блуждают, никогда не проходя через одно и то же положение дважды, но при этом остаются внутри определённых границ. Пульс здорового сердца, активность нейронов, колебания гормонального фона – всё это примеры такого поведения: ритм постоянно варьирует, однако сохраняет узнаваемую архитектуру. Пузыри в живой пенке, по существу, и есть эти траектории: каждый пузырь нов, а сама пена как целое остаётся. Для поддержания странного аттрактора необходим внешний приток энергии. Биологическая система живёт далеко от теплового равновесия, она всё время рассеивает энергию, превращая упорядоченные формы в тепло и отходы. Стоит притоку энергии прекратиться, странный аттрактор съёживается в точку – наступает состояние полного равновесия, которое мы называем смертью. Пенка оседает, и её вещество больше не участвует в самоподдерживающемся вихре. Второй путь разрушения связан с внутренними поломками. Болезни и старение меняют саму геометрию аттрактора. Можно сказать, что его структура постепенно упрощается. Тонкая фрактальная организация, в которой мелкие колебания напоминают крупные и встроены в них, начинает терять свою изощрённость. Сердечный ритм из хаотичного и гибкого становится слишком регулярным либо срывается в неупорядоченную дрожь. Психические процессы застывают в узком коридоре повторяющихся мыслей и эмоций. Злокачественные клетки утрачивают подчинение целому и возвращаются к примитивной программе безудержного деления.

Сама сборка происходит спонтанно, и мы осознаём её результат как непосредственное понимание, как мгновенно возникшую мысль. Этот процесс представляет собой резонансную настройку двух систем, которые постоянно предсказывают действия друг друга и корректируют ошибки. Смысл случается в сам момент этого взаимодействия, он живёт как процесс координации двух нейронных симуляций, соединённых звуковой волной. И здесь встаёт вопрос: если смысл есть структура, а понимание есть настройка, то что является той общей средой, в которой эта настройка возможна? Это общая вода, в которую погружаются аквалангисты со своими личными аквалангами. Эта вода есть язык как интерсубъективная система, возникшая в эволюции и воссоздающаяся в каждом онтогенезе. Она задаёт одновременно и границы тем, и пути для их соединения. Кажущаяся разделённость вопросов и областей знания есть иллюзия, порождённая правилами этого смыслового поля. Все темы с самого начала укоренены в единой структуре и связаны друг с другом через общие узлы языковой и понятийной сети. Когда человек долго думает над двумя разными вопросами и внезапно обнаруживает между ними связь, он не создаёт эту связь искусственно. Он обнаруживает путь, который уже существовал в потенции благодаря единству архитектуры, сформированной общим языком и общим телесным опытом. Тяга к растворению в этой среде, желание не расставить все по полкам понимания, а самому физически изогнуться в эту самую полку, – это стремление к предельному резонансу, когда зазор между двумя нейронными структурами исчезает. Это идеал, к которому движется любое общение. Возможность такого совпадения предопределена тем, что в основании всего лежит общая биология: эмбриональные волны, прочерчивающие первую координатную сетку, работают по единому для вида генетическому плану. Первичная разметка территории у всех нас выполнена по одной и той же схеме. Когда на эту общую подложку наслаивается опыт, приобретённый в общей языковой среде, получаемые структуры оказываются достаточно похожими для того, чтобы резонанс состоялся. Книга или любое другое сообщение в этой перспективе предстают как физические триггеры. Типографская краска на бумаге сама по себе лишена значения до встречи с читателем. Смысл книги живёт как диспозиция, как готовность возникнуть в момент контакта текста с обученной определённым образом нейросетью и запустить в ней каскад процессов, воссоздающих подобие авторской структуры. Глубинная же суть остаётся простой: любой смысл укоренён в живой материи, вырастает из опыта и существует постольку, поскольку существуют натренированные им нейронные пути. И стремление понять другого есть стремление достроить эти пути до совпадения с путями собеседника, погрузиться в общую воду, которая всегда уже была нашей.

Переход наступил тогда, когда звук смог оторваться от жёсткой привязки к текущему состоянию. Развитие произвольного контроля над вокализацией позволило издавать сигнал, не испытывая сиюминутного страха. Звук начал становиться представителем ситуации, а не её симптомом. Этот переход был сопряжён с огромным эволюционным риском: сигнал сделался «дешёвым», его можно было подделать. Система сохранилась лишь в тех сообществах, где высокий уровень родства и ритуальных связей создал среду взаимного доверия, в которой слушающий принимал сигнал как заслуживающий внимания. Параллельно шло развитие жестовой коммуникации, использовавшей зеркальные нейроны – механизм, связывающий наблюдение за действием с его скрытым моторным проигрышем. Жест или звук, издаваемый намеренно, стал прото-ключом, способным активировать у сородича нужную нейронную структуру в ослабленном, но узнаваемом виде. Дальнейшее усложнение пошло по пути комбинаторики. Вместо одного неразложимого крика на целую ситуацию появилась возможность соединять элементы, каждый из которых отвечал какой-то части нейронной структуры. Рекурсивный синтаксис позволил отображать в линейной последовательности звуков топологию связей между активированными ансамблями – кто действует, что делает, на что направлено. Мозг освоил внутреннюю симуляцию сложных событий, а язык стал её внешним носителем. Важно понимать, что сама способность к произвольной речи выросла из непроизвольных вокализаций как их прямое продолжение и сохранила глубинную связь с внутренней динамикой сети. Нам кажется, что мы сознательно выстраиваем фразу, но это ощущение – такой же продукт активации определённых ансамблей, как и сами слова. С этого момента система начала жить по собственным законам: возникшая культурная ниша языка сама стала формировать мозг, а мозг – усложнять язык, и этот цикл воспроизводится в каждом новом поколении. Ребёнок врастает в эту воду языка с первых дней. Его мозг, уже пренатально настроенный на ритмику родной речи, запускает механизмы статистического обучения, непроизвольно вычисляя вероятности переходов между слогами и выделяя границы слов. Гуление и лепет – это моторная игра, в ходе которой через обратную связь между артикуляцией и слухом формируются петли, связывающие звуковые образы с ощущением их произнесения. Первое слово – это ещё холофраза, целостное обозначение ситуации. Лишь постепенно, под давлением опыта и ограниченной рабочей памяти, начинается комбинаторика, и к трём годам происходит грамматический взрыв – усвоение функциональных слов и морфем, которые служат операторами для связывания содержательных элементов в единые конфигурации. Знание языка к концу этого пути есть особая конфигурация нейронных связей, которая делает возможным преобразование многомерной структуры опыта в линейную речь и обратно. В реальном времени момент говорения выглядит как продолжение внутренней жизни нейронной сети. В мозге говорящего активируется распределённый ансамбль, отражающий ту мысль или ситуацию, которой он хочет поделиться, и, ВАЖНО: само это «хотение» есть естественная часть общей динамики жизни все сети целиком, а не команда отдельного режиссёра. Так же, как знание языка не отделено от памяти о тексте на этом языке, также и желание сказать что-то не отделено от смысла того, что хочется сказать. Это части одного бурлящего процесса ферментации, брожения языка в голове человека и в окружающей его жизни. Внутренний монолог, действия, эмоции, новое понимания – это все проявления этого процесса. Языковая сеть проецирует эту многомерную активацию на линейную ось лексических и грамматических единиц через конкуренцию множества потенциальных слов и конструкций, каждое из которых связано с частью текущего состояния. Побеждают те, чей паттерн лучше всего совпадает с общей структурой. Слушающий выполняет встречную операцию. Звуковой поток активирует в его мозге языковые единицы, каждое слово запускает свой ансамбль, а грамматическая конструкция задаёт способ их соединения, выступая инструкцией по сборке распределённого нейронного состояния.

Привычно думать о смысле как о чём-то, что витает между людьми, живёт в книгах или прячется в словах. Еще можно представлять смысл как ощущение понимания, посмотреть феноменологически.Но продуктивнее предположить, что смысл имеет совершенно конкретную физическую форму – он представляет собой определённую структуру нейронной сети в живом мозге. Когда мы думаем о яблоке или вспоминаем дорогу домой, в нашей голове активируются цепочки нервных клеток, соединённых между собой с разной силой. Одни связи усилены повторяющимся опытом, другие ослаблены. Вся эта геометрия путей и весов и есть то, что мы можем назвать смыслом данного переживания или понятия. Внутри одного отдельно взятого мозга эта структура полностью совпадает со значением. Здесь нет никакого зазора между материей и идеей, и нам не требуется воображать дополнительного внутреннего зрителя, который бы считывал и толковал эти узоры. Сама активация сети по этим путям и есть процесс понимания. Происхождение и форма такой структуры определены историей обучения сети, которая начинается задолго до встречи с миром. Ещё в эмбриональном периоде, когда нервная трубка только начинает превращаться в мозг, по ней пробегают генетически запрограммированные волны спонтанной электрической активности. Это чистая биология, лишённая какого-либо содержания, связанного с внешним миром, с знанием о нем ( тут стоит подумать, что такое знание вообще), но она выполняет важнейшую работу: протаптывает первые тракты, создаёт первичную разметку территории. В зрительной системе, например, ещё до того, как глаз станет чувствителен к свету, ритмичные вспышки самовозбуждения нейронов прорисовывают координатную сетку с осями «верх–низ», «лево–право», «центр–периферия». Эта сетка служит алфавитом будущих различений, холстом, на который ляжет опыт. Когда после рождения в эту архитектуру вторгается сенсорный поток, он не создаёт связи из пустоты. Он начинает соотносить одни уже существующие биологические паттерны с другими через новые синаптические контакты. Самое первое воспоминание – это установление ассоциативного моста между двумя эмбрионально сформированными ансамблями. Предмет возникает как пустота, обрамлённая сетью таких соотношений. То, что нам кажется яблоком, есть сложная система связей между нашими врождёнными и приобретёнными различениями цвета, формы, вкуса и слова. Пока мы существуем в полной изоляции и ни с кем не обмениваемся содержанием своего сознания, нам не нужно слово «смысл». Оно полностью перекрывается устройством нашего собственного мозга. Потребность в таком понятии возникает из-за задачи передать внутреннюю структуру другому человеку. Тогда живое состояние сети должно быть превращено в физический сигнал, способный путешествовать через пространство, – в звуковую речь или письменные знаки. На другом конце этот сигнал должен запустить обратный процесс, в ходе которого в мозге слушателя вырастет нейронная структура, по возможности похожая на исходную. Именно в этом месте и рождается смысл как отдельное явление – как то, что может быть передано, но может быть и искажено, как эталон, на который можно сослаться при непонимании. Эволюционная история этого механизма перекодировки уходит корнями в системы предупреждающих криков. Исходно крик тревоги был прямым продолжением внутреннего состояния. Когда животное пугалось, активировался оборонительный нейронный ансамбль, который попутно запускал вокализацию. Этот звук входил в состав общей моторной реакции, оставаясь такой же непроизвольной её частью, как ускоренное сердцебиение. Для сородичей он становился стимулом, напрямую запускавшим их собственную оборонительную сеть – благодаря случайно возникшей и закрепившейся в эволюции связи между слуховой корой и центрами страха. Это было ещё не перекодирование, а прямая активация одной сети через звук, произведённый другой сетью в идентичной ситуации.