Ирина Воробьева о воспитании научно

Я недавно сделала очень приятное читательское открытие — Бен Элтон. Ну вот не попадался раньше=) Сначала прочитала «Два брата», потом «Время и снова время» — и поймала редкое ощущение: книги читаются легко, буквально «еще главу и спать», но внутри у них есть плотность. История, моральные выборы, семейная память, вопросы идентичности, ответственности, случайности. По читательскому ощущению мне это чем-то напомнило Акунина: сюжетный темп, исторический фон, интеллектуальная игра, но без тяжеловесности. А потом я полезла смотреть, кто такой Бен Элтон, и удивилась ещё больше. Оказалось, что это не просто автор исторических романов. Это человек-оркестр: романист, драматург, сценарист, стендап-комик, режиссёр, автор мюзиклов. Он писал для культовых британских сериалов The Young Ones и Blackadder, работал над мюзиклом We Will Rock You с музыкой Queen, писал пьесы, романы, сценарии, выступал на сцене — и за всё это собрал BAFTA, Olivier Awards и другие премии. И вот тут мне стало особенно интересно. Потому что в его книгах чувствуется не столько юмор — нет, «Два брата» точно не комедия, — сколько игривость. Не в смысле «развлекательность» или «несерьёзность», а в более психологическом смысле: способность одновременно быть внутри реальности и немного снаружи неё. Видеть факты — и при этом видеть возможное. Удерживать трагедию — и при этом не терять движения мысли. Не просто «фантазировать». А держать два плана одновременно: как есть и как могло бы быть. факт и смысл. историю и альтернативу. трагическое и человеческое. В «Двух братьях» это особенно видно. Роман вырос не на пустом месте: отец Элтона, Людвиг Эренберг, родился в Германии в немецко-еврейской семье; семья бежала от нацистов в Британию в 1939 году. Сам Элтон говорил, что книга вдохновлена семейной историей, в том числе необычным обстоятельством: один родственник оказался в британской армии, другой — в вермахте. И, наверное, поэтому роман не ощущается просто «исторической драмой». Там есть сюжет, интрига, повороты, но под ними всё время работает вопрос: что делает нас собой? Происхождение? Семья? Документы? Выбор? Страх? Любовь? Верность? А «Время и снова время» устроен совсем иначе: там уже почти чистая интеллектуальная игра с историей. Что, если вернуться назад и изменить ход XX века? Что, если человек решит, что он умнее истории? Что, если хорошее намерение, доведённое до конца, создаёт новый кошмар? И вот это мне особенно нравится у таких авторов: они не заставляют выбирать между «легко читается» и «есть о чём подумать». В психологии есть близкая мне линия исследований про парадоксальное, диалектическое мышление. Про способность видеть противоречия, выдерживать напряжение между ними и искать не простое «или-или», а более сложное «и-и». Это способность различать противоположности и потом собирать их в новое решение. Хороший юмор часто бывает внешним проявлением этой же способности: увидеть ситуацию под другим углом, заметить несоответствие, быстро переключиться между смыслами. Но у Элтона важнее не то, что он умеет смешить. Важнее, что у него есть подвижность ума. Такое редкое взрослое качество: не терять контакт с реальностью, но и не быть к ней прикованным. Мне кажется, именно поэтому люди с живой, игривой мыслью часто оказываются талантливыми в разных жанрах. Они не просто «умеют шутить». Они умеют менять оптику. А это уже не про остроумие, а про масштаб мышления. Так что моё читательское открытие — Бен Элтон. Для тех, кто любит исторические романы, семейные драмы, альтернативную историю, динамичный сюжет и авторов, которые умеют быть серьёзными без тяжеловесности.

9. Идентичность и моральное оправдание. Гнев может поддерживать образ себя: «я не равнодушен», «я вижу несправедливость», «я не дам себя унизить». Особенно трудно от него отказаться, если спокойствие внутренне приравнено к слабости, капитуляции или предательству собственных ценностей. Гнев не обязательно интеллектуальная лень и не всегда ошибка интерпретации. Он бывает точным сигналом нарушения границ, несправедливости или угрозы. Патологичным становится не сам гнев, а ситуация, где он: • возникает слишком часто и слишком быстро; • монополизирует интерпретацию; • заменяет анализ различения фактов, намерений и смыслов; • становится единственным способом почувствовать силу, контакт или право на существование; • систематически разрушает отношения и самого человека. Гнев часто выбирается психикой не потому, что он приятен, а потому, что он функционален в короткой перспективе: он быстрее других эмоций превращает уязвимость в действие, неопределённость — в ясность, а бессилие — в переживание силы. Но то, что эффективно как мгновенная защита, может стать разрушительным способом жить, если гнев начинает заменять способность различать, просить, горевать, сомневаться и вступать в контакт, думать.

Мой коммент: Гнев действительно часто не “выбирают” сознательно, но он может стать предпочитаемым, автоматически закреплённым способом переживать угрозу, бессилие и контакт с другим. И это не «простая» эмоция в смысле происхождения — обычно это вторичная, организующая эмоция: она быстро собирает тревогу, стыд, боль, зависть или уязвимость в более переносимое состояние действия. Ниже подумала про несколько гипотез почему люди могут быть гневливыми. 1. Гнев как быстрый переход от уязвимости к силе Страх, стыд, обида и беспомощность переживаются как пассивные состояния: «со мной что-то делают». Гнев меняет позицию: «я действую», «я сопротивляюсь», «я существую». Поэтому он может субъективно ощущаться как облегчение, возвращение достоинства и агентности. 2. Гнев как простая и хорошо распознаваемая/чувствуемая эмоция Он телесно яркий: напряжение, жар, ускорение, импульс говорить, требовать, прерывать контакт. Его легче заметить и прожить, чем сложную смесь тревоги, зависти, стыда и одиночества. В этом смысле гнев — эмоциональный “сокращатель”: он даёт одно ясное объяснение и разрядку вместо неопределённого внутреннего хаоса. 3. Гнев быстро получает социальную обратную связь Раздражение меняет поведение окружающих: люди замолкают, оправдываются, уступают, начинают объяснять, отдаляются, борются. Это делает гнев перформативно подкрепляемым: даже если последствия в долгую разрушительны, на короткой дистанции он часто работает. Человек усваивает: повысил голос — получил внимание, дистанцию, контроль, подтверждение значимости или послушание. 4. Гнев как инструмент контроля и границ У некоторых людей спокойная просьба, отказ или обозначение потребности в прошлом не работали — либо казались опасными, унизительными, бесполезными. Тогда гнев становится единственным известным способом сказать: «стоп», «мне больно», «я важен», «не подходи». Проблема не в самой функции границ, а в том, что есть опыт, что для обозначения каждой границы требуется мобилизация и война. 5. Враждебная атрибуция: склонность читать неоднозначность как угрозу Нейтральные сигналы социально неоднозначны: пауза может означать усталость, размышление, занятость или отвержение. При хроническом ожидании опасности мозг предпочитает “ложноположительную” ошибку: лучше ошибочно увидеть атаку и отреагировать заранее, чем пропустить её и ощутить боль. Так возникает описанный в тексте Оскара цикл: ожидание агрессии → интерпретация как агрессии → ответный гнев → конфликт, который подтверждает исходное ожидание. 6. Опыт непредсказуемых, унижающих или небезопасных отношений Если близость раньше сопровождалась критикой, насилием, хаосом, эмоциональной холодностью или непредсказуемостью, нервная система может научиться жить в режиме настороженности. Это не означает, что всякий гневливый человек пережил травму. Но у части людей гнев — выученная оборона против повторного переживания зависимости, стыда или отвержения. 7. Дефицит навыков саморегуляции — но не обязательно “слабая воля” У человека может быть небольшой промежуток между импульсом и действием: возбуждение быстро растёт, а навыки замечать ранние сигналы, выдерживать фрустрацию, критически переоценивать ситуацию и выбирать реакцию недостаточно доступны. На это влияют темперамент, раннее обучение, хронический стресс, сон, алкоголь, особенности нейроразвития и психические состояния. Это вопрос не только характера, но и работы регуляторных систем и образа жизни. 8. Гнев как защита от депрессии, пустоты и утраты смысла Здесь текст Оскара особенно точен. Гнев создаёт интенсивность и объект: есть виноватый, есть конфликт, есть задача. При депрессивной пустоте это может быть предпочтительнее, чем ощущение бессилия или бессмысленности. На психологическом языке это иногда называют «защитной функцией»: не потому, что человек притворяется или играет, а потому, что психика удерживает более переносимое состояние, выбирает то, что способна утилизировать (переварить).

Текст Оскара: Гнев Есть люди, для которых раздражение и гнев играют центральную экзистенциальную роль. Они легко входят в это состояние, узнают себя в нём, находят в нём внутреннюю плотность. Гнев даёт им интенсивность, энергию, направление, оправдание существования. Словно само напряжение становится формой жизни. Из-за этого обычная мелочь быстро приобретает личный и драматический характер. Замечание, пауза, чужая усталость, нейтральный тон, несогласие, любое колебание другого человека могут быть прочитаны как враждебность. Порог терпимости низок, раздражение включается почти как рефлекс. Особенно показательно их отношение к гневу других. Они боятся его, ждут его и видят его повсюду. В каждом слове ищут недовольство, в молчании отказ, в дистанции отвержение, в размышлении нападение. Иногда кажется, что они почти нуждаются в чужой злости, потому что она подтверждает их картину мира: другой враждебен, несправедлив, агрессивен. Тогда собственное недоверие получает доказательство. Так любое несогласие превращается из интеллектуального факта в эмоциональное событие. Вместо ответа на мысль человек реагирует на предполагаемую агрессию. Он спорит с намерением, которое сам приписал другому. Диалог быстро становится поединком, где каждый жест читается как атака. В этом режиме гнев становится принципом интерпретации мира. Он упрощает реальность до схемы: друг или враг, поддержка или нападение, согласие или угроза. Там, где мысль могла бы внести различие и нюанс, гнев производит короткое замыкание. Вспышка выглядит как жизненная энергия, но часто скрывает интеллектуальную лень: проще разозлиться, чем уточнить, понять, различить. При этом гнев действительно защищает. Он работает как броня. Пока человек злится, ему легче не сомневаться, не спрашивать себя, не признавать уязвимость, не встречаться с пустотой, скукой или депрессией. Гнев даёт плотность существованию. Он сообщает: я ещё здесь, я сопротивляюсь, я имею значение. Но цена высока. Психологически такой режим держит человека в постоянном напряжении и лишает способности переживать спокойствие как благо. Экзистенциально он запирает его в боевой стойке, где мир заранее кажется враждебным или разочаровывающим. В отношениях он разрушает доверие, вызывает избегание, провоцирует новые столкновения и постепенно изолирует. Другой человек перестаёт быть самостоятельным субъектом. Он становится экраном, на который проецируется внутренняя буря. Можно назвать это страстным солипсизмом: человек встречает собственное возбуждение, отражённое в другом. То, что начиналось как защита от пустоты, в итоге производит другую пустоту: пустоту отношений, радости и глубины опыта. Гнев становится стратегией выживания, которая постепенно обедняет само существование. Этот портрет намеренно архетипичен и немного чрезмерен. Но его мягкие формы легко узнать в повседневности: в привычке сразу читать несогласие как нападение, замечание как унижение, паузу как отвержение, спокойствие другого как скрытую враждебность.

«Гнев быстро превращает бессилие в действие». Нашла у друга-философа текст о гневе — очень меткий и написала к нему психологический комментарий. Родителям это особенно знакомо: ребёнок не реагирует, нужно повторять десятый раз, время идёт — и вдруг хочется уже не просить, а заставить. В гневе появляется сила, ясность и контроль: повысил голос — ребёнок замер, сделал, подчинился. Но часто гнев защищает не только границы. Он может прикрывать тревогу, усталость, стыд, страх потерять авторитет или ощущение: «я не справляюсь». В текстах — конкретный разбор того, почему гнев так легко закрепляется, как он меняет наше восприятие другого и что можно заметить в себе до того, как злость станет единственным способом быть услышанным. Тексты Оскара Бренифье и мой ниже ⬇️

ECERSmeeting в этом году был в Осло (Норвегия). Конференция была посвящена качеству среды в раннем детстве. И это уже не про «чек-листы для детского сада», идеальную среду или правильные технологиии, а про то, каким мы вообще видим детство, обучение и роль взрослого в мире неопределенности. Перед началом конференции нас сводили в детский сад, где поддерживают культуру Саами — коренного народа севера Норвегии. Дети почти весь день проводят на улице. Очень много свободы, очень мало прямого контроля со стороны взрослых. В доступе — дерево, камни, веревки, инструменты, костер, природные материалы. Дети гоняют на беговелах по камням и склонам, лазают там, где российский взрослый уже мысленно вызывает скорую, режут сырое мясо настоящими охотничьими ножами и при этом выглядят очень спокойными, автономными, собранными и уверенными в себе. И это был очень точный вход в тему конференции: где вообще проходит граница между безопасностью и развитием? Сколько контроля действительно нужно ребенку? И может ли среда быть развивающей, если в ней полностью исключены риск, неопределенность и самостоятельность? Особенно интересно было видеть, как меняется сам фокус исследований. Если раньше много говорили о базовом качестве среды, то сейчас в центре внимания: — развитие креативности и совместного мышления, — игра как пространство развития, — участие детей в построении образовательной среды, — языковое и культурное разнообразие, — устойчивое развитие, — долгосрочные эффекты дошкольного образования для благополучия и академических результатов. Сильное впечатление произвел доклад Kathy Sylva и Brenda Taggart про долгосрочные эффекты качества preschool education: исследование EPPSE показывает, что качественная дошкольная среда влияет не только на академические результаты, но и на wellbeing подростков спустя много лет. Это редкий пример действительно сложного лонгитюда, которые показал как качественный ранний опыт продолжает «работать» в подростковом возрасте. Случился и разговор о новых инструментах оценки качества. Появляется все больше попыток выйти за пределы классических шкал ECERS и увидеть то, что раньше плохо фиксировалось: творческое мышление, игру, детскую инициативу, совместное решение проблем, устойчивое развитие. Наш доклад с Игорем и Ольгой Шиян был как раз об этом — «What is behind CERS indicators: How teachers support shared problem solving». Мы говорили о том, какие именно действия взрослого помогают детям не просто отвечать на вопросы, а вместе думать, спорить, удерживать неопределенность и искать решения в совместном обсуждении. Хороший диалог невозможно свести к технике или «правильным вопросам/репликам». В живом обсуждении взрослому приходится постоянно балансировать между поддержкой и вызовом, структурой и свободой, логикой и эмоцией. И именно в этих моментах возникает пространство для развития мышления ребенка. В целом конференция оставила ощущение, что поле early childhood education сейчас находится в очень живой точке: старые инструменты еще работают, но одновременно идет активный поиск новых способов описывать сложность детского опыта, игры, творчества и совместного мышления. И да — Осло в мае оказался идеальным городом для таких разговоров. 🌿

«Иллюзия достаточности информации». (The Illusion of Information Adequacy 2024г.). Главная идея: «люди считают, что доступной им информации достаточно для формирования точных суждений». Проблема не только в предвзятости, самоуверенности или нежелании слушать других. Часто человек просто не ощущает нехватку информации как нехватку. Сильное место в исследовании — не банальная мысль о том, что «люди ошибаются» или «у всех есть когнитивные искажения». 💡Новизна работы в другом - одна из главных проблем мышления вообще — человек очень плохо чувствует границы собственного знания. Не просто переоценивает себя. Не просто упрямится. Не просто игнорирует чужое мнение. А буквально не замечает, что его картина мира неполна. Это тонкое, но очень важное различие. Большинство исследований когнитивных искажений строятся вокруг идеи: человек получает информацию → интерпретирует её предвзято. Но здесь акцент смещается. Авторы предполагают, что ещё до интерпретации возникает более фундаментальная ошибка: человек преждевременно переживает своё понимание как достаточное. То есть проблема появляется не на этапе вывода. ☝️Она появляется раньше — на этапе остановки поиска. И это очень сильная мысль. Потому что если человеку кажется, что информации уже достаточно, он: — перестаёт задавать вопросы, — перестаёт искать контекст, — перестаёт проверять альтернативные объяснения, — перестаёт замечать собственные ограничения. При этом субъективно он ощущает себя не «ограниченным», а наоборот — рациональным и объективным. И это ощущение достаточности возникает удивительно быстро. Эдакий naïve realism — наивный реализм: «люди склонны считать, что видят мир объективно, а те, кто с ними не согласен, просто недостаточно информированы, иррациональны или предвзяты» Мне кажется, это очень точно описывает устройство современной среды. Мы живём внутри очень узких информационных контекстов: — своих лент, — своих медиа, — своих профессиональных кругов, — своих алгоритмов, — своей социальной среды. Но мозг переживает этот фрагмент не как фрагмент. А как реальность целиком. Именно поэтому люди так искренне удивляются чужим взглядам. Не: «я вижу мир иначе» А: «как вообще можно думать иначе при очевидных фактах?» ❗️💡Чтобы этого избегать нужно тренировать довольно специфичную интеллектуальную способностей: умение обнаруживать зону собственного незнания. Не просто сомневаться. Не просто быть «открытым». А удерживать мысль: «возможно, я сейчас вижу только часть системы». Это уже отдельная компетенция мышления. Мышление начинается не с ответа, а со способности выдерживать вопрос. Не закрывать неопределённость слишком быстро. Не хвататься за первое объяснение, которое создаёт ощущение ясности. По сути, это противоположность «иллюзии достаточности». Потому что настоящая интеллектуальная работа начинается в момент, когда человек способен заметить: «моего понимания пока недостаточно». И мне кажется, именно поэтому диалог так важен. Не потому, что он учит «понимать другого». А потому, что другой человек позволяет увидеть устройство собственного мышления: где я перестаю исследовать, где начинаю защищать объяснение, где автоматически достраиваю картину до целой. ✅ На консультациях (в том числе парных) я много работаю именно с этой компетенцией — мы исследуем интеллектуальные стратегии человека в контакте с другими людьми. Не только что человек думает. Но как именно он строит своё понимание реальности — и в какой момент перестаёт замечать границы собственного знания.

Коллеги, сегодня, 28 апреля, в 13.00 (мск), мы с Ольгой Шиян проведем вебинар по про книжку "Современный детский сад: каким он должен быть", написанную в соавторстве с сотрудниками лаборатории развития ребенка. Расскажем о том, как сделать эту книгу своим помощником в изменениях к лучшему качеству: https://vkvideo.ru/live-40334359_456240475?sh=4

«Вредные советы» Г.Остера оказывается обсуждаются как «сомнительные с педагогической точки зрения установки». Писала про это коммент для медиа Т-Банка. Делюсь=) На мой взгляд в таких обсуждениях часто теряется самое важное: как на самом деле устроено детское мышление. И вот мой список аргументов ЗА такие тексты и их обсуждение с детьми: https://telegra.ph/Vrednye-sovety-04-27-2