В условиях времени

*** — Я прочитал 97 страниц. Хочешь, расскажу, Наташа? — Нет, Егор. — Ну. Слушай. *** — Знаешь, почему Капитан Крюк хотел заполучить Питера Пэна? — Месть, Егор. Питер Пэн отрубил ему руку и скормил крокодилам. — Капитан сравнивал себя со смелым львом, а Питера — с дерзкой птицей! О чем это говорит, Наташа? — О зоопарке? — О кризисе среднего возраста! Крюк печалится, что молодость ушла. Его лев — в клетке, Наташа, а маленькая птичка может влетать и вылетать. *** Строю корабль, делаю палубу, лестницу. — Где эвакуационный выход? — спрашивает Захар. Вырезаю кусок картона над лестницей — А где воздушные шары? — спрашивает Захар. — Чтобы было красиво? — Чтобы улететь из эвакуационного выхода! На шарах!

— Думаешь, ты режиссер? — спрашивает Наташка, заметив, что я напяливаю бейсболку. — Да. Твоей жизни, — натягиваю кроссовки. Мы собираемся на Сестрорецкое кладбище к Боре. Покупаем «Птичье молоко» квадратиками, круглые «Лимончики» в бумажных обертках и миниатюрную малышку-коньяк. — А что бабушка носит дедушке? — спрашивает Наташка. — Минералку. — Он ещё Дюшес с Буратино любил. Странные ритуалы. Надеюсь, тебе не надо будет лить водку на могилку? — Мне — флэт уайт или крепкий черный чай. Флэт — погорячее. Вместо цветов берём у метро подсолнухи. — Почему без семечек? — спрашивает Наташка. — Декоративные. Отняли смысл, оставили форму. — А в твоем огромном горшке может вырасти подсолнух? Там что-то проклюнулось, видела? — Это вишня. Или черешня. Или яблоко. Или апельсин. Или лимон. Я много косточек бросала. Наташка смотрит на меня, задрав бровь. — Курьи не бросала. Горшок большой, места много. Но подсолнух не вырастет, ему много света надо. Мы перечисляем, где растут подсолнухи, а где — нет, и рассуждаем, почему они растут на Алтае, а не в Хакасии, ведь и там, и там — горы. Это кажется несправедливым, будто у гор свой пропускной режим. Народ на Черной речке ждёт 211 автобус. Он не приходит. Загадываю — если хрустну шеей два раза вправо и влево, автобус придёт. Хрущу. Он не приходит, но я замечаю знакомую, которую не видела сто лет. В больших городах такие встречи выглядят как сбой. Пока я болтаю с ней у забора, Наташка знакомится с кем-то на остановке. Автобус всё так же не приезжает. Кто-то сообщает, что в Зеленогорске день города, и дороги перекрыты. Мы вызываем такси и уходим на точку. — Погоди, я приведу пару ребят с остановки, — говорит Наташка. — Им на Елагин, это по пути. Она приводит пару ребят, один из которых — молодая мама, другой — её молодой сын. На Елагине нас встречает пузатый Джокер, мёртвая невеста на ходулях и гигантский слизень. Всё правильно, мир давно съехал, а тут официальный повод — театральный фестиваль. Перед Лахтой читаю на гранитном постаменте: ПОДВИГ ИМПЕРАТОРА. Фигура императора просматривается, а с кем совершает подвиг — нет. Наверное, какие-то гидры, думаю я и лезу проверять, с кем император совершился. Читаю, что он спас из холодной воды двух тонущих матросов, после чего простудился и умер. — Надо рассказать Егору новую версию. — Он расскажет другую. — Это наша с тобой биография. Мы выезжаем с моста, похожего на хребет мамонта, на Приморское шоссе. Центр протезирования похож на крематорий. Лодочная станция — на пылесос с длинным шлангом, который ночью втянет в себя залив. Винотека — на дискобол. Баннер «ПУСТЬ ВСЁ СЛОЖИТСЯ» — на флаг неизвестной, но оптимистичной страны. Лес — просто лес. Надпись «Сестрорецк» — гигантские зелёные ёршики для мытья молочных бутылок. Бассейн-ресторан-отель не похож ни на что из написанного. Шаверманауглях — цилиндр фокусника. Шашлыквассортименте — китайский веер, раскрытый не тем, и не в то время. На кладбище, похожем на курорт, мы идём по песчаной тропинке к Боре, убираем ненужное, протираем памятник, раскладываем подсолнухи и конфеты, наливаем коньяк в рюмочку, ставим её на мраморный бортик, а фигурную бутылочку — на землю. Смотрим, как всё красиво. — Он же машины любил, — говорю я. — Вот мы и приехали к нему на такси. Если бы Боря делал, что хотел, ел бы жареную картошку и жил в машине. На спине его выросла бы ботва, а ноги стали одним колесом. — Думаешь, надо было купить машинку вместо лимончиков? — Думаю, души живут вечно. — Опять твои высокоинтеллектуальные шуточки. Мы выходим к заливу. Свет двигает ветер, ветер — воду, вода — небо и облака. Собаки похожи на собак, дети — на детей, взрослые — на людей, которые договорились не выяснять, что с ними произошло. — Я всё думаю. Зеленогорск же за Сестрорецком? Зачем дорогу перекрывать? — Не думай, — говорит Наташка. Мы долго идём по заливу к Солнечному. Вода теплая, песок гладкий, не липнет к ступням. Ему бы понравилось.

Не то чтобы я собиралась переделывать платье в тот день, но свежая вывеска «АТЕЛЬЕ» на моем доме втянула меня в цоколь Я люблю одежду из натуральных тканей, но ее почему-то почти всегда делают с рубашечным воротником. А я не люблю воротники. Мне нужно, чтобы ничего не обнимало шею. Может, я жила раньше в Индии. Или в Китае. Или в пустыне. Там, где одежда держится на плечах и не лезет к горлу. Не буду углубляться, что одежда натурального состава часто бывает мне большая в груди, а в бедрах — наоборот. В одном конце прибывает, в другом — убывает. Закон физики. В одном месте продувает, в другом — обтягивает. Закон жизни. К такому раскладу я попривыкла, но к наличию рубашечных воротников — нет. — Уберете воротник? — Сделать стойку? — Нет. Чтобы вообще ничего. Просто лежало. Я сняла платье через голову, чтобы не возиться с мелкими пуговицами, и его унесли вниз. Егор бы сказал «в цоцоколь». Швеи долго не было. Я села рассматривать фотографии: ретро-девушки с завивкой, в коротких ажурных перчатках, с нитями жемчуга на открытых спинах. Ни одного воротника. — Заберёте во вторник, — сказала вернувшаяся модистка. — А вы почему раздетая? — Вы забрали моё платье. Я в нём пришла. — Вернуть? — У меня есть плащ. Я надела длинный черный плащ и впервые застегнула его на все пуговицы — крупные и редкие, как будто их сделали специально, чтобы не возиться. Через несколько шагов от ателье, в углублении дома — овощная и фруктовая лавка. Она одна, и зеленщица тоже одна. Мила. Полностью — Милана. Не то чтобы я хотела есть, но запах вареной кукурузы остановил меня. Повиновалась желтому цвету. — Посолить? — Да. И потрясти. «Она несла в руках красивый, беспечный жёлтый початок. Его называют кукурузой, и он почему-то не первым появляется в Петербурге. И этот початок очень отчетливо выделялся на чёрном её плаще, застегнутым до горла. Она несла жёлтый початок! Хороший цвет. Она повернула с проспекта Просвещения в арку и не обернулась» Во дворе, в кустах, похожих на естественный шалаш, стоит лавочка. С нее хорошо смотреть вверх — на свет, который двигается в листьях. Я сняла целлофан, повернула початок горизонтально и откусила. Потом ещё. И ещё, прокручивая его, как колесо. Как горячее солёное солнце. Рядом кто-то зашуршал. Я открыла глаза — мужчина. Никакой бумаги при нём не было. — Чем вы фурфите? — спросила я. — Голодная? — спросил мужчина. — Уже фытая. А чем вы шуршите? *прожевав. — Пойдёте в ресторан? Мужчина кивнул на турецкий ресторан, окна которого прямиком выходят в наш двор. — Я неодета, — честно сказала я. — Я тоже, — признался мужчина. — Отломить кукурузы? — Я сам. Мужчина разломил початок. Некоторые зернышки рассыпались и попадали. Они ярко желтели своей прекрасной правильной формой на зеленой траве. Было красиво. — Ты была в бассейне? — спросил Захар, когда я сняла плащ. — Нет, — сказал Егор, разглядывая меня, — она с работы не успела переодеться. — Поцелуемся? — спросил Захар. Мы поцеловались. — Ты солёная. И пахнешь кукурузой. Посоли мне рот. «Посолить рот» — значит насыпать сахара. Если кто-нибудь когда-нибудь решит изучить мою жизнь и залезет в карманы моего плаща, он подумает, что я работаю с лошадьми: у меня всегда с собой сахар — кусками и в бумажных полосках. Захар любит грызть сахар. И любит, когда его сыплют прямо в рот. — Я так понимаю, ты и накупалась, и наелась, — сказала Наташка. Никто не спросил, где платье. Может, я действительно жила где-то, где можно ходить без воротников. И иногда — без всего, кроме плаща. * — Ты пишешь книгу? — спрашивает Наташка. — Нет. — Главу к ней? — Да. — Напиши лучше книгу про меня. Назови её «Мемуары выдающегося врача». — Книга про врача, которого выдали замуж?

— У Захара глаза цвета ореха, — говорит Егор. — Цвета акации, — говорю, — жёлтые. Захар, придя после садика домой, утыкается пятками мне в бок. Так он согревается и расслабляется. Если я смотрю сериал, он смотрит его со мной. Очень внимательно. — Может, цвета манго, Наташа? — говорит Егор. — Нет, Егор. Они же не оранжевые. — Ну такие, кошачьи. — Ага, точно. Желто-серые. Захар картинно смотрит вдаль, чтобы мы могли получше рассмотреть цвет, и просит кого-то принести мороженое. Он так и говорит: — кто-то принесите мне мороженое! Я не предлагаю, потому что нельзя просто так встать и оставить пятки Захара без своего бока. Некогда объяснять. Похоже на зарядку батарейки в пенале- аккумуляторе, когда она, заряженная, сама выщелкивается из футляра. Кто-то приносит мороженое, Захар кивает мне: — ешь, это тебе. Я люблю пломбир. Я ем. — Кто-то принесите мне ещё мороженое! — кричит Захар. Кто-то ворчит, что надо сразу говорить, а теперь ему, кому-то, бегай туда-сюда несколько раз. Захар ничего не отвечает, он внимательно смотрит сериал. Не глядя, он берет стаканчик. В предварительно надорванной обертке. Но не вынутой. Все кто-то знают, что надо помочь разорвать упаковку, но не снимать, а подавать в ней. Захар сам освободит сладкий брикет из шуршащего плена. — Вкусно? И мне. Захар кивает, будто это он его сделал. Пятки у него уже не такие холодные, значит, батарейка почти зарядилась. Он чуть сильнее упирается в меня, проверяет контакт. Всё в порядке. — Цвет какой теперь? — спрашивает Егор. Я смотрю на Захара. Он щурится, и глаза становятся темнее, будто в них добавили чайной заварки . — Уже не манго, — говорю. — Уже кофе с молоком. — С пломбиром, — уточняет Егор. Захар снова кивает. Это важно, чтобы все кто-ты не ошибались в деталях. — Кто-то принесите салфетку, — говорит он. Кто-то приносит. Захар аккуратно вытирает пальцы. Он всё делает так, будто у него важная работа. Растопырив чистые пальцы, снова утыкается пятками мне в бок. На всякий случай, чтобы не разрядилось раньше времени. — Кто-то молодец, — говорю я. Кто-то скромно молчит. Пятки Захара тёплые — батарейка заряжена. Захар откидывается, и, засыпая, говорит: — Кто-то выключите кино, когда я досмотрю. — А как мы поймём, что ты досмотрел? — спрашивает Егор. Захар не открывает глаз: — Я перестану смотреть.

— Наташа, Наташ, в Мариинске День купца был, ты б видела, красота какая! Там и красавцы, и красавицы, и блины, и вата! И шашлыки, Наташ! — Красота, мам! — Губернатор приехал, Наташ. А там — клумбы насадили, фонари поставили, и барышни с веерами ходят. Всё — старинное, Наташ. — Красота, мам! — И все влюбленные ходили. Там и свадьбы, Наташ, и похороны. Всё было! — Прелесть, мам. — А губернатор уехал, и всё, Наташ. Фонари, клумбы, барышни мигом исчезли! С губернатором. — С клумбами они погорячились, мам. — Молодцы, уделили внимание населению. А похорон не было, Наташ, все только веселились, а ты даже не уточнила подробность, всё, пока

Настоящая трагедия отцов и детей — это не разные взгляды, а когда отец болеет за один футбольный клуб, а дети — за другой. Семейные ценности выдержат всё, кроме одного чужого шарфа, нагло висящего в прихожей.

— Знаешь, Наташа, что озеро Байкал всегда увеличивается? — спрашивает Егор. — Большая вечная вода, — говорит Захар. — А знаете, что воду из океана можно сделать пресной при помощи специальных технологий? — спрашивает Егор. — И пить, — говорит Захар. — Только не из ледников, — говорит Егор. — Некоторые блогеры и одна ютуберша пили и умерли. Там сохранились микробы динозавров, а мы даже с обычными не успеваем. С динозавровыми вообще никто не знает, что делать. — Вот определимся и начнём пить, — говорит Захар. *— Наташ, что они смотрят? Тестировщики доисторической заразы? — Шоу «Кто станет нулевым пациентом». — Смузи «микробы динозавров». — Подписывайся, пока я жив. — У меня есть право вымереть эффектно! — Учебник по естественному отбору! — «Как мы вернулись в пищевую цепочку» — от первого микробьего лица. — Пить или не пить. — Ошибка выжившего! — Реклама инфекционки. Бесплатное поступление, без очереди. — Да хватит! — говорит Егор. — Лучше я вам про Петра I необычное расскажу! — Это царь-государь, — говорит Захар. — Кстати, — говорю я. — Реклама воды с ледников становится сомнительной. — Я бы заранее историю болезни заполнила, — говорит Наташка. Ну, будем!

— Оцените боль в эмалированных вёдрах с водой от одного до пяти, — предлагает невролог (мужицкий дождь, аллилуйя). — Два. На коромысло повесил — руки свободны. — А если точно? — Три. Но не хочу возвращаться за одним ведром. — Я бы назначил антидепрессант. Но нет у вас тоски в глазах. — Простите. Я неправильно болею. — Нет тоски. Н-да. Назначаю госпитализацию. — Думаете, появится? — Куда? Место занято. — А где вы родились? — В Мариинске. — Театральный город, а страдать не умеете. — Не, не, Мария там на перрон вышла. — И? — И снова зашла.

О том, что у меня давление 208, я узнала случайно, проходя мимо. На диспансеризации терапевт в конце приема достал манжету. — Я вызываю карету скорой помощи, — сказал симпатичный докмед. — Со мной всё хорошо! В последнее месяца два я непривычно бодра, энергична, тепла руками и ногами (доктор сказал бы «конечностями») в отличии от привычного 90/60, когда всё вращается, как медленный цикл стиральной машинки, чуть подкруживается голова и слегка не хватает воздуха. Был один симптом, который мне очень понравился — немного горел кончик носа. Это напоминало о первом дне на море, когда белый человек обгорел на солнце лбом, скулами, подбородком, губами и носом. Выдающимися частями, ага. Доктор устроил мини-кастинг на инсульт. Я зажмурила глаза, стиснула зубы, широко улыбнулась и крепко зажала в руке молоток, чтобы он не смог отобрать. Доказала свою состоятельность. — На инсульт не похоже, — сказал он, вглядываясь мне в мозг через зрачки. Но я вас не отпущу. Звоните родственникам. Всем, кого помните. Тем, кого не помните, тоже. Я позвонила Наташке. Через 7 минут у поликлиники выстроился парк конца света. Машина Бэтмена, Такси-5 на случай пробок, санитарный сверхзвуковой вертолет и один кардиолог на самокате, которого никто не ждал. Наташка — единый центр ЧС — заграбастала меня как стратегически важный, но слегка подгоревший объект, и по дороге осуществила мобилизацию ресурсов. Были закуплены тонометр на руку, тонометр на запястье, тонометр «умнее нас всех», таблетки от всего, что может подняться, упасть, внезапно стукнуть, витамины В, ещё одни таблетки, пилюли жевательные, сухие, мокрые, ещё один тонометр на случай, если первые три не алё. Параллельно запустила приложение Мой любовный дневник (зчркнт) «Дневник давления» и записала на обследования в федеральные центры чего-то высокого. Может, космического. — Если что, напиши на моей странице в фейсбуке «Сегодня я не проснулась», — говорю Наташке перед сном. — Напишу «Дорогой дневник, мне не подобрать слов, чтобы описать боль и унижение, которые я испытал сегодня, моя жизнь поломана навсегда». Слышала эту аудидорожку? Нет? А ещё есть «Я своё отбеееегал, отбояааался, отплааакался». Знаешь? Нет? Такая ржака. На всякий случай, прощай.

— Угадай, что я делал, бабочка. — Играл в футбол, Захар. — Как ты это всё узнаёшь? — Волшебное зеркало. Я вижу всё. — Покажи. — Оно волшебное, поэтому невидимое. Не выдавать же ему секрет. От мяча ступни Захара красные до щиколотки, как у гуся. Не понимаю, как можно так отбивать ноги бумажным мячом. Бумажный мяч придумал Егор. Он скатал его из бумаги, поэтому мяч легкий, бесшумный, и им не разобьешь телевизор, как это случилось с предыдущим. Огромный Сони. Одним ударом. — Ничего страшного, сказала я вслух, — блять, сказала про себя. — Мне нравится Роналду, бабочка. Кристиан — Криштиану. — Кристиану. Купишь мне красную футболку, как у него? — Конечно, Захар. И белую. И синюю. — А у Месси какая? — У него — в полосочку. — А хочешь, бабочка, я буду звать тебя Ливерпуль? — Не стоит, Захар. — Тогда возьми это имя с собой на работу. Мы строим с Захаром железную дорогу. Ставим рельсы, на них — паровозики, располагаем деревья, дорожные знаки, съезд, развязку, шлагбаумы, мосты. Хрупкий порядок напоминает мне игры в детскую посудку и детскую мебель с моими дочками, когда они были маленькие. И что-то такое ещё, не успеваю понять, потому что Захар говорит: — А теперь у нас будет землетрясение. — Наташа, Наташ. Вы с Захариком играете? — Мы много построили, мам, а потом он всё разрушил. — Ну и правильно, Наташ. К херам. Я тоже полшкафа вынесла. Не сама, Хохулю попросила. Она любит на улицу выходить, Наташа, Наташ. Всё, пока. Поезда лежат на боку, деревья перевернуты, одинокий знак валяется в угол. — Бабочка, давай снова построим. — Давай. А потом? — Ещё землетрясение. — Зачем ломать, Захар? — Руки у меня не заняты, я ещё не устал!

— Наташа, Наташ, всё. Съездила к отцу на могилки, отдала честь. Яблонька, Наташ, вверх пошла, ты же внизу веточки спилила. — Не я, мам. Я не умею. — Ну балдежники эти, ты им сколько заплатила? Не скажешь? Ой, а камушки какие белые насыпали, Наташ. Так красиво. Их не видно, снега намело по колено. Но всё равно красиво. Памятник салфеткой протёрла, ты покупала, хорошая салфетка. Сколько стоит? — Не скажу, мам. — Не скажешь. Бабинушка на машине меня возила. Я ему привезла 4 конфеты Мишка на севере. Три, Наташ, одну съела. Пастилу привезла, мы с Бабинушкой её съели. Вафельки, печеньки. Минералку в стакан налила. Говорю, — ну вот, всё у тебя хорошо, всё, как ты любишь. Бабинушка спрашивает: «Думаешь, он слышит? А я говорю: «А хер его знает». — Пасху, Наташ, видела на фото? — Ага, мам, красивая. Ты, мам, как-то легко одета. — Ой, я замерзла, Наташ, как сучка. — Грейся, мам. И одевайся теплее. — Да не замёрзла, я, у меня берет. Всё, пока

В госполиклинике кровь берут по записи. У каждого свой номерок, мой – 104 (на телогреечке печать). И этот 104 зашёл ровно в 9:43. Приятный, даже сексуальный, (ну зачем, мы же в поликлинике, и почему не мужской? Маркетологи, миленькие, сделайте, пожалуйста, мужской баритон, хотя бы в банках, почему женщина везде?) голос из транслятора: «Номерок (не номерочек, спасибо), заходите». Заходишь, сдаешь. И всё. А где сакральные «кто последний?», «я только спросить», где давка у кабинета, бабушка, которая «я тут стояла» ещё при СССР? Где больной после операции? Живая очередь? Родственники начмеда? Блатные? Регистраторша, которая всегда «ушла на обед»? Где все!? Что дальше? Чайная зона и кофе-брейк? Водный релакс? Пироженко и просекко? Имитация морского бриза? Плед и цветущая лаванда? Считаю травмой новый опыт, связанный с отсутствием старой травмы. *** За пару дней до приема А а частных медицинских центрах подогревают гель для УЗИ. Даже слизь прошла тренинг по клиентскому сервису и знает, что должна быть тёпленькой и дружелюбной. #не_мазюкают_а_выстраивают_клиентский_путь

— Мы с винишком к вам придем, — сообщает девушка абоненту. — А где живет её свинишка? — шёпотом спрашивает Захар. Недавно Захар сменил обращение ко мне с «бабочки» на «крошку, а позже перешел на «куколку». — Бабочка не превращается в куколку, — объясняет профессор биологии Егор. — Там наоборот. — А что происходит с бабочкой, Егор? — Ну. Она полетает, и потом всё. Конец сезона. На заселении в отель мы с Наташкой записались на все мастер-классы, все тренажеры и все растяжки. Ни разу никуда не пошли. Ели и плавали, плавали и ели. — Наташа, что значит «мамкины пирожки»? — «Мамины пирожочки». Это, Егор, любимчики, которых берегут и холят. — Вы не хольте нас с Захаром. Хольте, но немножко. «Пирожочки» не очень прилично к нам подходят. — Где мама, папа, Егор? — спрашивает Захар, проснувшись. — В комнате рядом. Пойдешь к ним? — Ты пойдешь. А меня — понесёшь. — Они будут заниматься йогой? — Нет, Захар, это коврик для молитвы. — Это красиво, — наблюдает Захар. — А мне нравится иудей, — ввязывается Егор. — Книжечка и кудри. — Встаём и идём нырять, православные. — Егор, ты умеешь читать по-английски? — Да. — Принеси мне espresso. — Это по-латински, Наташа! По-английски — ушел! — Но сначала espresso, Егор. — Захар, что тебе понравилось в загородном аква-комплексе? — Кровать. — А тебе, Егор? — Кулер с газированной водой. *всех нас, конечно, берегут и холят

— Я могу в письме обращаться к научным руководителям «коллеги»? — Нет. Коллеги — это равные, а вы неравны (аспирант, доктор). Для субординации, а это важно в академическом этикете, пишешь «уважаемый и имя-отчество». — Да все уже, отправила им письмо. Но я «дорогие мои» добавила.

Жизнь здесь неспешная, вдумчивая, или это я наделяю её таким состоянием. Можно без смущения смотреть прохожим в глаза, просто так, шагая навстречу. Все они разные, как персонажи фильма, и так заняты своим делом, что разглядывать их можно бесконечно долго. Женщина несет в руках прозрачный пакет с ромашками. Бело-желтыми. Она смотрит куда-то внутрь себя и улыбается неуловимо. Может, вспомнила приятное. Мужчина остановился зажечь сигарету, прикрывая рукой пламя от ветра. В его сгорбленной спине — вся усталость дня. Он курит и собирается с мыслями. Отмеряет паузу, прежде чем пойти домой или в другое место, требующее сил. Парень в наушниках не слышит улицы, ритм его шагов отбивает только внутреннюю музыку. Девушка с рыжими волосами замедлилась у витрины кафе, решая сложную задачу на экране телефона. Стайка громко смеющихся подростков с обрывками фраз в воздухе. Краткий торнадо, после которого воздух несколько секунд вибрирует тишиной. Они мелькают и исчезают. Люди, трамваи, птицы. Можно закрыть глаза и оставить рисунок на сетчатке, как наспех снятые кадры. В тишине, заваренной на гуле шагов, рёве двигателей, обрывках музыки и случайных словах, возникает странное чувство. Мы не знакомы, я их больше не увижу. Но мы как-то связаны. Ничего особенного, просто так получается.

Краткий курс выживания для коллеги зумера. Забудь всё, чему тебя учили. Здесь другие правила. Добро пожаловать в зум-ленд. 1. Тайминг — это условность. Опоздать на час — не опоздать. Это «перезагрузка эмоционального интеллекта». Пока ты нервно смотришь на часы, твой зумер оплакивает в кроватке распавшиеся отношения, его мутит от вчерашнего поке, или бариста недолил в стакан 0.3 мл овсяного молока. Это не опоздание. Это — многофакторный кризис личности, который имеет приоритет. 2. Дресс-код? Не-а, не слышали. Официальная встреча с партнерами? Идеальный повод надеть драную юбку и топ, демонстрирующий прекрасный пупок. На замечание «Иди, переоденься» ты получаешь искреннее, неподдельное недоумение: «А чо такого? Я так и диплом защищала». И ты понимаешь, что спор бесполезен. Пупок, в конце концов, тоже хочет дышать. 3. Зрительный контакт — пережиток прошлого. Смотреть в глаза во время разговора — моветон. Настоящий зумер смотрит куда-то в район твоего уха, в окно или в бездну, что зияет прямо за твоей спиной. Не принимай это на свой счет. Возможно, за тобой действительно бездна, и только он ее видит. Будь благодарен за это предупреждение. 4. Эмоциональные качели — наш ежедневный ритуал. Фраза «Я не могу делать два дела одновременно, вы меня запутали, они неправильные, вообще какие-та» будет звучать в среднем 7 раз в день. Это не признак личной драмы. Это стандартная процедура обслуживания души, как перезагрузка роутера. Отнесись с пониманием. Предложи чай. Или просто отойди. 5. Принцип полного обнуления. Они закрывают за собой дверь, уходя с работы, и их мозг полностью отключается. До следующего утра не существует дедлайнов, чатов и твоих сообщений. Они в анабиозе. Это не безалаберность, а высшая форма цифровой гигиены. Тебе есть чему поучиться. В общем, работа с зумерами — это как воспитывать котенка, который считает себя главным в доме. Сложно, непредсказуемо, но чертовски весело. Просто прими это.

— Почему в жизни столько боли, Наташа!? — Это цена, которую мы платим за жизнь, Егор. — Почему меня бьет Захар, а платить должен я!? — Я тебя защищаю, бабочка. — А я охраняю, Наташа. — Захар, Егор, от чего? — От зомби! *в соседней квартире включают дрель. Оба секьюрити запрыгивают мне за спину, прячутся